Часть 1

                    Когда он всё же приходит к тебе, ты даже не пугаешься. То ли слишком устала от прошедшего дня и вообще этого мира и жизни в целом, то ли… действительно ждала.       Ты в него вглядываешься жадно, так и замерев в неудобной сгорбленной позе на компьютерном кресле. Тебе каждая черта его, каждый едва заметный шрам родным и знакомым кажется, будто вы выросли вместе. Только вот это невозможно.       И всё же… Всё же ты смотришь на тонкие, чуть искривлённые пальцы музыканта, и знаешь, что они были у него жестоко сломаны в детстве, когда одноклассники не приняли «мальчика со скрипочкой». Знаешь, что подкраулили, знаешь, что он не смог из-за этого свою мечту осуществить и выступить на концерте, который, возможно, всю его жизнь бы изменил. Знаешь, как он бесился тогда и учился играть на всём, что звучало, перетерпливая безумную боль.       Ты знаешь, что он был четвёртым мальчиком в семье, и почти сразу после него родилась первая девочка, и он оказался не особенно важен. Знаешь, что его не всегда понимали и принимали; что он бросил медицинский институт, тем самым окончательно разочаровав семью.       Ты знаешь, что он до сих пор так себя в этой жизни и не нашёл. Знаешь, что ему уже тридцать лет.       Ты никогда не видела чётко его лица. Оно и сейчас плывёт, будто всё ещё переплавляясь, но ты всё отчётливее видишь острые скулы, чуть потрескавшиеся бледно-розовые губы, высокий лоб, волосы чёрные, кое-где прядями в белой краске перемазанные. Глаза же дольше всего сфокусироваться не могут, от ледяного голубого хрусталя до непроглядной чёрной ночи изменяясь. Ты никогда не могла между этими двумя цветами определиться, но сейчас чернота всё же топит радужку, а зрачок каким-то вертикальным резным становится, будто драконьим.       Ты по бледным хрупким запястьям с сиреневатыми полосами вен взглядом мажешь и множество плетёных кожаных браслетов видишь, под которыми, ты знаешь, сотня тонких белых, неуспевающих заживать, шрамов от его же ногтей, оставленных в те моменты, когда ужасно хотелось выть или орать.       Ты его всего знаешь. Как и он тебя.       Ты его по сути и создала из ничего, из образа какого-то чужого, незнакомого писателя, демиург, блин, недобитый. Только вот ты его, так, визуально, ещё никогда не видела. Да, часто разговаривала, да, представляла, но… не вот так.       — Привет, — тянешь неуверенно. — А у меня ещё никогда галлюцинаций не было, ты знаешь? Так что я немного пришибленная.       Он знает. Конечно, он всё знает. Знает, что ты ревёшь тут уже битый час, пытаясь доделать то, что, как тебе кажется, обязательно нужно, знает, что устала, знает, что так хочется обнять хоть кого-то, прижаться, спрятаться в чужих-родных руках, но мама на работе, а кроме неё ты никому в этом мире не нужна.       Он молча, вся также сидя на твоём сложенном диване, руки разводит, взглядом зовёт, и ты неуверенно поднимаешься со стула, закусывая губу. Ты знаешь, что, если он встанет, то на голову будет ниже тебя, тебе это и проверять не нужно.       Ты мнёшься, всё ещё так по-детски боясь, что он исчезнет, стоит только коснуться. Он улыбается. Он твой страх, конечно же, знает.       — Ты всё же такой ребёнок, — шепчет он мягко. — Всё ещё не разучилась плакать.       Тебе хочется возразить, что вообще-то уже почти разучилась и что теперь столь редко заплакать удаётся, и все эти эмоции и чувства они душат до боли!.. Но тебе не надо об этом говорить, ведь он знает это и так, и лишь качает головой в ответ на это всё, несказанное.       — Иди сюда, ребёнок.       — Вот сделаю тебя своим ровесником, посмотрим, как ты запоёшь, — ворчишь, всё же робко к чужой груди щекой приникая.       — Кому-то же надо быть взрослым в этом тандеме, — насмешливо фыркает он куда-то тебе в волосы. Чужие руки смыкаются на спине так, как ты всегда представляла, — пряча.       — Не, по тандему, я гордая одиночка-недотрога, и тебя здесь вообще быть не должно.       Чужое сердце так мирно бьётся под ухом. Неужели, действительно, живой? здесь? сейчас? с тобой?       — Я с тобой, — тихо бормочет он такое нужное сейчас и важное. Он это знает. — Будем рушить тандемы, пока ты никуда случайно не вышла…       — А вот это не мои мысли, — изумлённо замечаешь ты.       Он напрягается ощутимо, ты это чувствуешь. Мягко упирается подбородком тебе в макушку, будто пытаясь удержать на месте, но ты и не пытаешься вырваться.       — Подремли, — предлагает он, чуть ослабляя объятия.       Ты безмолвно соглашаешься, падая на диван, но и его за собой за руку тянешь осторожно. Он рядом ложится, и ты ещё долго в чёрные глаза смотришь. Руку протягиваешь, раскрывая её. Он знает, чего ты хочешь, и тянет свою, — пальцы к пальцам.       — Это плохо закончится, — грустно констатирует факт он. — Тебе нельзя.       — Я знаю, — ты глаза прикрываешь, вслушиваясь в тихое мерное дыхание рядом. Вздыхаешь устало и чуть обречённо. — Я знаю.       Воображаемые друзья, ставшие визуальными галлюцинациями, вообще редко кого до хорошего доводили.       — Вернись в свой мир, — тихо просит он. — Пожалуйста.       — И это не мои мысли, — улыбаешься ты, открывая глаза и видя отблеск в радужках напротив.       Пальцы чужие цепляешь осторожно, переплетаешь и, уже засыпая, шепчешь едва различимо:       — Я и так в своём мире.