Часть 1

Вечер… Какое однако удивительное это время, когда в последних лучах заходящего солнца иной раз возникают самые разные образы, рождённых из наших мыслей, найдя своё пристанище во плоти лучей или же во тьме, спрятавшейся по углам, ожидая, когда свет померкнет за окнами старой квартиры, дав ей возможность выйти на свободу… Воплощённые во тьме образы всего на миг промелькнут перед глазами художника, вдохновив на картину, представ взору бездарно уставшего писателя, вернув ему желание к переплетению слов в осмысленные предложения, заставив выткать новый рассказ при лунном свете. А могут посетить маленького ребёнка, чьи мысли, оставшись один на один с яркой фантазией и ночным образом, порождают кошмары, от которых маленькое существо сразу же побежит к родителям, в поисках защиты и упокоение… Одним из таких был мальчишка, лет девяти, что лежал на небольшой кровати, с тонким стёганным матрицем, под которым была туго натянута панцерная железная сетка, под тёплым ватным одеялом, натянутым до самого рта ребёнка, скрыв в своих мягких объятиях чёрные смоляные волосы, что переодически лезли в сомкнутые голубые глаза, закрывая своей тёмной пеленой чёрно-красно-золотой флаг, с очертаниями колосьев пшеницы, молотом и циркулем, как будто олицетворяя его некоторые черты характера… Ноги ребёнка были поджаты к животу, чтобы никакой подкроватный монстр не достал своими когтями детскую кожу, чтобы никто не смог вонзить острые зубы в нежную плоть… Но детская фантазия, заметив во тьме расплывчатый силуэт, напоминающий что-то с когтистыми лапами, быстрыми и ловкими штрихами подрисовывая к угрожающим когтям чешую, дополняя её длинным изогнутым хвостом, а так же уродливой мордой, готовой в любой миг ринуться к кровати, сцапав мальчишку, утащив его под сетку, в маленькое подкроватное царство, что заселяют забытые носки, пыльные кролики и упавшие за кровать книги… И папа или мама не спасут… Стоило нежной детской коже ощутить чужое прикосновение, что по сути являлось капелькой пота, как мальчонка подскакивает на кровати, откидывая одеяло подальше от себя… Последней защиты он лишён… Одеяло его более не закроет от взора монстра под кроватью, а посему, действовать можно только в одном направлении — бежать к папе… — Папа!!! — громко вскрикнул немчурка, быстрым движением спрыгивая с кровати, не замечая ряда таких же кроватей у стены, не видя преграды в закрытой двери, которая распахивается одним ударом детских рук, пролетая коридор, в два шага, сворачивая в родительскую спальню, замерев перед большой дверью… Вытянув тонкую детскую ручку, ГДР замер, на мгновение… Что страшнее? Быть съеденым подкроватным монстром или потревожить папу? Вернее… Приёмного папу. Секунда раздумья и маленький кулачок несколько раз ударяяет по деревянному покрытию двери. Молчание… Звенящая тишина в ушах, нарушаемая лишь шорохом из детской, давила на мальчонку, пока за глухой дверью не послышался скрип кроватных пружин и звук шаркающих тапочек по старому паркету. Мгновение, и дверь распахивается, открывая перед ГДР его приёмного отца… Высокого человека, выше дверного проёма, крепкого сложения, что не скрывала старенькая белая сорочка. Алого цвета волосы растрёпанны, небрежно закрывая родимое пятно золотых серпа и молота на лице, что сейчас выражало искреннее удивление, в виде сонных раскрытых глаз и изогнутых бровей. — Папа… Прошу… Можно?.. — шепчет ГДР, видя за спиной отца свет одинокой свечи, стоящей на прикроватной тумбочке, по левую сторону от небольшой кровати, что сейчас раскинула свои объятия… На кроватью, в тусклом свете свечи, мальчонка разглядел красный ковёр, под которым расположились зелёные стены… На этом скромное место обитания СССР заканчивало играть роскошью. — Сынок? — мальчика осторожно подняли на руки, взяв под коленками и спиной ГДР, занося его в скромную обитель приёмного отца, усадив мальчонку на кровать, но не отпуская, проводя рукой по волосам ребёнка. — Папа… У меня… — но осёкся, — Всё хорошо… Лицо СССР в один миг исказило недоверие, вызванное осечкой в словах немца. — Тогда зачем же ты пришёл? — Я… — вдохнул ребёнок побольше воздуха, чтобы более убедительно соврать отцу, однако… Замолчал. Как найти оправдание, если у тебя всё хорошо? — Ничего? Ты ничего не можешь сказать? — молвил Союз, осторожно перенеся руку на щёку ребёнка, по которой вот-вот побежит слеза бессилия. — Может, потому что у тебя не всё хорошо? Расскажи мне. — прошептал мужчина, кладя вторую руку на другую щёку мальчика, что только опускает глаза на простыни. — В темноте меня что-то тронуло… — тихо выпалил ребёнок, прикрывая веками глаза, на секунду вздрагивая, ощущая мягкий поцелуй в лоб, и тёплое объятие, оплетающее тело мальчонки. — Папа?.. — шепчет ребёнок, — Что это? — В каком смысле? — раздаётся над ухом мальчонки вполне очевидный вопрос. — Вот это… То, как ты меня обнимаешь… — Это обычная попытка успокоить человека, ГДР. Разве Третий Рейх тебя никогда не обнимал? Никогда не успокаивал, после ночных кошмаров? — тело мальчика чуть покачивают из стороны в сторону, стараясь успокоить, как успокаивают проснувшегося младенца. — Никогда… — слышит Союз, — Никогда папа не успокаивал… Он считал… Что дети не должны отвлекать взрослых от дел, по пустякам… — тихо, с неким отчаянием в голосе, молвит ребёнок. — Тише… В какой-то степени он был прав, однако… Его слова подходят к детям по-старше… Не волнуйся, ко мне ты можешь приходить. Я постараюсь тебе помочь, по мере моих сил… — спокойным, глубоким голосом говорит Союз, но прерывается вопросом ГДР: — Н-но… Я же… Я не ваш сын… — отчаянно пытается собрать слова коммуниста в осознанную картину, выстроенную по образу и подобию мировоззрения… Нет, не самого ГДР, а его отца. Как может человек, особенно русский-коммунист, заботиться о нём? Немце, в чьих глазах он — сын врага, что не заслуживает жизни, только за то, что его отец был недругом СССР… Как может заботиться Союз о нём, если мальчишка не его родной сын? Почему? Почему Союз улыбается ему, гладит по голове, дарит своё тепло, успокаивает после плохих снов? Почему дети СССР не сторонятся его, живя с ним в одной комнате, делясь с ним своими игрушками и вещами, деля с ним, немцем, даже свою дружбу… ПОЧЕМУ?! — И что? — звучит очередной вопрос из уст коммуниста, пока его рука поднимает лицо ребёнка к себе, смотря в его глаза. — Ну и что? Разве я не могу любить тебя так же, как и РСФСР? — со спокойствием в голосе спросил отец, видя лишь растерянность в детских глазах и полное непонимание… — Я объясню тебе проще. — вздыхает мужчина, — Твой родной отец ценил людей за их происхождение. За принадлежность к арийцам, откладывая всё остальное на второй план. Я же не смотрю на национальность человека. Русский, казах, украинец… Немец. Без разницы. Разве так важно его происхождение, если он умеет делать что-то нужное государству? — Н-не важна… — неуверенно кивает ГДР, тут же добавляя, — Но государство устроено абсолютно иначе! — Соглашусь. Однако, проводя аналогию, мы заметим, что семья — тоже небольшое государство. Не так ли? Особенно наша. Мы все живём на нашей маленькой территории, то бишь в квартире. Да, я обеспечиваю вас едой, одеждой и прочим, но и вы что-то делаете. РСФСР и ты, к примеру, хотя бы иногда протираете пыль. УССР и БССР помогают мне на кухне. — вёл свою нить объяснения СССР, пытаясь донести до ребёнка очевидные вещи, — А теперь ответь мне, ГДР. Если ты живёшь с нами, под моей опекой… Что мне мешает любить тебя так же, как если бы ты был родным мне ребёнком? В ответ слышно лишь тишину… Немцу было нечего сказать, кроме тихой улыбки и слова: «Папа».