l.

Найроби шагала по коридору мерно и с грохотом, каждый раз вздрагивая, боясь встретить кого-то за поворотом. Агата прекрасно понимала, что не имеет права злиться на Серхио за решение, принятое не им, а Ракель. Лиссабон, как её ныне звали. Никаких детей, это не рационально! А когда Хименес рисковала своей жизнью ради этого идиотского плана, это было рационально? Разве она просила большего, чем просто баночка спермы, черт возьми! Ограбление Банка Испании близилось, и Найроби совсем не была уверена в том, что выйдет оттуда живой. Ей нужен был стимул, намного больший, чем просто выжить, значащий для неё абсолютно всё и даже больше. Её нынешнее решение не было обдуманным и взвешенным, это был поток эмоций, разливающийся в ней от негодования. Здравая часть её сознания беспрестанно твердила о том, что Агата пожалеет об этом, но разве перед смертью надышишься? Нужно жить моментом, прямо здесь и сейчас, поэтому она абсолютно бесцеремонно врывается в комнату Берлина, чуть ли не сшибая дверью Палермо. Мартин выглядел крайне ошарашенным, а ещё явно подвыпившим. Андрес, сидящий за столом с бокалом вина, тоже был не в идеальном состоянии, но это было только на руку Хименес. Увидев Берроте в комнате Фонойосы, Найроби испытала какое-то безумное наслаждение, наблюдая за тем, что не одна она мучается из-за безответной влюблённости. Ей было жаль Палермо — в той или иной мере, но её чувства клокотали внутри неё, освежевывая воспоминания о том, что именно этот человек издевался своим «кредо» над Хельсинки. Неведомое до селе желание отомстить Мартину и как-то надавить ему на больное нахлынуло на неё, и она не стала выгонять его из комнаты. — Берлин, — четко и уверенно произнесла Агата останавливаясь у порога. Андрес неспеша поставил бокал на стол, показательно прошелся взглядом по ней от пят до макушки, и вопросительно изогнул бровь. — Мне нужно чтобы ты сделал мне ребёнка, — прежде чем губы Фонойосы успели выплюнуть: «Что?», по комнате прокатился истерический смешок, принадлежащий Мартину, который всё ещё стоял подле Хименес. Найроби всячески игнорировала его существование в данный момент, удерживая зрительный контакт с Берлином. — Никаких обязательств, никаких проблем, мне просто нужна твоя сперма и не больше, — Берроте продолжал всячески напоминать о себе внезапными приступами хохота, больше похожими на эпилептический припадок. Но ни Агата, ни Андрес не обращали на него внимания, будто Палермо и вовсе не было в комнате. — Ты предлагаешь мне сделать его тебе здесь и сейчас? — в интонации де Фонойосы слышится насмешка, но голос его твёрд. Взгляд был направлен на Хименес, и был так тяжел, что Найроби почувствовала себя обнажённой, ни смотря на атласную кофту и потертые джинсы. Вечера в монастыре были томные и жаркие, окутывающие, точно такие же, как огоньки, плещущиеся в зрачке Берлина в этот момент. Агате хватает мгновения на то, чтобы сглотнуть и кивнуть, соглашаясь на «естественный путь». Один брат не согласился даже на эко — так чего мелочиться на втором? Андрес, несомненно, был та ещё дрянь, но отрицать его привлекательность просто глупо и бессмысленно. Он нравился всем — и мужчинам, и женщинам, у него была харизма и обаяние, те вещи, которые в нынешнее время редко можно было отыскать у мужчин даже в единичном экземпляре. Недавно они даже обсуждали «рейтинг сексуальности» членов команды. По общему голосованию из четырёх женщин — Берлин оказался на втором месте. Первое место услужливо досталось Серхио, благодаря голосам Найроби, Токио и Лиссабон. Единственным, кто чувствовал напряжение в комнате и испытывал от этого дискомфорт, оставался Берроте. Казалось, его трясло будто от неизведанной лихорадки, но по какой-то причине, он не спешил покидать помещение. Андрес с звонким скрипом отодвинул стул, поднимаясь из-за стола, крайне пафосно подходя к Агате. Его пальцы обхватывают её за подбородок, и Фонойоса улыбается, наблюдая знакомые трепетания ресниц. Жгучий взгляд ловят его собственные глаза, и он усмехается, полукивая. — Хорошо, — просто и складно, согласие мало обдуманное, но оставляющее томное ожидание. Берлин оборачивается на носках, вперивая свой взгляд в, безусловно, ошарашенного Мартина. На его лице было множество эмоций — но Андресу сейчас было не до него. Секс — вещь приятная и необходимая, тем более перед делом всей их жизни. Палермо развлекался с Хельсинки, Фонойоса доступно был осведомлён об этом благодаря ветхим стенам монастыря, и теперь пришло время Берлина получить свою долю наслаждения и экстаза. Но едва Андрес успел отшить Мартина и попросить его выйти вон, На его плечо опустилась рука Найроби: — Пусть останется, если хочет, — на её лице расплывается слегка безумная улыбка, и Фонойоса, даже не видя её, трасирует точно такой же изгиб губ в усмешке, ясно демонстрируя, что согласен со словами Агаты. В очередной раз, единственным несогласным был Берроте. Его всё происходящее до безумия пугало, нижняя губа дрожала от непролитых слез и он чувствовал себя подопытным кроликом. Всё его нутро кричало: «Беги! Уходи!», но отчего-то жгучий взгляд Берлина пригвоздил Мартина к полу, заставляя пятиться назад, чтобы в конце концов, упасть в кресло, повернутое к кровати лишь на половину. Но даже из такого положения Палермо открывался отличный вид, например на то, как Хименес быстро расстегивает пуговицу на своих джинсах, немедля стягивая их и оставляя кучей у двери. Фонойоса хмыкает, запирая дверь на замок, и Берроте больше некуда бежать. Он останется здесь, будет немым наблюдателем, не имеющим на что-либо право. Мартин чувствовал себя подавленно, желая по-детски закрыть глаза и заткнуть уши пальцами, но вместо этого не упускал не единого телодвижения этих двоих. Казалось, они его не замечают — а может это и впрямь было так, ведь танец, безмолвный и ритмичный, с отсутствием мелодии, только начинался, даже близко не подходя к кульминации. Элегантным движением Андрес стягивает с себя рубашку, предварительно расстегнув каждую пуговку, накидывая белоснежный шёлк на спинку стула. Агата подбирается к нему, словно зверь, короткими и ритмичными шагами, она тоже имеет навык страсти, умение вести танец любви не только в одиночестве. Руки Найроби скользят по обнажённой спине Фонойосы, и Мартин видит ухмылку, мелькающую на его лице на долю мгновения. Берлин поворачивается к женщине, пальцем проводя тонкую линию от ключицы до груди. Кофта слетает с Хименес за миг, неподвластный для остановки, а лямки лифчика сползают будто сами по себе. Берроте не может увидеть, как груди элеганто ложатся в ладони Андреса, но он видит его лицо, искажающееся в определённом виде наслаждения. Агата была привлекательной и уверенной женщиной, прямолинейной и самодостаточной. Она не нуждалась в том, чтобы вести её, и сама могла занимать главенствующую позицию в этой искусственной борьбе. Если и были какие-то волнения да доля страха в её глазах, то они меркли на фоне её решительных действий. Тонкие пальцы, обрамлённые золотыми кольцами, опускаются на ремень Андреса, с лёгкостью расстегивая его и вытягивая из петель. Их зрительная игра продолжалась — каждый не позволял себе упустить взгляд другого или отвести глаза. Они не борются за право быть главным — это было бы ошибкой с их стороны, напротив, они наслаждались властью, которую имели над другим, и в свою очередь, нехотя подчинялись другому. Габардиновые брюки от дорогого костюма винного цвета бесцеремонно падают на пол, что вызывает у Фонойосы недовольное цоканье, впрочем, ненадолго. Рука Агата опускается на пах элегантно и легко, будто сама Найроби не дрожит от волнения смешанного с возбуждением. Берлин прикрывает глаза, опуская свою ладонь на талию Хименес, ведя пальцами ниже, к кромке белья. Напряжённая дуэль между ними была будто осязаемой, заполняла собой пространство тягуче и не торопясь, увлекая этих двоих на постель. Фонойоса медленными шагами надвигается на неё, пока в конце концов, Агата не падает на постель, слегка задыхаясь. Мартин следит взглядом за Андресом — стороннему наблюдателю интересен лишь один человек, но их спектакль столь искусен, что Берроте не может себе позволить упустить и одного движения, происходящего между ними. Они оба избавляются от белья столь стремительно, будто не останься они нагими, кара небесная снизойдет на них в тот же миг. Палермо не успевает словить тот миг, когда Берлин прижимается ближе к женщине, припадая губами к её груди. Его руки скользят по её фигуре, очерчивая неведомые никому линии, и Хименес дрожит, испуская задушенный вздох. Когда де Фонойоса прижимается своим пахом к бедру Найроби, она поворачивает голову в сторону Мартина, передавая нечитаемый взгляд, направленный прямо в красные глаза Берроте. Ему хочется отвернуться, разомкнуть зрительный контакт, но он смотрит, следит за эмоциями, которые мелькают на лице Агаты в тот момент, когда она издаёт хриплый стон, прикусывая губу и прикрывая глаза. Она хватается за простыни, не оставляя Палермо без представления один на один. Андрес буквально катает её по постели, от интенсивности толчков, но Найроби смотрит только на Берроте, поглощая те чувства, которые инженер так старательно пытался спрятать в этот момент. Это всё напоминает безумие — Хименес шипит на слишком интенсивную амплитуду, Берлин усмехается, издавая лишь глухие вздохи, а Мартин сидит, будто кот Шрёдингера, ни жив, ни мёртв. Он невольно закрывает глаза, но даже разрыв зрительного контакта не мешает ему слышать оргазм Фонойосы, душный, неравномерный и в меру отчаянный. Срывающийся, словно камень с обрыва, летящий вниз бесконечные мгновения, за которые Палермо успевает пожалеть о том, что вообще когда-то появился на свет. Но экстаз кончается, цель становится достигнутой, а Берроте продолжает сидеть каменным истуканом с закрытыми очами. Прийти в себя ему удаётся лишь в тот момент, когда хлопает дверь. Он ошибочно предполагает, что это Найроби покинула комнату, но как бы не так. Он распахивает глаза, моргает, потому что не заметил, как слезы застыли на них, и расфокусированным взглядом отмечает, что в комнате нет Андреса. Агата уже была одета — по крайней мере, на ней был лифчик и джинсы. Её волосы были растрёпанны, щеки полыхали остатками румянца, а глаза безумно блестели. Она подхватила кофточку, лежащую на полу, и на ходу натягивая её на себя, промолвила, словно в пустоту: — Бум-бум-чао, Палермо, — хмыкая и закрывая за собой дверь. Мартин ещё несколько минут провёл в предобморочном состоянии, собираясь с силами для того, чтобы покинуть помещения и желательно употребить огромную дозу алкоголя, но едва он поднялся с кресла, шум льющейся воды, который он до этого не замечал, прекратился, и из ванной вышел всё ещё обнажённый Берлин.