Часть 1

Смерть жила в шестьдесят девятой квартире обычной шестиэтажки, серой и обшарпанной. Между квартирами Влада Петровича Солоухина, который тайком крестился, увидев её (но, справедливости ради, он крестился и при виде бабки Степановны, которую считал ведьмой), и двух студенток биофака, которые никому никогда не мешали, только у одной из них были сильные духи с ароматом мяты, которые долго ещё после её прихода висели в коридоре тяжёлой волной. В городе-миллионнике для смерти всегда было много работы, поэтому она уходила на работу рано утром, буднично приветствуя соседей, с наслаждением оглядывая небольшой садик с космеями и бархотками, уже отцветшей сиренью, который развела активная воспитательница в палисаднике. Не пробило ещё и пяти, а смерть уже шла, волоча тёмный плащ по потрескавшемуся асфальту, бесшумно ступая и наслаждаясь медленно просыпающимся городом. — А что ж, не боитесь вы её? — спросила мать у Раи, студентки с мятным шлейфом, когда приезжала привести ей яблок с огорода и немного гречки. — У всех своя работа, — пожала загорелым плечом Рая, вгрызаясь в яблоко. — У смерти ни лучше, ни хуже. В большом городе смерть работает почти незаметно. Стоит в дверях, сочувственно сложив руки, сжимая прочную косу с выбитым на ней инвентарным номером, а потом бесшумно приближается даже сквозь прочную толпу или крики: «Не пущу, дай нам попрощаться, не сейчас, ещё хотя бы год!» — и со свистом опускается коса. Легко скрипит дверь — и вот она уже идёт дальше. Воспоминания о людях стираются в большом городе о других людей. Близкие баюкают боль в груди, вздрагивают от воспоминаний, ступая дальше — или их несёт по эскалатору отдаляющих от события дней, а у остальных некрологи выцветают в памяти от года до пяти лет. Первое столкновение со смертью страшное, а потом всё как-то катится с возрастом по нарастающей, а если ещё и за новостями следить, можно и вовсе ошалеть, так их много — за один только час на Свердлова столкнулись две машины, семь трупов, как их оплачешь в обеденный перерыв. Сначала как будто не умирал никто, разве что очень надо было извернуться (как Шурка, который утонул в строительном карьере), а потом, как осенний дождь — там капля, тут капля, и вот уже не рассмотришь эти капли в потоке, бегут ручьи, колотит по крыше, успевай только запоминать. Много знакомых людей — много знакомых смертей, и всё более обыденными кажутся причины смерти, как бирки срока годности на бутылках молока: да он в Турцию летел, сердце прихватило, не спасли. Да она выезжала с Лавровой (там поворот-то, ты знаешь), а навстречу пьяный какой-то на джипе — ему-то что, протрезвел, а она всё, даже до больницы не доехали. Остаются дети, пристраиваются домашние животные, родственники разгребают накопленные вещи, а люди становятся забытыми кладами без багажа, который не могут спрятать с собой под землёй или сохранить. Заберите кактусы, кактусы заберите, моя жена их любила, а я никак не могу за ними смотреть. Может быть, кому-нибудь нужны энциклопедии о самолётах? Этот пиджак, как новый, да что с ним теперь делать, может, на тряпки — или отнесём к помойке, может, бомжу какому подойдёт. Место смерти становится местом жизни, люди суетятся, разбираясь, а потом расходятся по привычным маршрутам, втекают в привычную колею, вздрагивая от холодного дуновения, когда смерть проходит по тому же этажу или тому же возрасту. Проходит и идёт дальше, что ж с этим сделаешь, в большом городе за такими вещами разве уследишь? — Давайте попросим того толкового парня… Как его, какой-то Николай. — Так он же умер. — Вот как… Давно? «Давно?» — это растерянный вопрос наряду с «Как это случилось?» и оправдывающимся «Я не знал, как жаль». Страшно дотронуться языком до замороженных тем, язык сразу примерзает, слова становятся неловкими, неотёсанными, непривычными во рту. Что хорошо сказать вдове, а что плохо? Какая степень боли живёт в человеке, можно до него дотронуться или он взорвётся слезами? Что с ними вообще делать, как они там, в порядке? Никто не учит, что им говорить, а могли бы и научить, как молчать в неловкой тишине после того, как все переживают смерть человека снова, возродив его к жизни «Я не знал, как жаль» словами. Смерть, к слову, жила скромно, покупала вечером в «Пятёрочке» макароны, молоко, серый хлеб и десяток яиц, а когда было настроение — ананасовый сок. Вежливо здоровалась с продавцами, всегда находила сдачу, всегда была доброжелательна и спокойна, к лету покупала сезонные овощи и фрукты, а иногда даже ягоды — для витаминов. Все знали, что смерть просто работает, что с ней сделаешь. Владу Петровичу тоже его работа не очень нравилась, а иногда ему даже хотелось накричать на бухгалтера Софью Ивановну, но он вспоминал, как дружелюбно ему желает доброго вечера смерть, которая днём закрыла семь пар детских глаз ласковой тёмной рукой — и передумывал кричать. Что ж у Софьи Ивановны, всего лишь цифры не сошлись, не смертельно. Жить можно.