Часть 1

В забытом Богом месте, в самом сердце тайги стоит маленькое поселение — Медведовка. Стоит там всего 15 домов, в которых остались доживать свои седые годы старики и два шебутных малыша. Старцы, самому старшему из которых чуть больше века, даже подумать не могли, что ранним утром проснутся не от встающего солнца, а от громкого детского плача. Прямо посреди поляны на влажной от росы траве лежали два маленьких комочка. Старые сердца сжались от повторного крика и самые молодые женщины в одних ночных рубахах босиком бросились к младенцам. — Как же это они ночью не замерзли? — удивляется восьмидесятилетняя приятная на лицо бабуля, пока кутает в ткань искупавшихся в теплой водице малышей. — Ох, милые, — гладит мягкую головку женщина, — что же с вами теперь делать? — Как что, Люда! — входит бодрая женщина с мешком. — Ростить! — Делая ударение на первый слог, восклицает женщина. — Я тут в сундуках порылась, вещичек нашла, некоторые сейчас подлатаю, а пока дай на дитяток посмотреть, — Женщина берет в руки один из сопящих комочков и начинает напевать колыбельную. — Глаша, оставь. Пусть спят спокойно, нанянчишься еще с ними, они не завтра вырастут, — Людмила Прокофьевна поковыляла на улицу, где во дворе стояла старая, готовая вот-вот рассыпаться летняя печь, дабы поставить чайник. — Я тоже так думала, а свои уже давно выросли и забыли про мать, — пробурчала Глафира Анатольевна, но дитя уложила. Два комочка, отогревшись, сладко спали. — Им месяца два не больше. Дай Боже сил поднять их а ноги, не обрекай на смерть, которая за нами и так по пятам ходит, — Глаша, встав на колени перед красным уголком, крепко помолилась за здоровье и благополучие ребятишек и, перекрестившись, встала. Вскоре появились и другие жители, желавшие посмотреть на малышей. Каждый приносил что-то оставшееся от своих детей: кто-то игрушки, кто-то вещи, кто-то маленькую посуду. Старцы немного посоветовавшись с жителями решили оставить малышей, а когда те вырастут, отправить в город учиться. Оставшиеся мастера принялись потихоньку делать деревянные игрушки, большую кроватку для двух малышей, так как дома были маленькие с одной скрипучей кроватью, а класть пожилого человека на лавку не самое умное решение. Так и начались счастливые дни в Богом забытой Медведовке: женщины хлопотали над детьми, старые морщинистые лица озаряла улыбка, дети хватали ручками все что только можно было схватить и росли не по часам будто, а по минутам; мужчины тоже не отходили от детей, делали новые игрушки, чинили старые и начали составлять список того, что может пригодиться малышам для того чтобы отдать его приезжающему раз в два месяца с полной телегой вещей и продуктов бывшему жителю Медведовки — Василию Игоревичу. Мужчина сорока с хвостиком лет раньше приезжал к матери, привозил необходимое заодно, но матери его не стало уж как три года — сильная простуда подкосила сильную женщину и она скончалась. Но Василий не бросил деревню, ведь понимает, что кроме него помогать им некому, да и самому приятно возвращаться на свою малую Родину, проведать на кладбище мать, рассказать ей о внуках. Вот и через пару недель примчался Василий Игоревич с полной телегой. На машине никак не проедешь, да и столько всего не увезешь, поэтому в тайгу едет на лошадях, оставляя машину в ближайшем поселке городского типа. Мужчина тоже познакомился с малышами, один из которых схватил его за нос. — Гена, Лёша, хватить мучить Васю! — притворяется что злится Людмила Прокофьевна, которая с присутствием детей в своем доме будто бы помолодела лет на пять. — Вась, иди хоть поешь, устал же с дороги. — Вася оставил детей на с самого утра нянчащуюся с детьми Глашу и прошел к столу. — И что же вы будете с этими разбойниками делать? — хлебает свежие капустные щи без мяса Вася и закусывает свежим белым хлебом, которые каждый печет у себя дома. Ответ ждать не заставил, Глаша из комнаты прокричала то же самое, что в первый приход к Люде сказала. — Ростить! — Вновь делая ударение на первый слог. — Да как же вы их тут вырастете? Им в школу ходить нужно будет, работу найти… Поймите, вы уже не в том возрасте. — Ты меня так старухой обозвал?! — Возмущается Глаша, с волосами которой играют малыши. — Ты ведь сама понимаешь, что не молода уже. А вдруг с вами что случится? — Возьмут другие, тут каждый готов о них позаботиться. Мы тоже не глупые, понимаем, что отправить в город их нужно, но не малышами же. Стукнет им двенадцать и хотят-не хотят, а в город мы их отправим на учебу. А до этого сами всему что знаем научим, тем более Глаша была учителем начальных классов. Главное ведь что? Читать, писать научить, а остальное сами выучат. Ты нам только книжек всяких, прописей, ручек с карандашами привези, а дальше мы сами. — Ой, проблем себе набрали. Ну, ладно, дело ваше. Спасибо за щи, пойду со старцами поговорю. — Да на здоровье! У стариков забери настойки и мёд. Этого конечно не хватит на все то, что ты нам привез, но хотя бы что-то. — Как раз хватит. Знали бы вы сколько ваши настойки стоят и как быстро на рынке разлетаются! А о мёде и говорить нечего. Так что вы не переживайте об этом и не болейте, вам еще детей ростить, — сделал ударение на первый слог, подражая Глаше, Василий. Поговорив со всеми, сходив на могилу к матери, Василий разгрузил телегу с продуктами: мешки с мукой, крупой, солью, алюминиевые бидоны-фляги с молоком, которые помог спустил в подполье, ящик яблок и груш, пятнадцать килограммов мяса, которое хранили в ледяном погребе*, а так же медикаменты. Вместо сахара медведовцы используют мёд, а овощи выращивают сами. Василий пробыл в деревне еще один день и уехал, погрузив товары в телегу. *** — А, ну! Стойте! Гена! Лёша! — Кричит на бегу запыхавшаяся и красная Глаша, держа в руках две пары детских штанишек, пока два наполовину нагие дитя бегут по слегка теплой утренней траве. Двоих малышей за углом ловит семидесяти восьмилетний Семён Васильевич и, держа обоих за ручки, идет прямиком к мокрой от пота Глаше. — Глафира Анатольевна, стареете, — смеется дедушка и толкает дитёв к Глаше, которая сразу же надевает штаны на одного и на другого маленького сорванца. — Раньше за Вами вся деревня бегала, а теперь Вы бегаете. — Да, ты попробуй за ними угнаться! Они, как выскочили из избы, так тут их и видели. Быстрые, как поросята… — Глаша улыбается и возвращается в избу, держа каждого ребенка за руку. — Да… И правда… — Говорит себе под нос Семён Васильевич, потирая седую длинную бороду — Быстро растут, поросятки. Казалось вот только плакали, ходить учились, а уже бегают. Чудеса… — Ну, мы сегодня работать или стоять будем, а, Васильич? — Раздался крик из избы, где старики варили настойки и стерилизовали банки. — Да иду я, иду! — Дед Семён скрылся с поляны. Солнце окончательно вышло на небо и тайга начала оттаивать после холодной ночи. Мальчикам уже по четыре годика и хоть их нашли вместе и раньше неизвестно было братья ли они, то сейчас каждый может заявить об их родстве просто взглянув на них разочек. Оба малыша шебутные, любопытные и любят пошкодить. Оба мальчика заговорили в одни и те же сутки, первым начал болтать Гена, это никого и не удивило, ведь взгляд у Гены ну очень серьезный в некоторые моменты, будто бы он понимает о чем ему говорят. Лёша же наоборот, просто улыбается каждому, но разглядывая карими глазками лопочащего без умолку брата, решил, что отставать не будет и на закате сказал свое первое слово. До чего же этому были рады Людмила Прокофьевна и Глафира Анатольевна, которая поселилась у подруги с появлением детей в жизни их деревни. Гена и Лёша росли не по дням, а по часам. Каждый день в поселении теперь не происходил без какого-либо происшествия — то кружку уронят, то кошку за хвост из-под кровати вытащат, то червей да лягушек в дом принесут, а было однажды, что и на чердаке заснули, где прятались, пока играли в прятки с забывчивым Петром Николаевичем, ох и влетело же тогда всем: и Гене с Лёшей, и Петру Николаевичу, и Глаше, которая должна была следить за детьми, и даже рыжему коту, которого так и называли «Кот», не посчастливилось. Но дети не только шкодили, они ходили вместе со своими бабушками за травами и ягодами в тайгу, помогали им в сборе и в ношении плетенных корзин. Чем старше становились дети, тем больше навыков они получали. Сейчас они спокойно могли отличить съедобные грибы от поганок, собрать необходимые травы для очередной настойки, наколоть дрова, растопить печь, сварить какие-никакие щи, сколотить скворечник, также мальчики уже умеют читать, считать и неплохо писать. Так как в поселении готовили медицинские настойки, то люди знали о медицине немало, а дети с интересом наблюдали за взрослыми и их разговорами. Мальчики начали интересоваться медициной в свои одиннадцать лет, а когда они через пару дней заявили, что в будущем станут врачами — никто не удивился. Но была одна такая история, которая заставила удивиться всех. Приехал в очередной раз Василий в Медведовку и малышам-карандашам подарил каждому по плюшевой лягушке, которая была круглая, как персонажи «Смешариков», с четырьмя короткими лапками и с причудливым швом на брюшке. Дети с огромной радостью приняли подарок, а через час подходят к Людмиле Прокофьевне с просьбой зашить порвавшийся шов на брюшке. Лица детей не выражали никакого подвоха или грусти, их лица выражали интерес, который старушка к сожалению своему заметила не сразу. — Какие же сейчас игрушки пошли, то рвутся, то ломаются сразу же в руках, вот в моем детстве игрушки были сшито намертво! — Причитала, медленно зашивая брюшко милой лягушке. — Держите, только аккуратно играйте, — протягивает заштопанных уже не белой, а черной нитью лягушек. — Ага, — кивнули одновременно братья и скрылись в детской. Через двадцать минут история повторяется. Людмила Прокофьевна со вдохом огорчения вновь штопает плюшевую лягушку. — Аккуратно играйте, иначе Глашу позову, она вас быстро с вещами научит обращаться. — Ага, — вновь одновременно кивнули дети и скрылись в детской. Через десять минут история вновь повторяется. Тут Людмила Прокофьевна не выдерживает и грозно рассматривая лица братьев задет четкий вопрос. — Вы это специально? Хватит рвать игрушки. Их не так просто зашивать с моим зрением! — Дети молчат, опустив головы. — Пока не скажите, что вы вытворяете с лягушками, я их зашивать не буду! — Демонстративно откладывает игрушку подальше от себя уставшая за день Людмила. Детей такой расклад совсем не устраивал, поэтому с тяжелым вздохом, но пришлось признаваться. — Мы… — начал Лёша. — их притворируем, — пробурчал Лёша, опуская свою рыжую голову еще ниже к полу. — Препарируем, дурак! — Пихает в бок брата Гена, волосы которого, как и лицо, поцелованы солнцем. — Так, ну-ка, что еще за словечки? — Теперь и Гена опустил голову еще ниже. — Это во-первых. А во-вторых, что вы делаете? — Бабуля совсем не злилась, а наоборот улыбалась, понимая, что ей не послышалось. — Препарируем! — Воскликнули дети в один голос, все еще не поднимая голов. — Вы откуда вообще знаете такое слово? — Смеётся бабушка. — Деда Семён нам рассказывал, что когда мы будем учится, то мы будем лягушек резать, а в учебниках написано, что правильно говорить — препарировать, — объяснял, не торопясь, Гена. — Мы тренировались! — Поднял грустные голубые глазки Лёша. Бабушка немного помолчала, потом рассмеялась от всей души, дети начали смеяться вместе с ней, хотя и не понимали причину смеха. — Ой, Глаше расскажу она со смеху упадет. Аха-ха, препарируют они, ха-ха, — вытирает слёзы бабуля и прижимает к себе своих родных детей. — Оставьте лягушек в покое, нельзя так делать, учится пойдете и там всему научитесь, неча впереди паровоза бежать. Следующие дни вся Медведовка смеялась с «препарирования» плюшевых лягушек. А потом случилось то, чего боялись старческие сердца — мальчики покинули Медведовку, хоть и обещали, что вернутся, что будут навещать, но каждый знал, что это был последний раз, когда они могли увидеть, обнять и проводить в большую жизнь своих малышей. В тот вечер Медведовка умывалась слезами. *** Прошло с тех пор десять лет, мальчики стали парнями, каждый был почти метр девяносто ростом, волосы все-также были огненно-рыжие, лицо блестело от веснушек и их чудесных улыбок, а голубые глаза все-также горят любопытством и неким азартом. Мальчики не быстро, но привыкли к городской жизни, сейчас уже обучаются в столице в одном из лучших ВУЗов страны. Городская жизнь уже стала обыденностью, но эта обыденность не могла вытеснить их детства в Медведовке, куда парни посылали письма вместе с Василием, но получили в ответ лишь одно, которое пришло восемь лет назад и гласило, что все в поселении хорошо, что братьям нужно учится, мол нечего о стариках беспокоится. Мальчики думают, что не получают письма, потому что старикам не о чем писать или письма теряются в дороге, но они не знают, что в Медведовке, словно смерч, прошла она и забрала всех жителей с собой в лучший мир. Василий знает об этом, но не говорит и не скажет, что последнее письмо пришло не восемь лет назад, а год и было написано оно Глафирой, которая чувствуя, что ей пора за своими, попросила сказать мальчикам о трагедии как можно позже. Василий слово держит. А мальчики живут вдвоем в однокомнатной квартире, радуются жизни, опаздывают на пары, как и сейчас, жуя на ходу бутерброды, врываются в большое здание ВУЗа и отряхивают крошки с губ перед входом в аудиторию. — Снова из-за тебя опоздали! — Шипит Гена, поправляя очки на носу. — Твои фразы не меняются с годами. Вот, например, если начну говорить, что мы в детстве препарировали лягушек, ты ответишь, что… — Они были плюшевые, хватит постоянно начинать разговор с девушками так! — Прерывает брата Гена. — Дорогой мой, я, конечно, извиняюсь, но лишь благодаря этой фразе, мы смогли подружиться с коллективом в группе. — То, что ты теперь главный клоун в группе называется подружиться? — Саркастично прыскает в кулак Гена. — Зато у такого клоуна, хотя бы девушка есть, — залетает в аудиторию Лёша, за ним входит Гена, но проскользнуть к местам им не удалось. — Извините, можно войти? — Начинает Лёша. — Нет, пока не споёте гимн России, — ни какого намека на шутку не было в лице беспощадной преподавательницы латыни. — Чего стоите глаза лупите? Я жду, — и она демонстративно уселась на стул. Вся группа поднялась на смех, мы стояли с лицами, на которых крепко держалось непонимание ситуации. Но преподаватель ждала, поэтому Лёша решился. — Что прям весь? — Улыбается Лёша, но в глазах все еще храня надежду на то, что это просто шутка. — Хотя бы один куплет, — и вновь холодный взгляд и ни на намека не несерьезность ситуации. Лёша вдохнул и запел на всю аудиторию своим и без того громким голосом. Вся группа попадала со смеху, преподаватель улыбнулась. Лёша допел и пошел на свое место, а за ним и Гена, которому тоже не повезло. — А ты куда? — Обратилась к Гене смеющаяся преподавательница. — Пой, — группа вновь разразилась смехом, многие уже хватались за животы от смеха, а Гена, поправив очки и сглотнув ком в горле, начал проявлять свои вокальные способности, после которых его пустили на место. — Утро начинается не с кофе, — смеется Лёша, а из-за его громко сказанной фразы и вся группа. *** — Подошел бы и познакомился, че на нее глазеть-то, — шепчет Лёша брату, на что получает грустную мордашку брата. — Я не знаю с чего начать разговор… — Ну, так начни с коронной фразы. Отвечаю, помогает, ты сам видел. — Ой, заткнись, лучше бы что-то дельное сказал. — Чайниковы! Закройте рты, вас с последнего ряда слышно! Имейте совесть! — Преподаватель делает замечание и братья замолкают. На пару минут. На перерыве Лёша решил взять все в свои руки и вот уже сидит напротив объекта обожания Гены — милой, маленькой, с пухлыми щечками девушки с красивым именем Виолетта. Гена, который был занят другими вещами даже не заметил этого, но когда громко прозвучала фраза: «А знаешь, в детстве мы препарировали лягушек. Да, уже в свои одиннадцать, мы держали скальпель…» Гена не выдержал. — Они. Были. Плюшевые! Не слушай этого идиота, он… — Гена теряется, когда видит Виолетту и аккуратно садится на стул. — Так, ну, тебя я призвал, а теперь, я скажу тебе вот, что, — обращается Лёша к Виолетте, которая готова засмеяться от такой ситуации. — Ты ему нравишься, он у меня братец неплохой, но… — договорить Лёша не успевает, потому что руки Гены быстрее. — Я тебя прибью. Беги пока можешь в Казахстан и не возвращайся, потому что сейчас я тебя ручкой к стенке приколю, — Лёша срывается с места, выбегая в коридор, за ним Гена, а пунцовая Виолетта так и осталась сидеть на месте переваривать произошедшее. В коридоре стоит шум, но смех раздающийся по нему узнает каждый. Это смех Алексея Чайникова. *** — Какой ты душный, прикольная же фраза, нет, блин, ты все портишь своим «они были плюшевые», тьфу, брат у меня непутевый, — садится на пассажирское сидение Лёша. — А вот в Медведовке все называли непутевым тебя! — Отвечает Гена, трогаясь с парковки. — Наглая ложь и клевета! Не было такого, да и вооб… — на дисплее, встроенном в автомобиль, высветился номер Василия. — Да? — Ответил Леша. — Здравствуйте, Василий Игоревич, какие-то новости? — Поздоровался Гена, ведя машину. Василий поприветствовал обоих мальчиков и попросил заехать к нему, что наши парни и сделали. Василий Игоревич не просто так позвал на разговор, он должен открыть тайну писем без ответов и со спокойной (спокойной ли?) душой уехать к детям в другую страну. *** — Здравствуйте, что за срочность? — С порога поинтересовался Гена. — Письмо пришло? — Пришло. Вот возьмите его, прочитаете дома. — Ничего не понимаю, что там такое? — Уже пытается открыть конверт Леша. — Нет! — Лёша останавливается. — Я же сказал дома. Посмотрите дома, — Лёша запихал письмо в конверт и спрятал за пазуху, Василий грустно вздохнул. — Я завтра улетаю к детям во Францию и большая вероятность, что навсегда. — Василий Игоревич молчит, парни подходят, нагибаются, крепко обнимают и жмут руки старику. — Мы будем по вам скучать, удачной дороги, пишите письма! — Машет конвертом Лёша, не замечая накатывающихся на глаза слез Василия. — Мы рады, что дети вас не оставили. Звоните, пишите, если, вдруг, в жизни суждено, то еще свидимся. Не будем больше отвлекать вас, время позднее, а вылет наверняка рано. Парни выходят в коридор, но немного постояв, снова возвращаются в квартиру, еще крепче сжимают уже не стесняющегося слез мужчину и благодарят за все, что он для них сделал. Мальчики остаются еще на час, вспоминают истории из детства, пьют травяной чай, думая, что плачет Василий Игоревич из-за расставания с ними, родным домом, Родиной. Василий же, улыбаясь сквозь слезы, просит мальчиков оставаться такими же веселыми, позитивными и хорошими людьми. Мальчики в девять вечера уехали от Василия, но он еще долго сидел на кухне с остывшим чаем и жалел, что отдал письмо. *** — Давай откроем? Все равно еще долго ехать, — открывает конверт Лёша, которого слова Гены не останавливают. — Какой же ты противный! Как тебя вообще Рита терпит? — Любит потом что меня, вот и терпит, хе-хе, — разворачивает письмо Лёша, вчитываясь в строчки. Чем дальше он читает, тем лицо его становится все серьезнее и серьезнее, а к концу в глазах собираются слезы и противный ком в горле. Письмо валится из рук, слеза скатывается по щеке юного ошарашенного Алексея. — Эй-эй, ты чего? — Обеспокоенно поглядывает на брата Геннадий. — Что-то случилось? — Лёша пытается собрать себя, отлепить язык от неба и сказать хотя бы пару слов, но не получается. — Лёш, Лёш, успокойся, дыши, дыши… Вот так, — Лёша глубоко вдохнул и на выходе прошептал, еле шевеля губами. — Они все умерли, — последнее, что слышали братья, а дальше лишь звенящая тишина. *** — Врача сюда, один очнулся! — Прокричал знакомый голос, но кому он принадлежал Лёша не мог разглядеть из-за бьющего в глаза яркого света. Только глаза привыкли к свету, как вместе со зрением проснулась и головная боль. — А… — все что смогло вырваться из уст Чайникова. — Гена в соседней палате, он в коме, вы попали в аварию, — трещал знакомый голос. — Только не теряй сознание, я тебя прошу, — сказала пухлощёкая девушка, голос которой наконец-то узнал Лёша. Это была Рита — сестра Виолетты и его девушка. Как её пустили в палату, если он был в таком состоянии неизвестно даже ему. С каждым часом, днем воспоминания накатывали на Лёшу все сильнее, но вспомнившееся письмо заставило страдающего головными болями Чайникова плакать, сжавшись в маленький комочек, выдирая из рук капельницы. Успокоительное заставляло Лёшу забывать о горе еще на какое-то время, но как только его мозг бодрствовал, то тут же вспоминал все, заставляя Лёшу ронять слезы уже по-тихому, не выдергивая капельницы из рук. На седьмой день пребывания в больнице, Лёшу пустили к брату. Гена лежал с кислородной маской на лице, в палате тикали приборы считывающие биты сердца, капали капельницы. Лёша присел на стул, взял брата за руку. Сжал крепко. — Они действительно умерли. Поверить не могу, что такое и взаправду могло случится. Я тут подумал, а может это все из-за нашего отъезда произошло? Не зря же бабуля называла нас «моя жизнь», когда укладывала спать, - легкая улыбка трогает растрескавшиеся губы. - Смерть ужасная вещь, потому что непредсказуемая, потому что даже самый каменный человек испытает опустошение, которое будет с ним до тех пор, пока смерть не насытится этой скорбью, этим горем, пока не умоется слезами, чтобы очистить свои руки от крови, - сжимает пальцы на ладони брата сильнее, но тут же ослабевает хватку. - Я скорблю за нас двоих, чтобы она скорее насытилась и ушла. Мне так больно, когда я вспоминаю те строки, когда вспоминаю свое, нет, наше детство, но и жить без этих воспоминаний я не могу, — пару минут Лёша молчит, сжимает руку брата, с грустью смотря на закрытые глаза Гены. — Помнишь, как мы принесли в дом целую консервную банку с дождевыми червями, думая, что кот будет их есть, — слезы собирались в глазах. — А помнишь, как мы набрали в первый раз грибов? Притащили домой две корзины поганок! Ха… — шмыгает носом Чайников. — А помнишь, как определились с профессией? Помнишь, какие вкусные щи варила бабуля? — Молчание. — И я помню. — А я помню, что вы в детстве лягушками баловались, — тихо сказала подошедшая сзади Рита. — Да… В детстве мы препарировали лягушек, — слеза скатилась по лицу Лёши. Автоматы запищали, Рита выбежала в коридор и было слышно, как она зовет врача, но Лёша слышал в голове фразу брата, которую он говорил ему своими только что открывшимися глазами. — Молчи, я знаю, что они были плюшевые, — обеими руками держит ладонь брата Лёша. — Ты только не закрывай глаза, а то кроме тебя и напоминать об этом мне больше некому, — тихонько плачет Лёша, не замечая, что по щеке недавно очнувшегося брата тоже катится слеза.