Часть 1

Стоя на невысоком холме, Ламберт смотрел вниз: старый дом покосился, сад, за которым когда-то с любовью ухаживали, разросся и одичал. Четыре маленьких надгробия, спрятавшихся в зарослях фенхеля и дикого лука, со временем накренились. С того дня, как он в последний раз был здесь, прошло несколько десятков лет. Жилистый старик, шаркая, вышел на крыльцо, поднял руку, заслонив глаза от солнца, пытаясь его разглядеть. Ламберт знал, как смотрится сейчас со стороны, подсвеченный ярким солнцем, — длинная чёрная тень, лёгшая по низине. Единственный выживший ребёнок женщины, доведённой побоями до бесплодия. Ребёнок, чьей жизнью распорядились без его на то воли. Он смотрел, как старик, помрачнев, нахмурился и шагнул с крыльца. Никогда за тысячу лет он не мог и представить, что вернётся сюда. Никогда он, маленький, голодный и злой, не думал, что будет благодарен отцу за вбитый в него кулаками характер. За упорство, которому научила его мать. В каждом его решении, во всём, что он делал, всегда присутствовала она. Он шёл по пути, которого мать ему никогда не желала. В день, когда его забрали, она, в слезах, в отчаянии, вцепилась в него, поцеловала в лоб: «Я люблю тебя». Он был частым свидетелем её слёз. Его бессонные ночи были полны её рыданий. Для него в тот день они ничем не отличались от других. Он превратил её жизнь в ад, яростно бунтуя и злясь на неё за собственную судьбу. И никогда, никогда не смея перечить отцу. Тот не был ни здоровяком, ни кабацким пропойцей, но дни, когда он напивался, когда длинные тёмные волосы падали на налитые кровью, дикие глаза, были плохими днями. Мать была доброй, мягкой, хорошей и хромала, сколько Ламберт себя помнил. Когда он сам впервые сломал ногу, его едва не связали, чтобы её вправить. Тогда к нему первый раз в жизни применили Аксий — его неудержимый гнев и ярость вынудили их послать за Эскелем. Тот сам был совсем ещё мальчишкой, только что прошёл Испытания, но все другие попытки Ламберт срывал своей злостью и упрямством. Эскель погрузил его в состояние покоя, сделал неспособным сопротивляться. Кость ему вправили, ногу заштопали, влили в него эликсиры. Лишь несколько дней спустя Эскелю удалось с ним поговорить, остановив его кулаки поднятыми в знак примирения руками. Он пришёл извиниться, мягко спросил, зачем он сопротивлялся, когда ему пытались вправить ногу, он же мог остаться хромым. Это был единственный раз, когда Ламберт уронил меч, находясь при этом в сознании. Ослеплённый солнцем, согбенный старик, стоявший перед ним, позаботился о том, чтобы мать никогда не смогла от него уйти. Ламберт ждал, пока не увидел, как она, хромая, вышла из дома. Казалось, она стала ещё тоньше и болезненнее, чем он помнил. На лице цвёл свежий синяк, крупный нос явно был сломан ещё один раз с того дня, когда его увезли отсюда. Вдовий мысок надо лбом, теперь уже совсем седой, делал отпечаток ладони на её лице как будто бы ярче. Ламберт отвернулся, нашёл взглядом спрятанных от глаз лошадей и маленькую повозку, в которой тихо ждал Айден. Кот не понимал, почему Ламберт не хочет просто сжечь дом вместе с отцом внутри, но не спорил, молча делясь монетами, пока они не накопили достаточную для этой затеи сумму. Нэннеке уже приготовила келью. Айден приподнял руку, безмолвно предлагая пойти вместе с ним, но Ламберт едва заметно покачал головой и отвернулся. Мать, хромая, медленно заковыляла вперёд. Поравнявшись с отцом, она попыталась ухватиться за его плечо, чтобы удержать равновесие, но тот стряхнул её руку и поспешно скрылся в доме, оставил её один на один с ведьмаком, тень которого протянулась по их двору. Он всегда был трусом. Ламберт зашагал по тропинке, спускавшейся вниз с холма, опустился перед матерью на колени, осторожно взглянул на неё снизу вверх. Он не был уверен, что она его узнает. Не думал, что она захочет его видеть — таким, вставшим на путь насилия и боли, на путь, который она никогда ему не желала. Но слёзы, брызнувшие из её глаз, когда она провела сухими ладонями по шрамам на его лице, дали понять, что Айден был прав, и все его сомнения были глупыми. — Прошу, прости меня. За всё, что я сделал.