Часть 1

                  Ещё день назад он думал, что нашёл свою смерть в этом лесу. Глупую смерть вблизи от дома. Что судьба ему теперь замёрзнуть среди сугробов, не исполнив обета. Холодный снег оцарапал щёку, когда он упал, изнурённый настолько, что не осталось сил даже ползти вперёд. Потом щека онемела от холода, и он повернулся на спину, широко раскрытыми глазами глядя в ночное небо. Помощи ждать было неоткуда. Он последним усилием подтянул к себе меч, прижал холодную рукоять к груди, где всё тише билось сердце.       Звёздное небо опрокинутым ковшом лежало на заснеженных верхушках чёрных вековых елей, а потом звёзды замельтешили перед его глазами, просыпались из ковша на лицо и руки.       Это снег?       Холод пронизывал его тело, или это сама смерть ледяными пальцами заползла под одежду, отнимая остатки тепла?       Прощай, матушка, не видать тебе больше непутёвого сына. Прости, Всемогущий, не тому ты отдал свой меч.       Он закрыл глаза, погружаясь в дремоту и не рассчитывая открыть их вновь. ***       Первое, что Изуку почувствовал, когда проснулся, — это движение. С трудом разлепив смёрзшиеся ресницы, он понял, что лежит на наспех связанной волокуше из елового лапника и его куда-то тащат по снегу. Тёмные ветви кустов и стволы деревьев бежали мимо, снег весело скрипел, утренний мороз щипал за нос и щёки. Изуку был завёрнут в свой плащ — шерстяной, зелёный и совсем новый, третьего дня купленный на рынке в Мусутафу, но оказавшийся слишком тонким и неудобным для зимнего путешествия по лесу. Купи он вместо него ту куртку из валяной шерсти — горя бы не знал, да хотелось после года странствий вернуться к матери в подобающем герою плаще. Изуку криво усмехнулся уголками потрескавшихся губ — и вспомнить-то теперь смешно, какой ребяческий поступок!       Поверх его собственного плаща на него был наброшен ещё один, тоже шерстяной, но тяжёлый, толстый, алого цвета и богато отделанный мехом по вороту. Густой длинный мех приятно щекотал лицо и пах овцой, словно Изуку заснул дома в хлеву. Воспоминания о доме были тёплыми и уютными, как и этот плащ, и Изуку заснул было снова, как вдруг чуть не подскочил от пронзившей его ужасной мысли:       Меч!       Он дёрнулся так, что свалился бы с волокуши, если бы не толстая верёвка надёжно удерживающая его на ней. Меч тут же обнаружился рядом, примотанный к его телу всё той же верёвкой. Изуку нахмурился. Конечно, нашедший его в лесу человек не смог забрать меч и пришлось тащить их вместе, но связывать-то зачем? Только ли для того, чтобы он не выпал по дороге? Он попытался повернуть голову чтобы посмотреть на того, кто так быстро тащил его по снегу, словно он с мечом и не весил ничего, но увидел только ели в снежных шапках, да утреннее голубое небо, проглядывающее сквозь разлапистые ветви.       Волокуша резко остановилась, и у самого лица Изуку возникли широкие снегоступы, накрепко привязанные к тяжёлым сапогам с меховой оторочкой. Снегоступы были не похожи на те, что мастерили в его деревне — шире, но короче, и плетение другое, он приметил это и поднял глаза, собираясь поблагодарить своего спасителя, да так и замер с открытым ртом.       Из огня да в полымя, — обречённо подумал Изуку.       Молодой мужчина смотрел на него сверху вниз. Злые глаза цвета крови щурились, будто оценивая, светлые волосы торчали в разные стороны репейными колючками, шерстяная рубаха — серая, с замысловатым узором, не сходящаяся на широкой груди на столько, что казалось вот-вот лопнет крепкий кожаный шнур — была такой короткой, что не прикрывала рёбра. Впрочем, не похоже было, будто парень мёрз — словно в насмешку над морозом он обернул вокруг бёдер густой мех горной овцы, спускающийся сзади почти до колен, и оголённая кожа между мехом и рубахой совсем не казалась синюшной от холода. На поясе его висел короткий меч — или длинный нож — Изуку было не видно снизу.       Варвар, как пить дать!       Свирепый взгляд, по-звериному приподнятая верхняя губа, обнажившая крепкие белые зубы в неприятном выжидающем оскале. И что только делает в этих краях? Догадаться бы раньше, что его спас не простой охотник, да хотя бы по этому кроваво-красному плащу!       Но и догадайся он раньше — что бы мог изменить?       Варвар прорычал что-то на своём грубом языке и раздосадовано плюнул в снег.       Изуку понял, что невежливо пялится на своего спасителя и произнёс учтиво, ведь матушка всегда учила его разговаривать с незнакомцами учтиво, даже если это варвар:       — Благодарю за моё спасение, о благородный воин, если позволите, я хотел бы продолжить свой путь, в долину моих предков.       Он сомневался, что варвар знает язык этой страны, и тот действительно некоторое время смотрел на него, словно раздумывал, не издевается ли над ним Изуку, а потом оскалился и бросил с вызовом:       — Чё?       Изуку растерялся и испугался, если разозлить варвара, он, глядишь, убьёт его. Умирать не хотелось. Принести бы доверенное ему сокровище в деревню, а уж там решать, что делать дальше.       — Я… я прошу прощения, о благородный воин, если чем-то обидел вас, — пролепетал он, но прежде чем успел повторить свою просьбу, варвар рассерженно фыркнул и скрылся из виду.       Волокушу дёрнуло так, что Изуку охнул от неожиданности, и перед глазами снова замелькали голые ветви кустов, торчащие из высоких сугробов. Он вцепился пальцами в меч, как будто тот мог куда-то деться. Обе его руки с трудом обхватывали рукоять обмотанную грубой кожей.       Меч был огромен и очень стар, сталь покрылась трещинами, а лезвия затупились и были испещрены глубокими сколами, но Изуку знал, что всё это только видимость, что сила этого меча не подвластна времени и в руках истинного владельца он может разрубить даже гранитные стены.       Если бы он ещё не был таким тяжёлым…       Будь что будет. Если этот варвар притащит его в своё племя, то можно попытаться договориться с их вождём, объяснить, что значит этот меч для всех народов мира, сейчас-то что… набраться бы сил. Да и не в первый раз он попал в беду с тех пор как покинул дом.       Изуку прикрыл глаза и сам не заметил, как уснул, убаюканный теплом двух плащей и скользящим движением волокуши.       Мех гладил его по щеке как ласковые пальцы. ***       Проснулся он от того, что с него бесцеремонно сдёрнули плащ и сбросили с волокуши. Окунание лицом в снег вмиг согнало дремоту, и он попытался вскочить, но руки и ноги всё ещё были связаны, а грубый толчок в плечо снова повалил его наземь.       Наконец, отплевавшись от снега Изуку огляделся. Он сидел на лесной прогалине. Тёмные старые сосны, казалось, расступились здесь, дозволив людям взглянуть на небо, согреться не щедрым солнечным лучом. Было ещё совсем светло, но солнце клонилось к закату. Варвар накинул на плечи свой алый плащ и разжигал костёр, рядом валялась его, Изуку, котомка. Все его скромные пожитки были вытряхнуты из неё на землю. Он застонал, увидев свои тетради в снегу — чернила расплывутся, опять переписывать! То, что одна из тетрадей в руках варвара, он заметил только тогда, когда тот выдрал из неё лист и, скомкав его, положил под хворост, сложенный для будущего костра.       На его протестующий, полный отчаянья крик варвар даже не обернулся, ударил кресалом о кремень, высекая искру. Огонёк пожрал бумагу и сперва неуверенно, а потом всё быстрее заплясал среди тонких веток.       Что там было, на том листе? Что-то важное? Вспомнит ли он, что там писал?       На один ужасный миг Изуку показалось, что варвар бросит всю тетрадь в огонь, а может и остальные тетради, но тот только взглянул на обложу с аккуратно выведенным чернилами названием, фыркнул — насмешливо, как показалось Изуку — и отбросил тетрадь к остальным.       Изуку сморгнул с глаз подступившие слёзы и поджал губы. Угораздило же его стать пленником — а по всему выходило, что он теперь пленник — у человека, не ценящего знания и чужой труд, у дикаря, который, похоже, и человеческого языка-то не знает! Как ему вернуться теперь домой? Как принести…       Меч!       Он испуганно зашарил взглядом вокруг себя и с облегчением заметил край рукояти, торчащий из снега — похоже, меч просто провалился в сугроб. Изуку осторожно подобрался к нему и сел рядом, проклиная холодную зиму и собственную гордыню, из-за которой он теперь мёрз так, что зуб на зуб не попадал.       Варвар подошёл неслышно, как лесной кот, грубо сгрёб его за шиворот и поволок ближе к огню. Снег набился в ботинки, ноги Изуку цеплялись за лежащие на земле ветки, но он сжал зубы и помалкивал. Надобно остеречься, этот варвар… не съесть же он его собирается? Тот швырнул Изуку, будто щенка, к лежащему у костра бревну, оглянулся на торчащий из сугроба меч и, досадливо ругнувшись, сел напротив.       — Этот меч… он заговорённый?       От неожиданности Изуку вздрогнул.       — Что?       — Меч! — прорычал варвар глядя в костёр. Огонь окрасил его лицо алыми всполохами и словно изнутри осветил глаза, под стать демону из древних легенд. — Этот меч зачарован?! Я не могу поднять его! Когда я тебя нашёл, ты держал его в руках, только поэтому я смог притащить сюда и тебя и его!       — Да, — Изуку смущённо улыбнулся. — Никто не сможет поднять этот меч, кроме меня…       Варвар неприятно усмехнулся и покачал головой.       — Нет, ты тоже не сможешь.       — Смогу!       — Нет! Ты дохляк и жалкий заучка, котомка которого забита бумагой, а голова глупостями и спесью! Твои ручонки не смогут поднять даже обычный меч, да и духу у тебя не хватит! А этот меч с тебя длинной!       — А вот и нет, — пробормотал Изуку. Стоило бы промолчать, но слова варвара были обидны и несправедливы. — Мне хватит духу! И я уже поднимал этот меч на чудовище, грозившее девушке…       Он осёкся.       Поднять-то он поднял и даже ударил, но чудовище было лишь колдовским мороком, а у Изуку враз сломались обе руки и ноги, и если бы не оказалось рядом заезжей ведуньи, он, может, и вовсе умер бы. С тех пор меч он не поднимал, волок по снегу, выбрав кратчайший путь в деревню через лес, вот только и тут переоценил свои силы. Возможно, варвар и прав был в чём-то.       — Я несу этот меч в свою деревню, — тихо, но упрямо произнёс он. — Я буду тренироваться и однажды смогу владеть им так же, как его предыдущий хозяин.       — Мечтай, умник! — зло бросил варвар, и Изуку показалось, что «умник» из его уст прозвучало как оскорбление. — Я хотел забрать этот меч и оставить тебя дохнуть в сугробе, потому что это оружие для великого война, а не перогрыза, как ты! Как только вызнаю, как разделить тебя с мечом, так сразу и продам тебя в южное племя, там мне, пожалуй, дадут золото за такого смазливого раба!       Варвар плюнул в снег и отвернулся. Изуку почему-то показалось, что он кривил душой и на самом деле не собирался продавать его.       Может, отпустит?       Он украдкой следил за тем, как варвар достал из своей котомки освежёванную тушку зайца, обмазал каким-то красным порошком из маленького мешочка на поясе и, насадив на жердь, подвесил над огнём. Любопытство распирало его, и куча вопросов вертелась в голове, но он помалкивал, боясь рассердить своего вспыльчивого спасителя.       — Где вы научились так говорить на нашем языке? — не вытерпев, осторожно поинтересовался он.       Варвар зыркнул на него раздражённо из-под насупленных светлых бровей.       — Кто это «вы»? Я тут один! — зло бросил он и замолчал, переворачивая жердь с зайцем.       Изуку тоже замолчал, понурился, опустив взгляд на свои стянутые верёвкой запястья.       — Моё племя долго жило возле твоей деревушки, — отозвался варвар. — Я мал был, тогда и научился.       Изуку от неожиданности и удивления открыл рот, но тут же его и захлопнул. Смутные детские воспоминания тревожно застучали в голове.       Вроде было что-то… босой светловолосый мальчик в одних только драных штанах, который уверенно шёл через лес впереди него, хвастая, что станет вождём и будет носить плащ цвета крови…       Или не было…       Изуку заворожённо смотрел на плащ варвара, пока тот тыкал поджаренную тушку ножом, проверяя, сготовилась ли.       — Каччан… — прошептал Изуку чуть слышно. — Ты стал вождём?       Тот замер с оторванной заячьей ногой в руке.       Некоторое время они просто молча смотрели друг другу в глаза.       Было.       И Изуку понял, прочитал в чужих глазах, какая пропасть пролегла между ними.       — Вспомнил-таки… — неприязненно произнёс варвар. — Нет. Я не стал вождём. Просто больше никого не осталось!       И тут же бросил, язвительно оскалившись:       — Да и ты не стал великим героем, Деку!       — Изуку… — прошептал он, опуская глаза. — Меня зовут Изуку, ты знаешь это.       — Тебя зовут «Деку» и это значит «никчёмный» на моём языке, — подойдя к нему и глядя сверху вниз, сквозь зубы процедил варвар. — Если у тебя хватает духу продолжать звать меня «Каччан» после того, как ваши люди трусливо предали нас и обрекли на гибель, ты либо глуп, либо самонадеян, но ты никогда не был дураком, зато всегда был высокомерным засранцем! Так что теперь заткнись и жри, пока я не свернул твою тощую шею!       С этими словами он кинул под ноги Изуку заячью ногу. В животе предательски заурчало. Его припасы закончились накануне и от голода перед глазами всё плыло. Изуку поднял подачку со снега и впился зубами в тёплое ароматное мясо.       Губы и язык словно огнём опалило.       Перец! — подумал он растерянно.       На глаза навернулись слёзы, но Изуку продолжил есть, не обращая внимания на жжение, не обращая внимания на то, что слёзы замерзают на его щеках. Просто ел, и перед его мысленным взором проносилось то немногое, что осталось в памяти с детства.       Да, было варварское поселение на том берегу реки. У них был мирный договор, и деревенские дети играли с детьми из племени, названия которого он не мог уже вспомнить. Да, верховодил у всех детей сын властной женщины, вождицы этого племени, Каччан… Кацки, его звали Кацки, как клацанье злой волчьей пасти, как захлопывающийся капкан. Кацки… а Изуку, по малости лет не умея выговорить, называл его Каччан и бегал за ним восторженной собачонкой. Как это он забыл? Совсем забыл об этом… Каччан смеялся над ним и его мечтами стать великим героем, называл слабаком. Каччан…       Изуку нахмурился, вспоминая.       Да. Однажды в деревню пришли солдаты, а потом варварское племя сложило тюки со всем нажитым на повозки и куда-то ушло. Навсегда. Изуку вспомнил их мрачные злые лица и испуганные виноватые лица деревенских жителей. Он тогда ещё не понимал, что случилось, и пока они собирались бросился на поиски Каччана. Но когда он нашёл его в том месте, где они обычно играли, Каччан бросился на него с кулаками.       — Я стану вождём великого племени, а потом вернусь и сожгу твою деревню! Мы убьём всех мужчин и заберём ваших женщин, а ты станешь моим рабом, потому что ты никчёмный трусливый слабак!       А потом Каччан и ещё двое мальчишек из племени избили его и ушли. Больше он Каччана не видел, а когда вернулся в слезах и синяках домой, мама объяснила ему, что из-за набегов южных племён король издал указ об изгнании варваров из королевства. Мама выглядела печальной, но он всё равно не понимал, почему Каччан так на них разозлился.       Понял только теперь.       Племя варваров, что жили в мире с их деревней на том берегу реки, было совсем маленьким, всего-то на пять домов, и оседлым, а не кочевым, как большинство южных племён. Они отказались от набегов и занимались охотой и промыслом, торгуя с деревенскими и вместе с деревенском же собирали обозы на ярмарки в город. Дети из варварского племени посещали школу при молельном доме, а по весне собирались гулять первую общую свадьбу. Деревенские жители могли поручиться за племя и отстоять его, сказав, что пять домов на том берегу — часть разросшейся деревни. Солдатам короля было плевать на варваров, они даже не проследили, покинули те границы королевства или нет, зато выпили всё пиво и сожрали всех кур в деревне, а девушек приходилось прятать от них в погребах. Варвары могли остаться, но деревня побоялась гнева солдат и короля.       У них не принято было об этом вспоминать и девушку-невесту тогда быстро выдали замуж за другого. Так постепенно всё и забылось, превратилось в смутный сон.       — Что случилось с твоим племенем, Каччан? — тихо спросил Изуку.       — Разве я разрешал тебе говорить со мной, раб? — презрительно бросил тот.       Изуку опустил голову.       — Тёмные Волки.       Он вскинул глаза. Каччан смотрел в огонь застывшим взглядом, потом нахмурился и отвернулся. Его алый плащ вождя был местами аккуратно зашит, но на нём виднелись подпалины и пятна, а подол был обтрёпан — теперь Изуку заметил это.       «Тёмные Волки» — что бы это значило? Враждующее варварское племя? Или нашествие диких зверей? Он не мог спросить прямо, хотя и очень хотелось. По лицу Каччана было понятно, что если он снова с ним заговорит — ему не жить.       Кусок мяса как будто застрял где-то в горле, мешая дышать, слёзы застали на щеках.       Глупо, бессмысленно, слишком поздно.       Вот так они и встретились — вождь без племени и герой без силы. Его детская мечта была так близко — что руку протяни, да только не брала рука, а другой держал в руках достижимую цель, но его лишили этого.       Когда они доели, Изуку зачерпнул горсть снега и прижал к глазам. Тая, снег потёк по щекам, и он размазал воду, стирая остатки слёз. ***       — Не смей спать, пока я тащу тебя!       Гневный окрик Каччана и болезненный пинок под рёбра вывели его из дремотного состояния. Изуку привычно уже схватился за рукоять меча, проверяя, но Каччан, кажется, понял всё не так, потому что тут же влепил ему увесистую затрещину, такую, что в голове зазвенело, а потом, отодрав его пальцы от рукояти, отбросил Изуку подальше в сугроб.       Вынырнув и стряхнув с волос снег Изуку огляделся. Темнело. Каччан разжигал костёр. Звук разрываемой бумаги словно выдернул его из сугроба. Скомканная страница тетрадки уже начала тлеть. Забыв про связанные ноги, Изуку вскочил и бросился к костру. Каччан тут же обернулся готовый выхватить из-за пояса нож, но Изуку и так мешком повалился в снег. Подскочив к нему, Каччан вздёрнул его за шиворот и хорошенько встряхнул.       — Ты чего удумал, ублюдок?! Нападаешь?!       — Мои записи! Отдай! — сквозь зубы выдавил Изуку, злобно глядя на варвара.       — Это?! — Каччан презрительно глянул на тетрадку в своей руке и, толкнув Изуку в снег, швырнул тетрадку ему в лицо.       Схватив тетрадку, он дрожащими пальцами принялся переворачивать сшитые толстой нитью страницы.       — Да не трогал я твою пачкотню! — сказал Каччан понаблюдав за ним. — Выдрал пару листов пустых, а ты уже сопли развёл! Нечем здесь больше костёр разжигать, баран!       Изуку растерянно поднял на него глаза. Каччан вернулся к костру и сел напротив него, обхватив колени руками и сердито глядя в пламя.       Чем темнее становилось, тем крепче становился мороз. Снег больше не шёл, где-то в сгустившихся между древесных стволов тенях слышался скрип и потрескивание. Изуку поёжился и подобрался ближе к огню, всё ещё прижимая к груди пострадавшую тетрадь и с опаской глядя на варвара.       У костра было теплее. Весёлые языки пламени плясали по сухим ветвям. Изуку протянул руки, чтобы согреть не слушающиеся от холода пальцы. Каччан, казалось, не замечал его, даже не шевелился, завернувшись в плащ и нахохлившись, почти полностью спрятав голову в мех, так что только макушка торчала, но Изуку чувствовал на себе его пристальный взгляд.       Хотелось есть, но еды у них не осталось. Хотелось пить, но воду не в чем было нагреть, во всяком случае, у Изуку ничего не было. Когда меч нести стало совсем невмоготу, он выбросил все свои вещи. Кроме тетрадей — их не смог.       — Где ты взял этот меч? И не вздумай мне врать! — процедил Каччан сквозь зубы.       Изуку вздрогнул — вопрос застал его врасплох.       — Думаешь, я не знаю, что это за меч и кому он принадлежит? Я сразу узнал его, как только увидел, а потом узнал и тебя! Признай, ты украл его? Пошёл на хитрость? Уверен, вы из вашей поганой деревеньки ни перед чем не остановитесь!       — Нет! Что ты, Каччан! — обиженно воскликнул Изуку.       — Не называй меня «Каччан», жалкий трусливый кусок собачьего дерьма! — Каччан поднял голову, и в его глазах Изуку увидел столько ярости и боли, что съёжился и опустил взгляд, не смея смотреть ему в лицо.       — Прости… — пробормотал он. — Год назад я покинул родительский дом и деревню и отправился на поиски подвигов и славы…       Каччан смотрел на него словно ушам своим не веря, презрительная и недоверчивая усмешка кривила его губы.       — Ты?! На поиски какой ещё славы?! Для такого жалкого книжного червя славный подвиг уже то, что ты не сдох в канаве на втором перепутье от деревни!       Изуку обиженно вскинул голову.       — Я побывал в трёх городах и пяти деревнях, что были побольше нашей! Я повидал много страшного и чудесного, но великого героя, воспетого в легендах, я встретил в Мусутафу, в маленьком городке за этим лесом.       Изуку запнулся и опустил глаза.       — Он был болен и ослаб от старых ран, я некоторое время ухаживал за ним и записывал его рассказы о странствиях и дальних землях, они все здесь, в моих тетрадях!       Изуку почувствовал, как гордость и счастье наполняют его, согревая изнутри, как кровь приливает к щекам. Он забыл, в каком положении находится, и воодушевлённо продолжил:       — Я напишу книгу о Всемогущем и помещу туда все его рассказы и все легенды и песни о нём! Можешь ли ты представить, Каччан, он сам учил меня обращаться с мечом и луком!       Изуку осёкся, потому что Каччан оказался вдруг рядом, сгрёб его за грудки и, притянув к себе, прорычал в лицо:       — Обращаться с мечом?! При тебе нет другого меча кроме этого, так про него и говори!       Рубашка выбилась из штанов, холод заполз под неё, царапая тело и отрезвляя. Изуку понуро опустил глаза, и Каччан, отпустив его, снова сел и отвернулся к огню.       — Я был в Мусутафу полгода, — продолжил Изуку, — пока однажды на ученицу заезжей ведуньи, что приносила Всемогущему целебные зелья, не напало за воротами чудовище. Он был очень болен, я схватил его меч, стоявший в углу за дверью и, не помня себя, ударил им чудовище. Потом была только боль во всём теле и темнота. Позже я узнал, что переломал себе несколько костей, и лишь сильной магией меня удалось исцелить. А чудище то было мороком и девушке бы не смогло навредить.       Изуку замолчал печально глядя в огонь.       — После этого Всемогущий сказал мне, что я избран мечом и должен стать его новым хозяином, но так как тело моё слабо, я должен вернуться в деревню как можно скорее и тренироваться там самостоятельно. Меч этот — истинный символ мира, способный уничтожить любое зло… Каччан, ты слушаешь?       — Заткнись.       Каччан поднялся и настороженно вслушивался в вечернюю тишину. Его лицо стало напряжённым, руки сжались в кулаки, но лес был тих и спокоен, в небе плыла слегка неровная луна.       — Ч-что ты слышишь? — с тревогой спросил Изуку, когда тишина уже начала ощутимо давить, порождая в душе гнетущее беспокойство.       — Ничего, — резко ответил Каччан и принялся поправлять волокушу. — Пока ничего…       Изуку поёжился, тревога не уходила.       — Куда мы идём?       — В моё жилище. Свернём чуть дальше за оврагом.       — Слушай, Кач… Кацки, ты бы отпустил меня, а? — неуверенно попросил Изуку. — Мне очень надо вернуться домой, этот меч важен, и Всемогущий рассчитывает на меня.       Каччан молчал, и Изуку воодушевлённо продолжил:       — А может, давай пойдём в деревню вместе? Деревня уже совсем рядом! Обогреешься и поешь в моём доме! Матушка обрадуется тебе! Все обрадуются, когда узнают, что ты спас мне жизнь…       Изуку осёкся. Каччан как-то странно смотрел на него, словно собирался что-то сказать, но передумал. Вместо этого он широко усмехнулся, оскалился.       — А пойдём через твою деревню, Деку! Я хотел обойти лесом, но времени у нас уже нет! Тащи меч на ветки и лезь туда же!       — Может, ты развяжешь меня, Каччан? — неуверенно попросил Изуку и когда Каччан резко обернулся к нему, поспешно добавил: — Я мог бы сам идти и тащить меч!       Каччан смотрел на него внимательно и хмуро, словно взвешивая все за и против.       — Ноги развяжу. Твои снегоходные плетёнки я сохранил, пойдёшь рядом. А если ещё раз назовёшь меня «Каччан» — вырву твой поганый язык! ***       Они шли молча. Каччан тянул за собой волокушу с мечом, но это, казалось, ни сколько не замедляло его, и Изуку еле поспевал за ним, спотыкаясь в снегу и путаясь ногами в собственном плаще. Он чувствовал, что Каччан обеспокоен чем-то, но, не смотря на это, предстоящее возвращение в деревню притупило его тревогу, а любопытство пересилило опасения.       — Значит, ты можешь перевозить меч без моей помощи, но взять в руки не можешь, а что если меч будет завёрнут во что-то, сможешь ли ты его поднять?       — Заткни пасть!       Изуку замолчал и опустил голову. Каччан был взвинчен, он хмурился так, что брови сошлись на переносице, а взгляд был колючим и злым, но в то же время во взгляде его Изуку чувствовал нарастающее беспокойство. Иногда Каччан останавливался и, вскинув голову, вслушивался в ночную тишину.       Ночь медленно ползла к рассвету, цепляясь чёрным плащом за кусты и ветви, расползаясь рваными клочьями тумана, крича звенящей тишиной. Снег сердито скрипел под ногами, да где-то изредка потрескивали замёрзшие древесные стволы.       Чем ближе к деревне, тем больше нервничал Каччан, казалось, тронь его, и он зашипит как раскалённая сталь, коснувшаяся снега. Изуку больше не пытался с ним заговорить, с волнением и нетерпением ожидая, когда деревья расступятся, и он услышит лай собак, увидит дымок из печных труб и до свету поднявшихся женщин идущих доить коров. Матушка уронит ведро и побежит к нему навстречу, всплёскивая руками. Здорова ли она? Их деревенька стояла в такой глуши, что и весточку не послать, только осенью и весной водили они телеги на ярмарку в Мусутафу. Как бы не расплакаться. Год не был он дома и по праву считал, что достаточно возмужал за это время, не дело лить слёзы по возвращению, словно и не уходил в дальние странствия.       Изуку улыбнулся своим мыслям и почти сразу пожалел об этом, потому что Каччан резко остановился и уставился на него мрачно исподлобья, так, что сердце ёкнуло в груди.       — Что… — прошептал он испуганно, но Каччан вместо ответа вдруг грязно выругался и, резко развернувшись, пошёл вправо.       — Что?! — воскликнул Изуку, бросившись за ним. — Ты куда?! Постой!       Каччан остановился и, схватив его за ворот, прошипел прямо в лицо:       — Не идём мы в твою дерьмовую деревню, пачкун! Моё логово не так уж и далеко, к полудню дойдём!       — Но Каччан!.. — протестующий крик Изуку прервал удар, отбросивший его на несколько шагов назад, в заросли кустов. Изуку попытался подняться, но плащ зацепился за колючие ветки, и он только сильнее запутался, пока Каччан не подошёл и не вздёрнул его на ноги за шиворот. Ткань плаща жалобно затрещала, и на ветвях куста остались оторванные лоскуты.       — Кацки… я думал, мы договорились… — упрямо прошептал Изуку глядя в красные и злые глаза варвара.       — Договорились?! — зарычал он. — Ни у кого из вашей дерьмовой деревни нет права просить о чём-то меня! Нет права заговаривать со мной и ждать от меня понимания и прощения!       Он смотрел в глаза Изуку ещё некоторое время, а потом брезгливо толкнул его в снег, и, взявшись за ремень, потащил волокушу, обратно. Проходя мимо сидящего в снегу Изуку, он бросил не глядя:       — Хочешь в свою деревню, будет тебе твоя деревня!       Изуку проводил его взглядом и, приложив к горящей после удара челюсти пригоршню снега, поднялся и бросился за ним. ***       Небо ещё не светлело на востоке, ночь не спешила уступать место дню, когда деревья наконец расступились, и лес выпустил их из цепких объятий своих спящих ветвей.       Изуку сразу почувствовал, что что-то не так.       Деревня была прямо перед ним. Тёмные дома в пушистых снежных шапках выглядывали из глубоких сугробов, амбары и коровники были засыпаны снегом почти под самую крышу. И вроде ничего особенного — зимы здесь всегда были снежными, а то, что не разглядеть тропинок в снегу — так они ещё далеко, да и света в окнах нет, потому как слишком рано, ночь ещё. Собаки молчат? Так забились в тепло и не чуют гостей… Отчего же так похолодело в сердце? Отчего ноги стали ватными и непослушными? Почему он, не оглядываясь на Каччана, бросился сломя голову вниз по склону?       И почему Каччан не попытался его остановить?       На его снегоступе порвался ремешок, и Изуку сбросил его, а затем и второй не думая. Сугробы, в которые он проваливался теперь по колено, не могли задержать его, взгляд метался от дома к дому и когда он миновал через распахнутые настежь ворота окружавший деревню частокол, его встретила мёртвая тишина.       — Что… что же это… — бормотал он, задыхаясь от обуявшего его ужаса.       Он понял не сразу.       Ни тропинки не было протоптано к коровникам и колодцам, молчали собаки, а печные трубы венчали снежные шапки. Он бросился к родительскому дому и забарабанил, было, в дверь, но она поддалась под первым же ударом его связанных рук и тихонько скрипнув, качнулась наружу, не выпустив тепла. Дом был холоден и пуст, словно в нём давно не было живой души.       — Мама? — Изуку чувствовал, что голос его дрожит, и на глазах выступили слёзы.       Их дом не был велик — одна комната с печью да его угол, отделённый перегородкой с завешенным старым покрывалом входом. Сейчас он ничего не мог разглядеть в кромешной темноте, но свету взяться было неоткуда, и он просто на ощупь пошёл вдоль стен, натыкаясь на лавку, стол, печь, постель матери. Он с замирающим сердцем шарил руками по её кровати, осторожно ступал по полу, боясь наткнуться на её холодное тело.       Дверь распахнулась, впустив с улицы морозный ветер и слишком яркий свет факела в руке Каччана. Изуку на мгновение вскинул руки и зажмурился, но тут же заставил себя открыть глаза и осмотреть комнату при свете. Дом был пуст. И пуст уже давно. Но следов борьбы он не заметил.       — Они ушли? — прошептал Изуку чуть слышно, почти не надеясь на ответ.       — Нет! — резко ответил Каччан, затепливая от факела масляную лампу на столе. — Их больше нет на этом свете.       Изуку почувствовал, как сердце провалилось куда-то вниз, в живот, и ноги в одно мгновенье подкосились так, что лежать бы ему на полу — не схватись он за спинку материнской кровати.       Каччан не смотрел на него — повернулся к печи, открыл заслонку и сунул факел внутрь. Тени от лампы беспокойно плясали по мазаным стенам.       — Их нет, как и моего племени, — добавил Каччан. — Твоя деревня, так или иначе, получила своё!       — Это ты?.. — хотел было сказать Изуку, но губы стали ватными и непослушными и лишь шевельнулись беззвучно.       Сердце сжалось в его груди и глаза застлали подступившие слёзы.       Такова твоя месть, Каччан…       В следующий миг он уже в один прыжок оказался рядом с полкой для кухонной утвари. Кажется, Каччан крикнул что-то, но он слышал только гул в ушах и стук собственного сердца, видел только тьму, чувствовал только боль и пустоту. Выхватив нож для разделки мяса, он полоснул лезвием по стягивающей запястья верёвке, один раз, два, три, пока она не лопнула, а затем что-то сбило его с ног, придавило к полу.       — Да что ты творишь, падаль! — донёсся до него сквозь багровую пелену разъярённый голос Каччана.       Изуку вывернулся, оставив плащ в руках врага, а потом не раздумывая ударил его ногой в голову. Каччан успел подставить левую руку, приняв удар предплечьем, и в тот же миг перехватив его ногу с размаху приложил спиной о стену.       Дыхание вбило из груди и в глазах потемнело на миг, но зато в голове как будто прояснилось. Изуку сполз по стене на пол, тяжело дыша и не сводя глаз с Каччана.       — Да ты, видать, белены объелся, кусок говна! — прорычал Каччан, и Изуку поёжился под его полыхающим взглядом.       Я уже не тот, что был, тебе не вытереть об меня ноги, Каччан! Месть или нет, имел ты право по вашим законам или нет, но я не прощу тебя!       — Не прощу! — выдавил он сквозь зубы и, вскочив на ноги, встал в стойку для кулачного боя, ту, что тайком, стыдясь, тренировал в детстве.       Ту, с которой когда-то любил начинать свои драки Каччан.       Тот понял. Изуку заметил, как во взгляде его мелькнула оторопь. А потом он оскалился, как дикий зверь и ринулся на него.       Правая. Всегда с правой… — мелькнуло в голове у Изуку, и он, поднырнув, под метнувшуюся к его лицу правую руку Каччана, всадил кулак в его голый живот.       Каччан задохнулся, больше от неожиданности, чем от боли. Ударить его в живот — словно в печную заслонку бить и рука Изуку мгновенно онемела до локтя, но сдаваться он не собирался, только сжал зубы, и всем телом вышиб противника за дверь.       Они покатились по заснеженным ступеням и с размаху провалились в сугроб, но, не чуя холода, продолжали борьбу. Когда они падали, Каччан оказался сверху и теперь осыпал Изуку градом крепких злых ударов по голове и плечам. Вдавленный в снег тяжестью его тела Изуку вскинул руки, закрывая лицо, а потом извернулся и всё же смог высвободить одну ногу и лягнуть Каччана в живот. Каччан откатился в сторону и сразу вскочил, отплёвываясь от попавшего в рот снега, но Изуку не дал ему возможности опомниться и напасть снова, вмиг оказавшись рядом, он ударил его одновременно кулаком под челюсть и коленом под рёбра. Каччан упал навзничь, но когда Изуку кинулся к нему, замахнувшись для последнего удара, тот перехватил его руку и дёрнул на себя, прямо на подставленное колено.       Изуку показалось, что от удара душа покинула тело — в глазах потемнело и нутро скрутило так, что он в тот же миг выблевал на снег всё съеденное накануне. Он всё же попытался подняться, и морозный воздух обжёг его лёгкие, но Каччан снова налетел на него, сшиб наземь, уселся сверху и, ухватив за волосы, несколько раз макнул лицом в снег.       Если только удастся вывернуться…       — Остудись, тупень, это не я здесь всё живое извёл!       Что?..       Изуку повернул голову, чтобы взглянуть на Каччана, и тот отпустил его волосы, слез со спины и встал рядом, глядя куда-то в сторону леса.       — Видно мозгов у тебя совсем нет, если считаешь, что я из мести целую деревню один изведу, — процедил он. — Моё племя, весь мой род, потеряло кров и с насиженных мест ушло. Я хотел спалить твою деревню, чтобы и вы потеряли дом, чтобы узнали, каково это — остаться без очага и крыши над головой, но когда я пришёл сюда две луны назад, дома были пусты, словно все разом ушли из них.       Изуку поднялся и сел, тяжело дыша, на снег, с отчаянием глядя на Каччана. Тишина окутала пустую деревню, только ветер завывал в лесу и между домов.       — Может, они живы? — прошептал Изуку с надеждой.       Каччан покачал головой не глядя на него.       — Моё племя исчезло так же. Я на охоте был. А вернулся — нет их, как и не было.       — Но…       — Волки.       — Да в этих краях волков отродясь никто не видал! — закричал Изуку. — Волки добычу грызут, ты видел здесь мёртвые тела?!       Каччан ощерился и глянул на него зло.       — Сказал же! Нет здесь никого! Ни одной живой души! Ни одного мёртвого тела! Видел я самих Волков или то, что было на них похоже! Тёмные твари на четырёх ногах, глаза горят огнём, да только холодный он, стелятся, как дым, и чёрные они словно тьма! От таких в дому не скроешься, сквозь стены пройдут!       Он замолчал и отвернулся.       — Ты не хотел, чтобы мы через деревню шли, — прошептал Изуку. — Не потому ли, что не хотел, чтобы я узнал? Зачем оберегал?       — Заткнись! — сдавленно прорычал Каччан. — Нет мне дела до тебя и деревни этой, нам торопиться надо, а здесь застряли, быстрее было бы в обход идти!       — Каччан… они ведь близко? Волки эти…       Назови меня тупнем, Каччан, скажи, что нет никаких Волков…       — Да.       Изуку вскочил на ноги, и мороз пробрал его до кости.       То не ветер завывал в лесу…       Протяжный низкий вой, на одной ноте позёмкой стлался по снегу. Казалось, сам лес стонет и плачет. Мороз будто усилился, и вот заскрипели, затрещали даже стены домов.       — Каччан! В молельный дом бежим! — прошептал Изуку. — Там земля святая, может, не проберутся?       — А что ж твои сородичи там не укрылись?! — насмешливо ответил Каччан. — Видать, не страшен им ваш бог! Нам сейчас одно спасение — продержаться до света!       Изуку с надеждой обернулся на восток, но небо было тёмным, и первые лучи не спешили разогнать ночной морок.       — В дом! И меч свой тащи! — бросил Каччан и, не оглядываясь, вошёл в дверь. Изуку схватился за рукоять меча и поспешил следом. ***       Каччан молча встал напротив двери, обнажив короткий клинок и сбросив с плеч плащ. Изуку метался по дому, бормоча себе под нос, пытаясь придумать хоть что-то, что могло бы привести их к спасению. В своём углу, он перерыл все полки, собирая книги, в которых могли быть хоть какие-то записи о нежити с северных холмов. Стоящие на полках глиняные фигурки, что он лепил с детства, падали на его постель и пол, несколько разбилось, но он не обратил внимания.       — Огонь. Твари тьмы боятся чистого огня, — бормотал он, спешно, но аккуратно переворачивая страницы книг.       — Где тебя беда носит?! — рявкнул Каччан не сводя глаз с двери.       — Сейчас, Каччан! — воскликнул Изуку, не отрываясь от книги. — Ведьмовские обереги…       Он поднял лампу над головой, глядя под крышу, где у матери сушились травы и горестно вздохнул — нужных среди них не было.       — Каччан, остаётся только соль! — крикнул он и бросился к столу.       Солонка стояла на месте, но соли в ней было чуть, а искать бочонок в погребе времени уже не было. Хватило только обнести тесным кругом их двоих.       — Мечом не взмахнёшь в таком! — прорычал Каччан недовольно.       Изуку чуть не взвыл — меч! — Остался меч вне круга, лежать у порога. Остался он сам безоружен!       — Бесполезный кусок дерьма! — вскричал Каччан проследив за его взглядом.       — Прости, Каччан! Теперь уже нельзя выйти за круг! Иначе заново его рисовать, а соли нет больше!       — Значит, сдохни, и освободи место!       Изуку хотел было что-то возразить, но лицо Каччана вдруг напряглось, взгляд стал острым словно лезвие.       — Лампу держи, Деку, — прошипел он не глядя, и Изуку сжал дрожащими руками глиняные бока лампы, поднимая её повыше.       Вой усилился, на улице, за дверью что-то плакало и стонало, просилось в тепло. Изуку почувствовал, как волосы встают дыбом от мертвящего ужаса. В детстве он боялся завываний вьюги, плакал и прятался под одеяло, а матушка посмеивалась и гладила его по голове. И рассказывала новые сказы, услышанные осенью на ярмарке, о великом герое Всемогущем, что смеясь попирает зло. В тех сказах зло приходило в такие вот страшные ночи, но всегда было побеждено могучей рукой и золотым мечом. Изуку мечтал биться с нечистью, и нежитью рядом со своим героем, но вот оно, зло, завывает уже на пороге, а герой не придёт на помощь, и его меч — совсем не золотой, а старый и потрескавшийся — не по силам приемнику и не по уму, видать, коли забыл его на пороге.       Глаза защипали злые слёзы, и Изуку, тоже озлясь, заморгал, крепче сжимая в руках лампу с маленьким чадящим огоньком. Пол дрогнул, тени тревожно дёрнулись на стенах, огонёк заметался и заискрил, и Изуку прикрыл его ладонью, боясь, что погаснет. Стало так холодно, словно всё тепло вынули из его тела, и сердцу стало трудно биться в груди. Изуку заметил, как Каччан поёжился — даже его пробрало! Потом теней стало больше, они поползли из-под пола, из-под закрытых ставен, хлынули в дом чёрными лоскутьями ночной тьмы. Закружились, завихрились у самых ног и вдруг ощерились кровавыми пастями, воззрились горящими жёлтыми глазами. И — ни рычания, ни воя, ни клацанья белых клыков, но как будто тише стало, словно явившись, они пожрали все звуки. Изуку захотелось упасть на пол, съёжится и закрыть голову руками, но он остался на ногах, лишь выставил лампу перед собой, и тени отпрянули, клубясь. Соляной круг справлялся — Тьма кружилась у края, но не смела приблизиться и преодолеть черту.       — Так и до света продержимся, — с надеждой пробормотал Изуку.       — Молчи да по сторонам смотри! — бросил Каччан сквозь зубы.       Тени как поняли. Отпрянули в стороны, расползлись по углам. Заструились в мышиные норы и вдруг толкнулись из подпола прямо в старые доски.       Раз, другой.       — Да что же они делают?! — испуганно прошептал Изуку.       — Заткнёшься что ли? — прорычал Каччан раздражённо. — Вниз свети, на пол!       Изуку опустил лампу. Толчки из-под пола продолжались. Казалось, весь дом ходит ходуном. Старые доски стонали, где-то послышался треск. Изуку вскрикнул, когда заметил, что от толчков горка соли на обережном круге сглаживается.       Как бы совсем не пропала!       — Не пропадёт! — словно в ответ на его мысли крикнул Каччан. И тут же ближняя половица с треском выбилась вверх. Та часть её, что была под кругом, накренилась и соль посыпалась в щель.       Круг был нарушен.       В тот же миг Изуку отлетел в сторону от сильного удара в плечо, огонёк в лампе погас, но он успел заметить, как Каччан хищно оскалился Тьме, как она завихрилась вкруг него, сплетаясь то волчьими головами, то человечьей фигурой, и Каччан пропал из глаз. Не помня себя, Изуку кинулся к нему, протягивая руки — ухватить, вытащить, спасти! Но было поздно, тот исчез, как не было.       Изуку взвыл и бросился к порогу, спотыкаясь на неверных ногах. Уже падая на ходящий ходуном пол, он схватился за меч, обеими руками обхватил рукоять и застонал беспомощно — меч едва сдвинулся, как сражаться? Словно вся сила разом ушла из его рук.       Вот и конец, — подумал Изуку. — Теперь, когда нет даже Каччана, когда никого не осталось… зачем мне жизнь?       Вот только, отвергая эти обречённые мысли, его пальцы будто сами крепче обхватили рукоять. Он стиснул зубы, отрывая меч от пола. Что-то затрещало — не кости ли в его руках? — по телу разлился злой огонь, но он только закричал изо всех сил, выпуская на волю боль, страх, горе. Тьма ощерилась волчьими пастями и со всех сторон надвинулась на него.       — Всемогущий! Поделись силой! — воскликнул он в отчаянии.       Рвущийся изнутри жар стал нестерпимым, и вдруг — полыхнуло! Меч в его руках и сами его руки окутало сиянием, словно солнечным светом, нестерпимо ярким, режущим глаза. Он охнул было, но задохнулся на вдохе. Тьма прянула в стороны, волчьи морды смазало, и они свернулись в единое облако, закрутившееся воронкой, и двинувшееся к его мечу. Изуку будто почувствовал некоторую опаску, исходящую от этой нечистой Тьмы.       А ещё — жажду обладания.       Что бы это ни было, оно пыталось пожрать его меч, как и Каччана до этого.       Изуку отпрянул, с трудом удерживая кренящееся к полу остриё на весу. Тёмная воронка надвинулась, и ему не оставалось ничего другого, как только вышибить дверь всем телом и вывалится наружу в стылый предутренний мрак.       Тьма качнулась следом за ним, как будто уже празднуя победу, но он лишь закричал, словно крик был способен придать ему сил и взмахнул мечом, рассекая воронку.       Меч ушёл куда-то внутрь, и на миг Изуку испугался, что он совсем исчезнет, но что-то загрохотало — глухо, издалека, и Тьма плеснула в стороны, разрываясь изнутри. А потом в самом её сердце вдруг вспыхнуло — алым и жёлтым пламенем, так ярко, что Изуку зажмурился боясь ослепнуть, и из кривящейся и расползающейся воронки возникла сперва лишь одна рука, а следом и весь Каччан. Изуку смотрел и не верил своим глазам — схватив лезвие его меча, Каччан вскарабкался по нему и тяжело повалился на землю. Он не был ранен, только опоясывающий его бёдра белый мех тлел понизу.       — Ну, твари, пришло время вам подохнуть! — надрывно дыша, прорычал Каччан, с трудом поднимаясь. — Деку, сейчас явятся!       — Что? — Голос Изуку был слаб, и руки тряслись. Он выронил меч из онемевших пальцев и тот ушёл лезвием в снег.       — Что ты делаешь?! Подними! — крикнул Каччан оборачиваясь.       — Не могу, — прошептал Изуку с ужасом, глядя, как пузырится стелющаяся по снегу Тьма, как восстают из неё не Волки уже, а чудовищные великаны каждый в два раза больше его, с тёмными мощными телами и бессмысленными глазами на перекошенных слюнявых мордах.       — Давай же, не долго осталось! — крикнул Каччан.       Изуку не ответил. Меч лежал в снегу, больше не сияя, а сам он не мог пошевелиться от изнеможения. Враги и Каччан расплывались перед его глазами тёмными пятнами. Он слабо пошевелил руками и взялся за рукоять, зная, что не сможет не то что поднять — просто сжать её. В ту же секунду чьи-то ладони обхватили его руки и подняли вместе с мечом вверх.       — Давай же, мне нужна сейчас сила этого меча, иначе не справимся! — крикнул над ухом голос Каччана.       Изуку встрепенулся, воспрял духом. Да, если так, если Каччан будет держать его руки, вдвоём они, быть может…       Меч вспыхнул.       Не так как раньше — золотое пламя не разлилось по нему, а поползло по центру клинка, от самого кончика вверх, словно разрезая его пополам.       Изуку охватил страх.       Вот дойдёт огонь до пальцев. Что тогда? Не запылают ли рукавицы? Не срежет ли огненное лезвие ладонь?       — Не отпускай! Не отпускай его, слышишь! — ошеломлённо выдохнул рядом Каччан.       Он стоял так близко, что Изуку чувствовал жар его тела. Крепкие как сталь ладони накрывали его пальцы, прижимая их к рукояти.       — Не отпущу! — твёрдо ответил Изуку. — Не затем брал его в руки!       Сказал, и силы в руках будто прибыло, но в тот же миг его правую ладонь словно ножом резануло. Изуку вскрикнул и разжал пальцы. Меч, неведомой силой оплавленный посередине, распался надвое и упал на снег.       Он взглянул на Каччана и встретился с его непонимающим взглядом, посмотрел на свою правую руку — по разодранной на ладони рукавице расплывалось кровавое пятно. Не оглядываясь больше Изуку схватил половину меча, надеясь только, что рукоять не выскользнет теперь из его руки.       Неровный, оплавленный край цеплял и рвал рукавицу, но меч стал легче вдвое и Изуку без особого труда замахнулся им на подступающих чудовищ. Краем глаза, не смея отвлекаться, он видел, что Каччан держит вторую половину в руках — как же это? Или меч решил, что оба они достойны его силы?!       Чудовищные твари заклекотали и застонали, двинулись к ним неожиданно быстро. Изуку покрепче ухватил рукоять и, взмахнув половиной меча, опустил её на голову первому приблизившемуся чудовищу. Оно отпрянуло, взвыв, глубокая рана рассекла его морду и череп, но, не смотря на то, что его обнажённый мозг, словно шапка лежащий над бессмысленными глазами, был рассечён, чудовище всё ещё продолжало двигаться. Изуку видел, как Каччан ринулся на врага с яростным воплем. Его воинская доблесть не знала равных, а в венах кипела дикая кровь далёких предков-Драконоборцев, прародителей южных племён, и бился с врагом он не как рыцарь, а будто бы дикий зверь, прыжками и кувырками уходя от ударов огромных когтистых лап.       Пока Каччан отбивался от двух врагов, Изуку надеялся, что сможет убить хотя бы одного. Даже с раскроенным черепом это существо продолжало быстро двигаться и уверенно нападать. Маленькие глазки смотрели тупо и вращались в разные стороны, казалось, не видя его. Изуку уворачивался от ударов, понимая, что тренировки с Всемогущим не забылись его телом, но и победы ему не принесут. У него не было того, что было у Каччана — опыта настоящего боя, с живым противником, а не мороком и не соломенным чучелом. Да и с кем было ему сражаться до сего дня?!       Тяжёлая лапища задела его слегка, Изуку не успел увернуться и кувырком отлетел в снег, но тотчас вскинулся на ноги — уж как падать, не напарываясь на собственный меч, он не забыл. Выставленный вперёд клинок встретил новый удар чудовища и отрубленная лапа упала наземь, растапливая снег поганой чёрной кровью. Чудовище взвыло, снег взвился вверх от беспорядочных взмахов оставшихся лап. Изуку отпрянул и ударил снова, наугад, не поспевая уследить за его движениями. Лезвие рассекло серую толстую шкуру на груди, чёрная кровь брызнула на Изуку, окропила его лицо и одежду. Почему-то кровь пахла тухлым мясом. Крепко сжав губы, чтобы ни капли не попало в рот, Изуку взмахну мечом как раз в тот момент, когда чудовище на миг застыло, словно прислушиваясь. Оставшаяся целой лапа устремилась к нему, но на этот раз Изуку оказался проворней — один удар, и уродливая голова с бездумно вращающимися глазами полетела на снег. Обезглавленное тело замерло и повалилось мешком там же, где стояло.       Изуку перевёл дыхание. Его руки дрожали, перед глазами мелькали тёмные пятнышки, как стая мошкары над водой. Потом докатилась боль. Он охнул и покосился на правый рукав, ставший алым от крови. На предплечье крепкая льняная ткань висела кровавыми лохмотьями, располосованная острыми когтями.       До того, как Изуку увидел свои раны, он крепко сжимал меч, а тут вдруг раненая рука враз ослабела, и пальцы стали будто тряпочные, а меч накренился, готовый выпасть из рук. Он обернулся посмотреть, где же Каччан, и сердце в груди скакнуло, а потом будто провалилось куда-то. Оба чудовища, с которыми сражался Каччан, были ещё живы. У одного не хватало пальцев на лапах — они россыпью лежали в снегу, у второго было пропорото брюхо. Чёрная кровь заливала снег, смешиваясь с ярко-алой. Каччан привалился к стене дома, силясь не сползти вниз, на груди его зияли глубокие раны, но пальцы крепко держали рукоять меча, и лезвие гордо смотрело вверх, не думая опускаться.       Да что же это я!       Изуку оборвал рукав, примотал ослабевшую ладонь к рукояти и, перехватив поверх левой рукой, бросился туда, где Каччан уже снова отчаянно схлестнулся с чудовищами. Ещё до того, как Изуку прыгнул, стремясь снести ближайшей твари голову с плеч, он заметил, что удары Каччана стали слабее, а движения медленнее. Каччан выдохся. На его лице застыла гримаса ярости, но глаза затуманились и потемнели, в них не пламенело дикое торжество победы, и яростная ухмылка стала больше напоминать оскал загнанного в угол зверя.       Изуку ударил ближайшее чудовище, но до того, как лезвие меча погрузилось в плоть, толстый хвост второго хватил его поперёк живота, отбросив далеко назад, ударив о стену родного дома.       Меч не выпал из его руки лишь потому, что был привязан. Изуку ощутил этот удар всем телом, и больше почувствовал, чем услышал хруст костей. Его обдало холодным ужасом — не спина ли? Он попробовал приподняться, но боль в тот же миг сковала его, и он остался лежать, судорожно скребя пальцами размётанный в битве снег и мёрзлую землю. Правая рука его всё ещё держала рукоять меча, Изуку казалось, что кровь приклеила его ладонь к холодному железу, как если схватиться в мороз мокрой рукой за нож. Только теперь не побежишь отогревать в тепло — скоро он сам замёрзнет настолько, что останется здесь насовсем, и по весне сквозь его кости прорастёт трава.       Его и Каччана.       Каччан вскрикнул где-то рядом, хрипло и сдавленно и Изуку поднял тяжёлую голову. Тот стоял, опираясь на меч, одно из чудовищ лежало на земле бесформенной кучей, изрубленное и мёртвое, второе не спешило нападать. Оно поводило хвостом и словно принюхивалось, в то время как его маленькие, подёрнутые сероватой плёнкой глазки, смотрели куда-то в сторону Изуку.       А потом Каччан пошатнулся.       Изуку будто подбросила вверх какая-то неведомая сила. Не чуя ран, не мысля ни о чём, он бросился вперёд, ещё до того, как чудовище сделало хоть одно движение к Каччану, ещё до того, как тот дрогнул, готовясь упасть.       Меч описал дугу, и его лезвие как через масло прошло через плоть. Хвост чудовища готовый уже ударить Изуку и снова отбросить назад, упал на землю мёртвой змеёй, а обрубок дёрнувшись, окропил снег чёрными кляксами. Чудовище взвыло и, развернувшись, бросилось на Изуку. Вскрикнув, он выставил меч перед собой, и остриё вонзилось в широкую тёмно-серую грудь.       Кто знает, билось ли в той груди сердце? Но клинок, пробив кость, намертво застрял и рванулся из его рук. В тот же миг чудовище ударило его тяжёлой лапой, но Изуку из последних сил удержался, волочась по земле. Чудовище снова занесло лапу, метя ему в голову, но вдруг его собственная уродливая голова упала с плеч и покатилась по снегу. Чёрная кровь окатила Изуку, мёртвая туша обрушилась на него, придавив к земле. Изуку сдавлено закричал взывая не то к Всемогущему, не то к матери, и, до того как тьма заволокла его взор успел увидеть как первые лучи солнца высветляют небо над снежными макушками вековых елей.       Выдержали, дождались света.       Изуку закрыл глаза и провалился в небытие. ***       Он пришёл в себя от хлопков по щекам. Хлопки были увесистые, ладонь грубая, словно подошва. Щёки уже горели — видать долго его таким нехитрым способом пытались привести в чувства…       Когда Изуку открыл глаза, всё ещё не совсем понимая, что происходит и на каком свете он находится, его схватили за плечи и крепко встряхнули. От резкого движения по всему телу разлилась боль, особенно болели руки — как есть оборвутся, ежели тряхнуть посильнее.       — Зачем спасать меня полез, слабоумный?! — рявкнул в ухо голос Каччана. — Просил я тебя о том?!       Изуку помотал головой, силясь прийти в себя, и Каччан отпустил, толкнул на кровать.       — Я не мог потерять ещё и тебя, — прошептал Изуку. — Если бы я остался здесь один… мог бы я сделать хоть что-то?       Каччан пристально смотрел на него, казалось, алые злые глаза могут прожечь в нём дыру.       — Да ты и сам спас меня, срубив чудовищу голову, — добавил Изуку, осторожно ощупывая руки.       Его суконная безрукавка лежала рядом, рубаха была расстёгнута, да так что половины пуговиц не досчитать, рукава оборваны до локтя. Широкие и длинные полосы крепкой ткани туго стягивали его грудь, предплечья и правую ладонь. Каччан перевязал его раны умело, видать, пустив на повязки матушкину простыню.       — Ному, — произнёс Каччан задумчиво, и Изуку замер, подняв на него глаза.       Ному были причиной его кошмаров в детстве. Чудовищные твари, которые, если верить сказаниям, обитали за северными холмами в царстве вечной Тьмы. Говорили, что когда-то Ному были людьми, но людьми с тёмным сердцем, потому-то колдовская Тьма северных холмов и изменила их, превратив в чудовищ. В детстве ему казалось, что в холодные зимние ночи не вьюга завывает под окнами, а Ному пришли, чтобы съесть его или утащить за собой, но теперь-то он давно уже считал их всего лишь выдумкой, страшной сказкой.       А они есть.       — Я думал это сказки, — сокрушённо пробормотал Изуку.       — Хорошо же тебе сказки бока намяли! — проворчал Каччан, отворачиваясь. — Я слышал про них год назад от странника, пришедшего с севера. Там Ному появляются всё чаще.       — Но как они оказались здесь?       — А ты не понял? — насмешливо отозвался Каччан. — Те Волки и были Тьмой с севера. Она и перенесла сюда Ному!       Изуку поёжился. Он сидел на материнской кровати, а в печи жарко плясал огонь, и весёлый огонёк, разгоняя ночные тени, горел в глиняной лампе на столе, в той лампе, что когда-то он слепил в подарок матушке. Холод отступал от их маленького домика как в детстве. И как в детстве думалось — нет! Не могло быть ничего тёмного и злого у их порога, не могла проникнуть сквозь щели и мышиные норы Тьма с севера, и Матушка сейчас придёт из коровника, всплеснёт руками: «Дитятки не ели!» и поставит на стол корзину румяных пирожков да зальёт крутым кипятком сушёные душистые травы.       Он опустил голову, и взгляд его упал на собственные руки: шрамов на них уже было немало, теперь новых добавится. Как бы не случилось, что пройдёт лето или два, и перестанут гнуться пальцы, да так, что он не сможет удержать и ложки.       Для чего всё это?       Если нет больше матери, если занесло снегом родной дом, если не осталось ничего…       Изуку почувствовал, как потекли по щекам жгучие бесполезные слёзы.       — Великий герой одарил тебя своим мечом не для того, чтобы ты сопли по щекам размазывал! — прошипел Каччан. — Будь горд и докажи, что не зря владеешь им!       — Каччан… — Изуку поднял глаза.       Каччан не смотрел на него, только хмурился, упрямо сжав губы, потом сказал:       — Там было что-то, на той стороне.       И замолчал.       Изуку смотрел на него, ожидая продолжения, но тот всё молчал, будто задумавшись, а потом бросил на него быстрый взгляд и, озлясь, прорычал:       — Чего лупатки таращишь?! Не рассмотрел я! Но там небо было над головой не здешнее, залитое зелёным огнём! Люди сказывают, такое зимой на северных холмах!       — Так получается… — осторожно начал Изуку. — Не несёт погибели Тьма? Она лишь ворота? Возможно ли…       Он осёкся, боясь облечь мысли в слова, боясь дать себе надежду.       — Какой толк гадать, живы они ещё или нет? — проворчал Каччан. — Там и кто-то вроде людей был — бросились ко мне с ножами, да не успели! Я-то не лыком шит — кинул драконову слюну оземь, меня и подбросило вверх!       «Драконова слюна» — Изуку помнил, что так называлась жидкость, которую использовал и умел изготовлять народ Драконоборцев. Драконова слюна была прозрачна как вода, но по запаху с водой не спутаешь, могла гореть так что не потушишь, могла и разнести в крошку каменный дом или скалу. Как же Каччан остался жив, метнув её себе под ноги? Изуку вспомнил опалённый мех после того, как Каччан вернулся с Той Стороны, теперь-то он видел, что подпалины есть и на сапогах Каччана, и даже на штанах. Кто знает, как использовало в бою его племя Драконову слюну.       Каччан злился, ходил из угла в угол, словно ему не нравились собственные мысли, и не смотрел на Изуку.       Наконец он остановился.       — Что ты будешь делать теперь?       Изуку растерялся.       Меч теперь разделился, и хорошо было бы вернуться в Мусутафу к Всемогущему, расспросить что да как, да и в городе остались у него верные друзья: Урарака Очако, ученица ведуньи, которую он спас от морока, и Иида Тенья, его ровесник, меньшой брат капитана городской стражи. Уж вместе они придумали бы, что делать дальше, да и Каччана хорошо бы было взять с собой — не похоже, что он собирался отдавать свою половину меча.       Изуку уже успел в красках представить их путешествие вчетвером к северным холмам, но одёрнул сам себя: не о том думаешь!       — Эти Волки… эта Тьма, она ведь вернётся? — нахмурившись спросил он.       Каччан только хмыкнул в ответ и отвернулся.       — Мне не остаться здесь, да я и не хочу словно на кладбище жить. Если я вернусь в Мусутафу, не пойдёт ли зло за мной?       — Мусутафу город, туда не сунется! — уверенно ответил Каччан. — Я был там в начале зимы, и местная колдунья продала мне обереги для защиты дома, с тех пор, в своей пещере я не боюсь Тёмных Волков, так неужели думаешь, что город не защищён от такой напасти?!       Изуку задумчиво кивнул.       — Мне сейчас не добраться туда, раненым. До Мусутафу четыре дня ходу через лес, а по дороге и вся неделя. Даже если выйду на дорогу, и мне повезёт встретить обоз, кто поручится, что Тёмные Волки не нападут ночью?       — Себе дороже ручаться за пропащее дело! — проворчал Каччан глядя в стену. — Они на меч нацелились… или тот, кто их послал…       — Тогда могу ли я пойти с тобой, Каччан? — тихо спросил Изуку. — Не как раб или пленник, только как равный тебе.       Он замер, ожидая ответа.       Каччан наконец повернулся к нему, глаза его горели алым пламенем.       — Никогда ты не будешь мне равным, Деку! — произнёс он с угрозой, а потом, помолчав, добавил сквозь зубы: — Иди, если хочешь, и оставайся, сколько хочешь, но я буду тренировать тебя, как только залечишь раны, потому что ты слаб как ребёнок и недостоин даже половины этого меча!       Каччан снова отвернулся к стене, а Изуку улыбнулся.       — Я согласен с твоим условием, Каччан, но и я покажу тебе то, что умею, а умею я не так уж и мало!       Каччан фыркнул и, закинув свою половину меча плашмя на плечо, направился к двери. Казалось, его собственные раны были ему нипочём.       У двери он остановился и обернулся.       — Идёшь что ли? Или до ночи беды ждать будешь?!       Изуку собирался медленно. Его мутило и шатало, болели повреждённые рёбра и раны на руках. Наконец он положил в котомку книги и свои вещи, что были поновее, да ещё лампу — на память.       Потом взял в руки меч.       Оплавленная неровная сторона словно золотилась в свете огня. Изуку погасил огонь в печи, в последний раз оглядел пустой дом и, осторожно водрузив меч на плечо, поспешил за Каччаном.       Двор был пуст — мёртвые твари исчезли, и чёрную, и алую кровь припорошило снежком.       Каччан шёл впереди, не оглядываясь, и утреннее солнце играло на выщербленном лезвии. Изуку смотрел на это лезвие и разные мысли бродили в его голове.       Надо будет переставить половинки рукояти так, чтобы удобно было держать, да обмотать их кожаным шнуром, чтобы не резали руки …       Он поднял лицо к солнечным лучам, и они ласково тронули его щёки. Изуку зажмурился.       Каччан пойдёт к северным холмам — сомнений не было.       И он пойдёт.       Если живы их матери — они найдут их, если нет — отомстят, но идти к северным холмам зимой — верная смерть. Уже скоро зазвенят ручьи и власть стылой Тьмы закончится, тогда и будет ждать их долгая дорога, а сейчас им надобно подготовится и о многом поговорить.       Он поправил меч на своём плече.       А ещё надо бы придумать им удобные ножны…       Их двум мечам.