Часть 1

Впрочем, как вам известно, теория допускает существование бесчисленного множества вселенных. Бесконечная вереница вероятностей и исходов, ведущих к самым разным последствиям. Эти миры могут обладать совершенно иными свойствами, законами физики и константами. О них нам, скорее всего, не суждено узнать никогда. Хотя отрицать прирожденную тягу человека к вседержителю и всезнанию было бы ложью; равно как и утверждать, будто мы никогда не обретем возможности влиять на судьбу. На то она и неподвластная стезя – вероятность. Сможем мы или нет – вопрос иной. Но вот в чем главная загвоздка: гуманно ли это, этично ли? Я более склонен считать, что нет. Однако мы с вами всё равно посмотрим. Как там, в иной реальности, в «другом» варианте? Вечер в квартире, где-то середина октября... За окном густой туман, мороз, а в воздухе – яркий, химозный запах клубничной жвачки. И Ким, и Гарри поступили в один университет. У Кима всё сошлось ещё заранее: льгота, сильное портфолио, высокие баллы. Для него это был выверенный, абсолютный в своем свершении план, не допускавший иного исхода. Он знал, что поступит, иначе ведь и быть не могло. И поступив, что-то в нем изменилось. Нет, не произошло какого-то резкого, внезапного взросления, о котором с лёгким тщеславием твердили тому друзья постарше. Но что-то точно изменилось. Стало проще – он отстал от себя. Перфекционизм, подкрепляемый низкой подростковой самооценкой, недостатком ласки, любви, признания – выровнялся, утих; сформировав железную дисциплину, но уже не во вред ему самому. Стало проще, и наконец-то захотелось жить – чувствовать и проживать. Даже сомнительные авантюры оказались на удивление приятны. Теперь на улицу нельзя было выйти без пачки неразумно оверпрайсной «Parliament aqua blue», без купленной на авито армейской зажигалки, без укороченной дублёнки из натуральной кожи... И, конечно, без поцелуя на прощание. Он не старался быть "крутым" просто чтобы быть. Не курил в компании ради беседы, не кичился нишевыми интересами, не хвастался дорогой, подчас дерзкой одеждой. Ни у кого не спрашивал советов, не искал разрешений и не действовал себе в убыток. В тот год по-настоящему родился Ким Кицураги — самодостаточный, профессиональный, человечный, но достаточно мудрый, чтобы охранять свои границы. Его "крутизна" не нуждалась в подтверждении — лишь в источнике света и наблюдателе, коим являлся он сам. ...Ну или же в Гарри. Единственный, чье мнение могло как раньше неожиданно ранить, сильно обрадовать, взбудоражить или расслабить. Во многом эта метаморфоза произошла благодаря ему. Каким-то непостижимым, метафизическим образом они обменялись чертами: Ким стал мягче к себе и спокойнее, Гарри – строже и ответственнее. Дюбуа стал для Кима главной и самой первой авантюрой – без которой жизнь уже была немыслима. Да и не хотелось. Ким снял студию на окраине города, в доме не новом, но вполне приличном. Он не поленился оформить документы, и теперь аренду за него как за сироту оплачивало государство. А поскольку Гарри жил с роднёй, встречались они чаще всего именно у Кима. Гарри лежал на животе, раскинувшись звездой насколько позволяло пространство, и яростно жевал жвачку. Перед ним был раскрыт потрёпанный учебник гражданского права, страницы которого, казалось, впитали немало слёз. Гарри нервничал по-настоящему, он заботился о результате. Самооценка, не привыкшая к оценкам выше «тройки» или «четвёрки», упорно отказывалась верить, что на сей раз он действительно знает материал. И ему самому вновь и вновь, от повторения к повторению, казалось, что на семинаре он всё начисто забудет и опозорится. Ким лежал и курил, аккуратно стряхивая пепел в пустую банку из-под кукурузы «Bonduelle», стоявшую у изголовья. Киму было наплевать; он не переживал и не метался – впрочем, как и бо́льшую часть времени теперь. Он знал материал – выучил всё ещё три дня назад. Да и если бы что-то пошло не так – что с того? Сдать и забыть. Но сейчас он слушал чрезвычайно внимательно. Важно было не право, а умилительные старания Гарри. – Нет, слушай, погоди, – Гарри махнул рукой, едва не опрокинув банку с окурками. – Я тебе сейчас так объясню, что мы оба запомним! Сам только вчера с трудом въехал, но тут логика есть, правда! Гарри перевернулся на бок, лицом к стене, чтобы видеть конспект, но спиной к Киму. Жвачка звонко щёлкнула. – Смотри, есть обязательство, – начал он, водя пальцем по строчкам. – Допустим, я тебе должен сотню – это правоотношение. У меня обязанность отдать деньги, у тебя право их получить. Всё просто, да? Ким молча кивнул, хотя Гарри этого не видел. Он затянулся, выпуская тонкую струйку дыма в потолок. В нём кипело странное, ещё не до конца привычное, но безумно приятное чувство – смесь какого-то удовлетворённого спокойствия и интенсивного, до мурашек, желания прижаться, понежиться, приласкать. – Так вот, как это обязательство может прекратиться... – Гарри почесал затылок, взъерошив и без того торчащие волосы. – Первое – исполнение. Я тебе отдал сотку. Должен был – сделал. – Надлежащее исполнение, – тихо поправил Ким, скорее по привычке. – Ну да, да, надлежащее! Не фальшивыми купюрами и не борзыми щенками, – фыркнул Гарри и тут же снова нахмурился. – Дальше хитрее. Зачёт... Вот тут у меня мозг чётко информацию не обработал... Короче... Я тебе должен сотку, но ты мне, допустим, вчера за что-то не отдал пятьсот... Гарри замолчал, завис. Теория не поддавалась, а аналогии не всегда выходили удачными. Повисла неловкая тишина, лишь с улицы доносились приглушённые звуки. Ким потушил сигарету о дно банки. Медленно, плавно, он придвинулся ближе. Его всегда тянуло к Гарри, как магнитом, но каждый раз приходилось переступать через внутренний барьер, через страх показаться навязчивым, неуместным. Но здесь, в полумраке, в его квартире – всё было можно. Он прижался грудью к широкой, тёплой спине Гарри, обнял его одной рукой поперёк груди. – И мы, ну... – Гарри сбился, почувствовав вес чужого тела и тёплое дыхание у себя за ухом. – Можем сесть и сказать: «Давай зачтем мою сотку против твоих пятисот». И у тебя теперь я должен только четыреста. Взаимные... однородные требования... Типа, что-то в этом роде. Ким уткнулся носом в шею Гарри, туда, где волосы начинали расти, образуя мягкий пушок. Он осторожно, почти невесомо коснулся губами тёплой кожи. Гарри замер на полуслове. Попытался продолжить мысль об однородности требований, но... – Всё хорошо, не отвлекайся. Я тебя слушаю. Пока... неплохо получается, – прошептал Ким ему в затылок. Голос его был ровным, но рука на груди Гарри сжалась чуть крепче, выдавая, как сильно ему порою нужны эти небольшие глупости. Гарри почувствовал, как загорелось лицо, спина вспотела... Мысли о Гражданском кодексе рассыпались, словно карточный домик. Он был полностью поглощён тем, как мягкие прохладные губы коснулись его шеи, оставив влажный след. Тем, как крепко, с какой искренней нуждой его стиснули в объятиях. К нему хотели прикасаться просто так – не из жалости, а по личному желанию. И вот уже Дебуа открыл рот, чтобы сказать что-то о «сроке исполнения»... Выдать вышло лишь невнятное мычание. И Ким почувствовал, как Гарри поплыл. Он едва заметно улыбнулся – ехидно, так, как улыбался в редкие мгновения, когда чувствовал себя хозяином положения. Приподнял голову, всё ещё не размыкая объятий, и закончил фразу за него. Спокойно, чётко; как будто невзначай. Но с какой-то личной гордостью, словно читал лекцию. – Для зачёта достаточно заявления одной стороны. Требования должны быть встречными, однородными, и срок их исполнения должен уже наступить. Или же срок не указан вовсе. Гарри выдохнул, окончательно сдаваясь, и откинул голову назад, на плечо Кима. – Ты гений, Ким, – пробормотал он, закрывая глаза. «А кто же ещё?» – промелькнуло самодовольно у Кицураги. Вслух он ничего не ответил, только снова уткнулся лицом в его шею, пряча довольную улыбку в чужих волосах. Дебуа не мог в ответ сдержать свой порыв увидеть его выражение. Рассмотреть в обычно строгом, педантичном, даже напряжённом лице изменения, причиной который стал он. Гарри, разрушая мимолётный покой, провернулся в объятиях. Лицо Кима действительно сияло. Он был абсолютно расслаблен, удовлетворен и удивительно беззаботен. Во взгляде читалось ясна – мысли его прозрачны, а голова пуста. В ней только примитивные, пьянящие окситоцин, серотонин... – Ты чего такой... – Гарри замялся, подбирая слово, и ткнулся носом в острое плечо. – Прям весь светишься. Ким чуть слышно хмыкнул, устраиваясь удобнее. Он перевернулся на спину, закинув одну руку за голову, и принялся задумчиво рассматривать трещину на побелке потолка. – Конечно, я счастлив, – просто ответил он. – У меня есть всё, чего я хотел. Тишина, стабильность, свое жилье, четкий план на будущее. Ты, в конце концов. Гарри стало неловко от этой прямоты. Ему всегда казалось, что счастье – это что-то громкое, масштабное, очевидное. То, что пропустить нельзя, чью значимость нельзя преуменьшить. Что-то очень далекое, невозможно дорогое и недостижимое. Абсолютное счастье – это что-то, с чем он никогда в лицо не сталкивался. Ну или считал так. В его жизненной позиции это было точно не бездельем на казенном матрасе с медленно но верно жиреющим неудачником, который ссытся кипятком с женоподобных музыкантов, стрижется как последний долбоеб, а за свои гордые восемнадцать годиков за ручку держал разве что маму, когда в четыре года переходил большой перекресток в центре города. – Низкие же у тебя стандарты, Ким, – буркнул тот себе под нос, – Прямо скажем – плинтус. Рука Кима, до этого перебиравшая складки одеяла, замерла, и он медленно повернул голову в его сторону. Теперь он смотрел в упор, и даже в полутьме Гарри почувствовал этот взгляд – немного усталый, но безжалостно точный. Ким вырос раньше чем он, по многим причинам, и к данной секунде уже был научен здоровому отношению к себе и к жизни. – Значит, ты себя совсем не ценишь, Гарри, – тихо произнес Ким. – И, получается, не ценишь мой выбор. Считаешь, что я мог выбрать что-то... плохое? Гарри растерялся. Логика Кима железна. Спорить с ним значило неизбежно опозориться и испортить всем настроение. – Ценю, – поспешно, немного виновато отозвался он. – Кого? – тут же уточнил Ким. – Твой выбор. У тебя всегда вкус был... ну, этот. Безупречный. – Да ну, обычный вкус у меня. Неплохой, но обычный, – без грамма тоски за свой примитивизм прокомментировал он, – Так а себя ты ценишь? Гарри тут же открыл рот, чтобы отшутиться, но слова застряли в горле. Врать, а тем более врать Киму – очень не хотелось. Лгать сейчас, в такой искренний, даже нежный момент было бы грязно. А сказать правду – что он чувствует себя самозванцем, предателем, случайно занявшим чьё-то место в университете и в жизни Кицураги – было чересчур честно. Ответа не последовало. В тишине было слышно, как за стеной кто-то двигает мебель. Гарри выдавил из себя улыбку – кривую, жалкую, извиняющуюся за своё существование. Он ждал, что Ким вздохнет, закатит глаза на это детское представление, отвернется или начнет читать нотации о важности бережного отношения к себе. Он скользнул вниз по простыне, чтобы сравнять их лица, и провел ладонью по волосам Гарри – от лба к затылку, жестким, но бережным движением, словно приглаживая взъерошенную дворняжку. Его губы тронула едва заметная, безмятежная улыбка. В этом жесте было столько понимания, участия, что невольно начинало как-то пощипывать в носу... «Я знаю, – говорила эта рука. – Я знаю, что ты дурачье, но уверен – ты поумнеешь. Я дождусь этого». Гарри почувствовал, как внутри рывками, медленно разжимается напряжение; как изнеможденно, чуть подрагивая, опускаются его веки. Стало до тяжести в голове спокойно, и он, раскованный жестом, потянулся навстречу. Их губы встретились, и, вопреки всем ожиданиям, в этом не было ни грамма кинематографической красоты. Носы столкнулись, Гарри случайно навалился локтем на ребра Кима, заставив того тихо охнуть, но никто не отстранился. Наоборот, Ким, еще прочнее убедившись в своих намерениях, чуть изменил угол наклона головы, и поцелуй стал глубже, мокрее, потерял всякую стерильность. Гарри не успевал, его губы были слишком мягкими, расслабленными, он податливо позволял делать с собой что угодно, отвечая невпопад, иногда задевая языком его зубы. Ким вел себя так, будто голодал по прикосновению годами. Он всецело впивался в эту связь, всем своим телом, сознанием желая впитать этот момент. Его рука на затылке Гарри резко, почти нервно, сжалась в кулак, дернув за собою пряди. Он прижимал Гарри к себе не ласково, а требовательно, словно пытаясь вдавить его в матрас. В этом была не только нежность, но и какая-то отчаянная жадность. Гарри издал странный звук – полустон, полухрип, сам испугавшись его громкости в затишье комнаты. Его собственные ладони, крупные и тяжелые, бестолково елозили по спине парня, сминая тонкую ткань футболки. Он хотел прижаться ближе, с таким же ярым упрямством, но просто боялся его сломать. Ему без малого казалось, что вот крепко, с искренним желанием он сомкнет руки вокруг Кима – так в нем что-то в хрустнет, тот визгнет, даст ему пощечину и уйдет. Между тем сам Ким не останавливался. Румянец расползся от ушей до щек, и он вновь накрыл рот Дебуа своим, уже настойчивее, грубее. Язык Кима толкнулся внутрь уверенно, и Гарри почувствовал, как по всему телу, прошла горячая, тягучая волна. В кончиках пальцев закололо, словно от слабого электрического заряда, а кровь отлила от головы, сосредоточившись где-то внизу. Они начали возиться. Гарри попытался сдвинуть ногу, но запутался в одеяле. Колено Кима оказалось между бедер Гарри, и это случайное трение грубой джинсовой ткани о ткань вызвало у обоих такую острую вспышку ощущений, что Гарри невольно дернулся, выгнувшись дугой. Это то, о чем они оба думали долго, вопреки крепкой платонической связи, вопреки долгой дружбе, все же – физиология брала верх над разумом. Рука Кима, подрагивая, скользнула с плеча Гарри вниз. По груди, по животу, и к ремню. Пальцы были жутко холодными и вел невесомо – кончиками пальцем. Гарри задержал дыхание, вжавшись затылком в подушку. Он смотрел в потолок расфокусированным взглядом, чувствуя, как собственный пульс отдается четким ритмом в его ушах. Ему было невероятно страшно, в первую очередь – от неизвестности. А от этого страха мысли уходили куда-то совсем далеко, сбивая весь настрой. – Ну... – Ким замер на секунду, его ладонь лежала поверх пряжки ремня Гарри, – ...Ну что? – прозвучало сдавленно, почти пискляво, умоляюще. Слова давались тяжело. Слюна заливала рот, так, что он чувствовал – ещё немного и просто ею поперхнется и раскашляется. Он нервно сглотнул, неловко переводя вес на одну руку, чтобы другой смахнуть пот с редкой челки. Уже постепенно темнело, и свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь тонкие занавески комнаты, очерчивал мельчайшие пылинки в воздухе, подсвечивал лицо Кицураги, делая его ещё более графичным, утонченным, делая его скулы острее, а во взгляде отливая мягким золотом. Раздевались они мучительно и суетливо. Мешало всё: тесное пространство кровати, сбившиеся простыни, волнение. Гарри, ловкий в своей манере – сейчас путался в собственных штанинах. Пряжка ремня на джинсах звякнула неожиданно громко, звук заставил их обоих вздрогнуть. Ким, обычно справляющийся с любой мелкой моторикой – не мог расстегнуть пуговицу. Гарри же, заметив это, самоуверенно возжелал помочь, но его руки, тяжелые и непослушные, тоже не справились. Дурацкая пауза. Ну вот и всё, сейчас на этом все закончится. – Да сука, – выдохнул Ким сквозь зубы. В этом слове было больше досады на самого себя, на свое несовершенство, чем злости. И вот наконец, джинсы поддались. Гарри послушно приподнял бедра, чувствуя себя неуклюжей грудой мяса, пока Ким, сжав губы в тонкую линию, стягивал с него одежду. В мгновения воздух в квартире показался ледяным, по коже прошел неприятный холодок, волосы на руках встали дыбом. Он смотрел на происходящее не отрываясь. Ким выпрямился, стягивая через голову свою футболку. На худощавом, жилистом теле, ребра проступали под желтоватой кожей заметной лесенкой, ключицы казались способными порезать. На плече виднелся старый шрам – светлый, почти перламутровый. Он казался Гарри чем-то до жути хрупким и монументальным одновременно. Статуэткой, которую страшно держать в руках, но невозможно оторваться, отпустить поставить обратно на полку. Ким по жизни был воплощением стоицизма. Тонкой, острой, несгибаемой металлической спицей. Идеальным. Гарри, немного эгоистично полагал, что за него вновь все решат, что всё получится "Само собой", "Как пойдет". Но не случалось. Уши молодого педанта не меняли своего ярко-красного цвета. Нагой, он вдруг стал как прежде, как раньше по-юношески уязвимым, ранимым. Вся приобретенная, нажитая уверенность осталась там – в одежде, где-то на полу возле кровати. Это было его искреннее, реальное "Я", и было очень трогательно, до боли знакомо и радостно его наблюдать. Гарри было приятно знать, что его самый близкий человек на стал каким-то новым – не изменился. Вырос, но остался прежним. Он снял очки, потянулся, и лёгким движением сложил их в открытый футляр на тумбочке – даже сейчас, когда его трясло от адреналина, он не мог изменить привычке. Без стекол лицо его стало беззащитно, глаза слегка сощурились, пытаясь сфокусироваться на Гарри. Плевать на нескладность, на шрамы от детских падений, на острую, почти женскую линию тазовых костей. Формально обнаженным он был уж точно не впервые. Его тревожил, раздевал только взгляд – томный, тяжелый. Трепетный, восхищённый, безусловно любящий. Он двинулся вперед, колени утонули в мягком матрасе, пружины кровати жалобно скрипнули. Ким перекинул ногу через бедра Гарри, устраиваясь сверху. Это было странно, непривычно. Вес чужого тела, горячая кожа к коже, острые коленки, упирающиеся в бока. Гарри лежал, боясь пошевелиться. Он смотрел снизу вверх на Кима, который уперевшись ладонями в его грудь, неловко ловил его взгляд в ответ. Кицураги был напряжен, как струна – явно прокручивал в голове какой-то план, схему действий, пытаясь контролировать хаос, но природа брала свое. — Гарри?, — позвал он шепотом, словно проверяя, здесь ли тот еще. — Я здесь, Ким, я тут. Ким наклонился, и их губы снова встретились, но теперь в этом не было спешки. Было тягучее, влажное соприкосновение. Ким терся о него бедрами, медленно, неумело, и каждое движение вызывало вспышки электричества внизу живота. Ткань стала невыносимой преградой, а когда они избавились и от нее, реальность ударила по нервам с новой силой. Вид обнаженного Кима, сидящего на нем верхом, выбил из Гарри весь воздух. Он был прекрасен в этом полумраке, с чуть склоненной головой и румянцем, пятнами проступившим на шее и груди. Ким потянулся к тумбочке, где стоял тюбик – он подготовился, он все-таки *думал* об этом, планировал, и от осознания этого факта Гарри накрыло волной нежности и острого возбуждения. Прикосновение холодной субстанции, а затем пальцев Кима заставило Гарри судорожно втянуть воздух сквозь зубы. Он выгнулся, вжимаясь затылком в подушку. — Не дергайся, — скомандовал Ким шепотом, но голос его дрожал. — Дай мне... дай мне самому. Ким приподнялся на коленях. Он был сосредоточен до предела, на лбу выступила испарина. Он пытался сделать все правильно, технично, чтобы не было больно, чтобы не облажаться. Гарри видел, как ему страшно. Когда началось само действие, романтика уступила место физиологии. Это было, мягко сказать, трудно. Тесно, неудобно. Ким морщился, закусывая губу до белизны, его дыхание сбилось на рваный ритм. Он опускался медленно, осторожно, осторожно покачивая бедрами, пытаясь привыкнуть к ощущению, проверяя свои границы. Страх постепенно начал отступать, уступая место чему-то темному, древнему и очень сильному. Гарри лежал под ним, распятый собственными ощущениями. Сконцентрироваться на чем-то было сложно, ему лишь хотелось схватить Кима за бедра, помочь, с силой дернуться навстречу, но он видел напряженное лицо напротив – сознательная часть его боялась причинить дискомфорт. Он терпел, пересиливая себя, лишь только гладил широкими ладонями бока Кима, чувствуя, как под кожей ходят мышцы. — Ким... если больно, мы можем... — начал Гарри хрипло. — Нет, — тихо, но серьезно отрезал тот, впиваясь пальцами ему в плечи. Он замер на секунду, привыкая. Взгляд Кима, затуманенный, влажный, встретился с взглядом Гарри. В нем было столько откровенности, сколько они не позволяли себе за все годы дружбы. Сейчас он был просто парнем, который впервые в жизни отдавал себя кому-то другому. Ким сделал первый, пробный толчок. Крупный, но медленный, тягучий. Гарри шумно выдохнул, запрокидывая голову, ощущение тепла, тесноты и нереальности происходящего накрыло их обоих. Ким еле слышно, почти жалобно простонал, и этот тихий, задушенный стон стал для Гарри сигналом – или, скорее, разрешением. Разрешением двигаться, существовать в этом моменте не как наблюдатель, а как участник. Ким двигался рвано, всё ещё пытаясь подчинить процесс какой-то внутренней логике, которой здесь не было и быть не могло. Он то замирал, пережидая волну слишком острых ощущений, то ускорялся, прикрывая веки. Его лицо, обычно бесстрастное, было искажено сложной гримасой: брови сдвинуты к переносице, на виске пульсирует венка, а губы приоткрыты, обнажая блестящие зубы. Гарри чувствовал, как с каждым движением Кима внутри него самого натягивается невидимый канат. Мысли плыли и неловкость исчезала, оставляя после себя лёгкий флёр нервной воодушевленности. Острое, интенсивное возбуждение, нарастая, вытесняло все условности. Ладони Гарри, до этого нерешительно лежавшие на талии Кима, сжались крепче, фиксируя, направляя. Кожа под пальцами была горячей и липкой, и сжимая ее чуть сильнее, отчётливо прощупывался каждый позвонок, когда Ким выгибался назад. – Ким, – снова позвал Гарри, но голос потонул в скрипе старых пружин. Ким не ответил. Он, кажется, вообще перестал воспринимать внешние раздражители. Удовольствие приходило не сразу, оно пробивалось сквозь дискомфорт и стеснение тупыми, тяжелыми толчками, накапливаясь где-то в паху и разливаясь свинцовой тяжестью по ногам. Постепенно они нащупали ритм, и Ким начал двигаться плавнее, амплитуда стала короче, но резче. Каждый раз, когда он опускался, Гарри непроизвольно подавался навстречу бедрами. В его взгляде теперь не было узнавания – только чистая, животная нужда и немой вопрос: «Ты чувствуешь то же самое?». – Боже, – выдохнул Ким, и это слово сорвалось с его губ, он наклонился ниже, на предплечья, уходя глубже и почти падая на Гарри, не в силах больше держать спину прямо. Грудные клетки соприкоснулись, сердца колотились вразнобой. Гарри ощущал, как острое плечо Кима врезается ему в подбородок, как жесткие волосы мажут по щеке, но это приносило какое-то извращенное удовольствие. Ему нравилось ощущать вес Кима, его угловатость, жесткость, неидеальность. Это был не идеализированный, эфемерный образ из его головы, не извращённая мечта. Но хотел ли Дебуа когда-нибудь кого-то так же сильно, как хотел сейчас Кима? Любил ли он кого-то также страстно, как любил его? Вряд-ли. Гарри высвободил одну руку и зарылся пятерней в мокрые волосы на затылке Кима, притягивая его лицо к себе. Поцелуй вышел смазанным, они просто тыкались друг в друга влажными ртами, жадно глотая чужое дыхание. Язык Гарри сплетался с языком Кима, и это сладковатый, терпкий вкус – вкус табака, холодка жвачки, пьянил сильнее любого самого крепкого алкоголя, который Гарри пил, самого жёсткого наркотика, которого он пробовал. Напряжение внизу живота скручивалось в тугой, горячий узел. Движения Кима стали хаотичными, он потерял остатки выдержки, начиная просто ерзать, тереться, ища ту единственную точку, тот угол, который принесет разрядку. Гарри слышал его прерывистое дыхание прямо у себя в ухе – сиплое, со свистом на выдохе. Он чувствовал, как его накрывает с головой. Весь мир сузился до пятна света на потолке, скрипа кровати. Он перестал бояться сделать больно, перестал думать о том, как он выглядит, просто подхватил бедра Кима, направляя его движения ускоряя темп. Терпеть это сладкое, тягучее давление стало уже физически невозможно. Осталась только судорожная, сбитая спешка, попытка догнать убегающее ощущение, ухватить его за хвост. Напряжение сгущалось, и Гарри жутко хотелось помочь, подтолкнуть, но страх сбить Кима был сильнее, а потому тот просто резко, сильно вскинул бедра навстречу. Этот толчок стал последней каплей. Ким дернулся, выгнувшись назад дугой, словно через него пропустили ток. Его рот открылся в беззвучном крике, глаза закатились, и пальцы, до сжимавшие плечи Гарри, соскользнули, царапнув кожу короткими ногтями. Гарри почувствовал, как мышцы Кима сжались вокруг него судорожным кольцом, и в мгновения его, от зрелища, накрыло самого. В глазах поплыло, пошли звёздочки, и это чувство окончательно вырвало его из реальности. Несколько секунд они были неподвижны, каждый полностью заворожённый полнотой собственных впечатлений, как эмоциональных, так и телесных. Но постепенно впечатления остывали, как и настрой, в считаные секунды спадал на нет. И вот, Гарри уже отчётливо ощущает, как по лицу течет пот, щекоча гладко бритую кожу. Сознание проясняется, туман сходит, мозг начинает работать рациональнее, логичнее. Слышится шум пьяных с улицы, рев чьей-то старенькой девятки, шелест листвы на ветру, раздражающее тиканье часов на стене. Глубокий вдох носом... Чувствуются запахи – к табаку и пыли примешался густой, резкий, ни с чем не сравнимый запах сырости, секса, мужского тела. Кицураги сгорбился, склонил голову, недолго приходя в себя. — Господи... — глухо пробормотал Гарри, чувствуя, как возвращается способность говорить, хоть язык и казался ватным. Он поднял руку и неуверенно, с какой-то новой, робкой лаской погладил Кима по плечу. А Ким верный своей натуре, возвращаясь к былой серьезности, шевельнулся, пытаясь приподняться, опереться на локти, но руки дрожали и не слушались. — Я... мне нужно... — голос Кима был хриплым, сорванным, в какой-то мере даже вызывающим жалость. Это был невероятный, для первого раза потрясающий опыт, но осознание произошедшего доставляло некоторый дискомфорт и неуверенность. Ким был критичен к себе даже в таких вещах. Просто в обычное время это было тяжело заметить. Он попытался слезть. Получилось плохо. Простыня сбилась комком, ноги скользили. Между ними было мокро и липко, и это ощущение – сугубо физиологическое, не романтичное – усилило его растерянность. Его движения были неуклюжими, вялыми, ноги дрожали и не слушались, когда он встал на холодный линолеум. – Осторожнее там, – Гарри приподнялся на локтях, готовый подхватить, но Ким чуть раздражённо махнул рукой, мол, справлюсь. – Не веди себя так, будто вставил в меня не член, а шпагу. Я живой. К сожалению Гарри поднял брови, и развел руки, изображая полное негодование. А где няшные обнимашки-целовашки? – Ну, чё ты, не злися! – воскликнул тот, непривычно громко, – И вообще ты сам предложил... А я опять в чем-то виноват. – Почти про себя, но всё же слышимо прошептал тот. – Всё, хватит, помолчи, – Чувствуя забаву со своего же раздражения, Ким непроизвольно улыбнулся, – Я с тобой когда-нибудь поседею. – Боюсь, мы все когда-нибудь поседеем. Главное чтобы вместе.