Люди – не вещи

Юноша устало упал на кучу тряпья, закрывая глаза. Он прошёл долгий путь, а впереди предстоял ещё длиннее. Он уже не помнит, когда в последний раз ел, не говоря уже о воде. Металлический ошейник на шее неприятно позвякивает. Его жизнь началась всего пару недель назад, он помнит, как очнулся в пустыне, лежа в каких-то обносках. До этого момента - тьма и пустота. У него не было ответов на вопрос, что он такое?.. А затем его нашли эти люди. Речь одного из них он понимал. И, как ему сообщили, с того дня он лишь раб. Чья-то вещь. Несправедливо? Может и так, но он не знал, что такое справедливость, и потому покорно сносил побои и голодовки. Дал заковать себя, надеть ошейник и наручники и поставить в конвой из таких же несчастных. И был благодарен, что сейчас, когда их привели в небольшое заброшенное селение (форпост, как они говорили), ему наконец дали отдохнуть. Но едва юноша погрузился в сладкую дрёму, как дверь в комнатушку открылась и вошло трое людей. Двоих он уже знал - из тех, кто его подобрал. «Хозяева», как они велели себя называть. Третьего он видел впервые. Туманный, сонный взгляд юноши выцепил у незнакомца чёрные волосы, недоходящие до плеч, довольно высокий рост и ярко-фиолетовые глаза. Словно последний луч солнца на закате. Юноша не сказал ни слова, когда один из «хозяев» скинул его с импровизированной постели и толкнул к незнакомцу. Руки незнакомца ловко подхватили юношу, уберегая от участи ударится головой об пол и получить ещё один синяк. Фиолетовые глаза пристально рассматривают его, и юноша судорожно сглатывает. Кто знает, какие мысли могут ходить в этой черноволосой голове. Мужчина поворачивается к «хозяевам» и говорит несколько слов. Те внимательно слушают и кивают. Один из них обращается к юноше. – На тебя нашёлся покупатель. Он утверждает, что вы были знакомы раньше. Но торги ещё не начались, поэтому мы согласились поставить тебя на кон в картах. Всё понятно? Юноша едва заметно кивает, в глазах отчётливо виден испуг. Ему нашли нового хозяина? А не будет ли с ним ещё хуже, чем здесь? Но от бедного юноши уж точно ничего не зависит. И вот его уже тащат за шиворот и с силой толкают в ближайший угол. Незнакомец что-то недовольно бормочет, но вслух не возмущается. Один из «хозяев» тащит колоду карт. Игра начинается. Юноше не понять, что именно происходит и кто выигрывает. Он видит то восторг, то горькое разочарование на лицах «хозяев», но его покупатель ни разу не двинул ни одним мускулом лица. Это завораживает. Складывается впечатление, что он уже заранее знает, как что пройдёт и ему откровенно скучно делать что-то, что уже предрешено. Юноша ловит себя на мысли, что ему очень нравится следить за процессом. Последняя карта незнакомца ложится на стол, оставляя с носом его противников. Те возмущённо галдят, видимо, требуя реванша, но брюнет всё так же спокоен. Юношу снова хватают за шиворот и толкают к победителю. Тот снова ловит его в последний момент, чтоб он не расквасил себе лицо, и нежно прижимает к себе, слегка поглаживая, будто успокаивая его, убеждая, что всё хорошо. За спиной раздаётся голос одного из работорговцев: – Теперь он - твой новый хозяин. Его зовут Фёдор Досо... Досто... Он сам тебе скажет. – Дос-то-ев-ский, - по слогам произносит брюнет и добавляет, – благодарю вас за игру, надеюсь, мы с вами больше не встретимся. – Вы говорите по-японски?! Этот вопрос Фёдор оставил без ответа. Лишь, взяв своего нового раба за руку, вывел его из здания а затем и из форпоста работорговцев. Фёдор вёл юношу в ему одному известном направлении примерно сорок минут. Остановились они перед большими камнями, из-за которых выглядывал вездеход. Фёдор достал нечто среднее, между рацией и телефоном. Несколько коротких гудков, и из устройства доносится несколько не слишком понятных слов. Фёдор слушает и, не изменяя своему ледяному спокойствию, отдаёт приказ на японском, видимо, чтоб юноша тоже понял. – Сотри этот форпост с лица земли. Никто из работорговцев выжить не должен. Насчёт рабов сам решай, что делать. Из трубки, после секундного молчания, доносится «Как вам будет угодно», и Достоевский прекращает звонок. Фёдор вновь поворачивается к юноше, испуганно смотрящего на него. – Как тебя зовут? - Фёдор сменил свой холодный тон на бархатно-покровительствующий. Юноша мотнул головой, не в состоянии что-либо сказать. От страха он только и мог, что кивать и качать головой. - Тогда я буду звать тебя Сигмой. Не против? Юноша повертел своё новое имя на языке, будто пробуя на вкус. Оно ему понравилось. – Н-Не против... Юноша вздрогнул от звука собственного голоса. Ломкий, тоненький, несмелый. На удивление, Сигму погладили по голове. Он вздрогнул и несмело поднял взгляд на Фёдора. Тот мягко ему улыбался. – Ну вот видишь, ничего плохого с тобой не будет от того, что ты что-нибудь скажешь. Тишина на несколько секунд. И снова её нарушает Фёдор. – Давай поскорее уберёмся из этого места, - Достоевский, знаком приказав Сигме следовать за ним, подошёл к своему вездеходу и открыл заднюю дверцу, – Прошу. Сигма послушно залезает в машину. Взгляд юноши выхватил пакет сухариков с изюмом и литровую бутылку воды. Его глаза загорелись. Достоевский сел на место водителя и завёл машину. Вездеход с трудом вырулил из-за камней и отправился к краю пустыни, набирая скорость. – Фёдор... - наконец решился окликнуть своего нового хозяина Сигма. – Будет лучше, если будешь называть меня «Дост-сан». Так правильнее по японскому этикету. – А... Да – Так что ты хотел? – Тут еда и вода... Я могу..? – Конечно, мальчик мой. Бери, любая пища, что ты здесь найдёшь, твоя. Я понимаю, что с тобой плохо обращались и вряд ли давали необходимое количество еды, и обещаю, я не буду тебя ограничивать. Сигма из этого услышал лишь первую фразу, с жадностью набросившись на сухари. Едва с ними было покончено, как он начал пить воду. Маленькими глотками, не отрываясь, он растягивал это прекрасное ощущение влаги. В пустыне вода ценится на вес золота. Расправившись с найденной пищей, юноша прилёг на сиденье, свернувшись клубочком, и почти сразу же заснул, убаюканный мелькающим за окном однообразным пейзажем. Фёдор смотрит на Сигму ласково, как отец смотрит на своего новорождённого ребёнка. Эта светлая, не сформировавшаяся душа вызывает у него восхищение. Сигма в его руках - как податливая глина в руках скульптора. Уж он постарается вылепить из этой глины что-то прекрасное. «Бедный, бедный Сигма, - думает Достоевский, глядя на юношу, спящего под действием снотворного, растворённого в воде, - сколько же ещё тебе предстоит натерпеться! Бедный, невинный ангел, случайно попавший на землю! И за что тебе это? За что я обрекаю тебя на страдания прежде, чем ты хоть чем-то их заслужил?!» На вездеходе они добрались до ближайшего города и там пересели на поезд. Точнее, Фёдор перенёс спящего Сигму на руках. Юноша был настолько лёгким, что даже Достоевскому не составило труда его поднять. Но всё же первое, что сделал Фёдор, когда они остановились - снял с Сигмы ошейник. Этой отвратительной вещи не место на шее этого прекрасного юноши! Достоевскому и самому больно осознавать, что он загубит эту светлую душу ради собственных планов... Сладкая нега разливалась по телу юноши. Какой же прекрасный сон ему приснился. Его забрали от «хозяев», дали имя, ни разу не ударили, нежно гладили по голове и накормили. «Не хочу открывать глаза, - вдруг подумал юноша, - хочу остаться там, в этом сне, с Дост-саном!» – Я вижу, ты проснулся? - бархатный голос совсем рядом заставил Сигму резко подскочить, – слава Богу, а то я боялся, что переборщил с количеством снотворного. Это был не сон! Двухцветный огляделся. Он всё ещё был в машине, но отнюдь не той, в которой они начали путь. Сиденья здесь были чёрными, кожаными и до безумия мягкими. Ещё один приятный сюрприз ждал юношу, когда он коснулся своей шеи и не обнаружил на ней ошейника. – Я снял его, пока ты спал, - сказал Достоевский, наблюдая за Сигмой через зеркало заднего вида, – мне показалось, что тебе не зачем таскать лишнюю тяжесть. – Но разве..? – Не закончив своего вопроса Сигма замолчал. – Что такое, мальчик мой? Не бойся спрашивать, я тебе отвечу. – Мне просто... Говорили, что ошейник – знак моей принадлежности другим... Фёдор зло фыркнул. – Никогда не соглашайся добровольно на оковы! – произнёс Достоевский, – Никогда! – Х-хорошо... Я понял... По голосу юноши Фёдор понял, что напугал его своим раздражённым высказыванием. На счастье, ему тут же представилась возможность перевести тему. – Приехали. Достоевский вышел из машины и открыл дверь Сигме, протянув ему руку. Юноша замер, едва выглянул из машины. Огромные высоченные здания, территория, засаженная неизвестными ему растениями, куча машин, слишком маленьких по сравнению с теми, что он когда-либо видел... Всё странное, непривычное, большое... И вместе с тем невероятно прекрасное, манящее. Достоевский с усмешкой смотрит за подопечным, мягко помогает ему встать на ноги и крепко держит, не давая ему упасть - не важно, от истощения или от невнимания. Всё с той же настойчивой мягкостью Фёдор вводит Сигму в подъезд (не без лёгкого страха на лице последнего), метает весьма красноречивый взгляд на консьержа, чтобы тот не вздумал ничего ляпнуть, и ведёт двухцветного к лифту. Вот здесь и начались трудности. Едва скрежещуи, непонятно откуда вылезшие двери в эту крошечную движущуюся комнатушку открылись, юноша спешно отскочил и юркнул за спину Достоевскому, ища защиты. – Не бойся, мальчик мой, это всего лишь лифт, – мягко, хотя и немного устало говорит Фёдор, – кабина, передвигающаяся по этажам с помощью специальных троссов. В ней не опасно. Естественно, Достоевский предпочитает промолчать о поломках в лифтах - ни к чему лишний раз пугать бедного юношу. Сигма неуверенно кивает и смотрит на брюнета с безграничным доверием в глазах. Ему было страшно. Ему было непривычно. Но Достоевский не осуждал, не кричал, не бил, говорил ласково, помогал освоится и объяснял всё непонятное. И Сигма впервые за свою короткую жизнь безгранично кому-то доверился. Ничего не понимая и боясь всего, он по одному слову Достоевского готов был перебороть свой страх. Юноша зашёл в лифт, Фёдор – следом. Мягко взял Сигму за руку и чуть сжал – бояться нечего, я рядом. И всё же двухцветному было страшно, когда лифт тронулся. Появилось ощущение, что его ноги и голова едут куда-то - даже не важно, вверх или вниз, а желудок и прочие внутренности остались на месте. А счастью, привыкать к странному ощущению ему не пришлось – когда Сигма едва не упал, его сразу подхватил Достоевский, а совсем скоро они оба уже вышли из лифта. Сам подъезд был чистым. Хоть его давно, видно, не ремотнировали, обветшалым он не выглядел. Дверь в квартиру Достоевского оказалась самой обычной, чёрной, сделанной под дерево. Фёдор справился с замком и приглашающе распахнул её перед Сигмой. Войдя в квартиру, двуцветный замер на пороге. Нет, здесь не было ничего вычурного, но Сигме было неоткуда знать, что обычная мебель – удовольствие, доступное каждому. Его восхитила обычная обувница, золотистые крючки для ключей, подставка для зонтиков, большой шкаф-купе с зеркальными дверьми. Особенно зеркала. Сигма замер, впервые увидев собственное отражение. Из зеркала на смотрел худенький длинноволосый сероглазый юноша, сутулящийся и старающийся выглядеть как можно менее заметно, в лохмотьях, которые язык не повёрнётся назвать одеждой. К юноше в зеркале присоединилась ещё одна фигура. – Это зеркало. Стекло, покрытое специальным покрытием, чтобы отражать свет. – Я вижу, - хрипло отозвался Сигма. Собственное отражение внушала ему отвращение. Оно неправильное. Сломанное. Пустое. В нём нет чего-то, что присуще другим людям. Только он сам не знает, чего. Краем уха он услышал, как Достоевский что-то сказал, но не различил в его голосе отдельных слов. Время будто остановилось, а звуки выключили. Сигма стоял один во всей вселенной, ища неуловимый изъян не то в отражении, не то в самом себе. Его душевные терзания были разрушены всё тем же Достоевским. За те несколько часов, что прошли с их знакомства, Фёдор уже успел занять ведущую роль в жизни Сигмы. Возможно, это было и к лучшему. – Сигма, мальчик мой, с тобой всё хорошо? Юноша смог лишь отрицательно покачать головой, не в силах оторвать взгляд от зеркала. Это было какое-то странное ощущение, и даже голос Фёдора слышался будто издалека... Из ступора Сигму буквально вырвала железная хватка на плече. – ...ня вообще слушаешь?! - голос Достоевского наконец достиг его слуха, - Что за самогипнозом ты тут занимаешься?! Юноша поднял на него испуганный, но в то же время несколько безучастный взгляд. От мыслей о собственном существовании в глазах собираются солёные капли слёз. – Сигма, что случилось? – голос Достоевского вновь стал обеспокоенным, – Что тебя беспокоит? – Простите... – только и смог едва слышно прошептать Сигма. – Сигма, – Фёдор положил одну руку ему на плечо, второй повернув лицо юноши, так, чтоб их взгляды пересеклись – не молчи. Ты можешь рассказать мне о своих переживаниях. Я выслушаю, я помогу тебе разобраться. – Я боюсь. – Просто, коротко и честно ответил Сигма. И добавил, предугадав следующий вопрос, – я не знаю чего! Мне просто страшно! Я не понимаю, что я такое и зачем нужен, не знаю, есть ли мне вообще место в этом мире! Слёзы потекли из глаз, и юноша прижался к Достоевскому, будто ища у него защиты, прося помощи в понимании этого мира. И помощь пришла. Фёдор нежно обнял Сигму и стал поглаживать по спине. Они стояли так в тишине минут... Даже не важно, сколько времени. Оно снова не шло, но теперь Сигма не чувствовал того жуткого одиночества. – Ты думал об этом, глядя в зеркало, не так ли? Юноша промолчал. Видя его нежелание говорить Достоевский продолжил. – Посмотри, пожалуйста в зеркало, и скажи мне что ты видишь. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. – Вас и себя. – Теперь скажи, что тебя беспокоит в себе. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Только дыхание и слышно. – Ладно, тогда пойдём от обратного, – Фёдор вздохнул, – что тебе нравится в моей внешности? Юноша невольно опешил от такого вопроса, а на щеках проступил лёгкий румянец. - У Вас... - Сигма неловко запнулся, - у Вас глубокие фиолетовые глаза, как последний луч закатного солнца, чёрные, как ночь и такие же бархатные волосы. А ещё кожа, как мрамор и высокий рост. - Вот оно что, - Фёдор хитро́ улыбается, крепче обнимая Сигму за талию левой рукой. - Но прошу, взгляни ещё раз в зеркало, мальчик мой. - Сигма поднимает глаза, с опаской смотря на своё отражение, - У тебя тоже очень интересные глаза, меняющие цвет от розово-красного до серебряного. У тебя потрясающие волосы, лучше всякого бархата - длинные и пушистые, просто загляденье. На твоей прекрасной коже много отметин, оставленных теми, прости за сквернословие, блядями, что именовались твоими хозяевами, но обещаю, мы с тобой вылечим их. Если тебе хочется казаться выше, ты можешь носить обувь на каблуке. Видишь? Ты такой же человек, как и я. И уж точно ты ничем не хуже меня. Наоборот. Ты прекрасен.