Часть 1

      К концу рабочего дня дождь так и не кончился. Небо было затянуто темно-синими тучами, но рассеянный желтый свет пробивался из-под их одеяла на западе. Вездесущий блеклый песчаник, освещенный рассеянными лучами, наконец стал ярко-жёлтым, как на фотографиях для туристов. Готические стены растеряли свою мрачность и издалека и вправду выглядели нарядными. Хотя внутри уже который день текло с потолка, и по всему корпусу были расставлены совершенно непарадные ведра и тазы.       Говорят, что в следующем году начнется ремонт, и отдел переведут в новое здание, но пока точно неизвестно куда. Все равно добираться домой будет дольше — придется стоять в пробках по городу.       Петуния раскрыла зонт и, маневрируя между лужами и потоками, двинулась к парковке. Холодный воздух почти прогнал усталость, хотя мысли все равно то и дело возвращались к отчету. Итоговая сумма не сходится, но оставаться после работы и сегодня уже совсем нет сил. Если она и разберется с ошибкой, то, вероятно, часам к восьми, а то и к девяти. Совсем «никакая» приедет домой, и кто тогда будет готовить ужин? И так голова почти болит, оставляя легкое чувство тошноты.       Нет, с работой на сегодня покончено. Прижимая ухом зонт к плечу, Петуния отыскала в сумочке ключи, машина коротко пискнула, разблокируя двери. На мгновение подставив голову дождю, женщина сложила и отряхнула зонт, села в машину.       Она ни о чем не думала, методично разминая шею и затекшие плечи, глядя в зеркальце и поправляя макияж (в целом, безнадежно — возраст и усталость так не скрыть). Не желая расставаться с бодрящим холодным воздухом, Петуния приоткрыла оба передних окна.       Несмотря на вечную усталость, проблемы с головными болями и спиной, решение выйти на работу до сих пор ей казалось хорошим. Возня с детьми, поддержание чистоты в доме, разнообразная и полезная пища, сад и лужайка перед двором — будучи домохозяйкой она работала целый день. Вернон отсиживал восемь часов в офисе и ехал домой отдыхать с чувством выполненного долга. Все, он молодец, обеспечивает семью и теперь заслуживает немного расслабиться. А она весь день что делала? Отдыхала, ведь сейчас все автоматическое: стиралка, мультиварка, пылесос! Не то, что после войны. Наши матери надрывались, делая все вручную. И никакой тебе горячей воды. Вернон хороший муж, но даже он невольно скатывался в подобные мысли.       Всегда кажется, что хорошо, там, где нас нет. Вот и ей казалось, что на работе все же проще. Ты пришел — молодец, выпил чаю, получил от начальника задание — сел делать, как сделал — отчитался, ушел домой — ну вот и отдыхай себе.       А дома все время вытирай, складывай на место, корми, выслушивай, развлекай. Сейчас требования к еде, к домашнему уюту, к воспитанию детей уже не те, что после войны. Пища должна быть не просто в наличии — она должна быть полезной и вкусной. Дети должны не просто выжить, будь добра развивать их, играть с ними, выслушивать их. А то что же подумают соседи?       И к вечеру будь весела и красива. Ты знаешь зачем.       Тысячу лет назад она завидовала Лилли. В то время как Дурсли еще жили в кондоминиуме на окраине Лондона, к услугам Лилли был отличный дом с высоким потолком и множеством комнат. Когда после рождения Дадли Петуния была вынуждена даже постельное белье стирать вручную, сестре для этого было нужно только взмахнуть палочкой. То же самое действие можно было применить и для вытирания пыли, и для глажки белья. И много, много подобных вещей. Многие семьи совсем недавно получили возможность пользоваться удобствами, которые волшебники считали само собой разумеющимся сотни лет.       Их мать до последнего жалела денег на кухонный комбайн или хотя бы электрический миксер, потому что уже привыкла обходиться без них и считала подобного рода технику напрасной тратой денег. Волшебникам же все удобства доставались бесплатно. Дети, выросшие в семьях волшебников, наверняка не умеют ничего делать своими руками, без магии. Но Лилли…       Лилли устремилась к миру магии волшебства всем сердцем. Изо всех сил стараясь показаться там своей, она предала их… Вот, хотя бы, спрашивается: приехала ли Лилли после замужества хоть раз помочь матери или сестре?       Уже в школе она все время держалась этого статута о секретности. Иными словами: вам, маглам, тут делать нечего. Но вот сплавить ребенка — это да, пожалуйста. Гарри. Петуния тогда всерьез думала выйти в окно. Они с Верноном только въехали в новый дом — стены, унитаз и проводка. Их кровать стояла посреди коробок с вещами, а Дадли несколько дней спал прямо в коляске. Нужно было поклеить обои, купить и установить кухню, бытовую технику, обставить гостиную, проследить за рабочими, кое-что, конечно, делали сами… Петуния считала дни до того, как это все начнет хотя бы приближаться к завершению. На Рождество планировали показать готовый ремонт родителям. Хоть раз в жизни все было под контролем, все было КАК НУЖНО. И наступила ТА ночь.       Конечно, о том, чтобы отдать Гарри в приют она не позволяла ни себе, ни тем более Вернону даже думать… Но втайне считала, что было бы справедливо, раз Лилли отреклась от ЭТОГО мира, то пусть бы и о ее ребенке позаботился ТОТ мир.       Но они просто отдали его ей и все. Ни помощи, ни компенсаций, ни вопросов. Корми его, дорогая, за свой счет и заботься о нем одиннадцать лет, потом еще семь он будет приезжать к тебе на летние каникулы, а потом, так же как и Лилли, уйдет в СВОЙ мир. Замечательно, спасибо, приходите еще.       Этим летом Гарри исполнится пятнадцать. Остается еще год, но уже сейчас он еще тот подарочек. Неопрятный, то угрюмый и замкнутый, то его заносит, и он начинает отпускать свои дурацкие шуточки. Все время прячется по углам, читает СВОИ книжки, и держит их с Верноном за дураков. Неужели этот милый цветочек не догадывается, что, прожив семь лет в доме с волшебницей, Петуния ничего не знает о совах, волшебных книгах и волшебных палочках?       Первые дни, когда он только возвращается из своей школы, только слепой бы не заметил, что он просто не знает, куда деть руки. Прежде, чем взять какой-то предмет (чаще всего это, конечно же, очки), он сначала протягивает руку, и только потом, видимо, вспоминает, что на каникулах он не может пользоваться этой штукой. Хорошее, в целом, правило.       Но в этом году все еще хуже. Не нужно обучаться в Хогвартсе, чтобы понимать, что у НИХ, ТАМ, снова что-то идет не так. Ей хватило всего лишь дня наблюдений, после того, как он вернулся из школы еще более угрюмый и злой, чтобы понять, что что-то случилось.       Он стал чаще смотреть телевизор. Следит за новостями в газетах. Пристально, очень пристально. Все время носит палочку с собой. Он вглядывается в незнакомцев на улице. Он чего-то ждет. Плохого.       Петуния вынырнула из мыслей, включила радио и медленно повела машину к выезду с парковки. Хотя права она получила еще обучаясь в колледже, будучи домохозяйкой, водила считанные разы. Вернон относился к своим машинам с большим вниманием и трепетом, а к женщинам за рулем — с презрением и недоверием. Тем не менее, вставать почти на час раньше, чтобы отвезти ее на работу к восьми было выше его сил, и они купили вторую машину, с тем расчетом, чтобы через пару лет и Дадли смог бы учиться водить.       Это было уже больше года назад, тем не менее, она всегда притормаживала на поворотах и с парковки выезжала очень медленно, внимательно глядя по сторонам, дожидаясь, пока шлагбаум полностью поднимется. Эта осторожность и сыграла с ней в тот день злую шутку.       Ожидая, пока проедут машины на главной дороге, она машинально разглядывала прохожих. Ее взгляд остановился на длинной фигуре, показавшейся знакомой. Шедший по тротуару слева человек в мокром плаще мог оказаться мистером Студжем.       Мистер Студж переехал в двадцать шестой дом всего пару месяцев назад. Говорили, что он перебрался в Литл-Уининг из Лондона и строительная компания выплатила ему солидную сумму, потому что на месте его старого дома собирались построить небоскреб.       Поначалу жители Тисовой улицы решили, что мистер Студж вписывается в их круг, и он был принят хорошо. У него был такой же длинный аккуратный домик, как у всех, лужайка, и приличная работа (говорили, что он раньше преподавал в школе, а теперь уединился в Литл-Уининге для того, чтобы составить новый учебник английского языка … или литературы, что-то такое). У многих жильцов Тисовой улицы были дети или внуки школьного возраста, так что мистера Студжа попробовали засыпать просьбами оценить знания их мальчика, «подтянуть» их девочку…       Но, к сожалению, первой до бедняги добралась миссис Кловис, и получила от ворот поворот. Мистер Студж, всю неделю принимавший дружеские визиты соседей и радушно отвечавший на вопросы о себе, выгнал ее, сославшись на неотложные дела, даже не дав допить чай.       Едва опомнившись, Магда сама тут же посетила всех ближайших соседей, щедро делясь обидой и возмущением.       — Не знаю я, что за дела у него такие в субботу. Возможно, он не тот, за кого себя выдает… — шептала женщина Петунии, положив свой обширный бюст на чайный столик в гостиной.       Петуния, признаться, сама хотела найти повод познакомиться с мистером Студжем и попросить того взять Дадли на дополнительные занятия. И после долго укоряла себя за то, что не успела прийти к нему первой — миссис Кловис могла кого угодно обидеть, даже не заметив.       Петуния плохо знала Студжа в лицо, но сразу же отметила про себя его неестественно ровную спину. И в дождливую погоду она несколько раз видела, как он выходил из дома в очень похожем плаще. Но пока человек шел по направлению движения, она не могла быть точно уверена.       Поток машин двигался медленно. Она замешкалась на парковке, так что на кольце у въезда на мост, наверняка, уже приличная пробка. Наверное, все же стоило еще немного задержаться на работе и переждать…       Несмотря на свое любопытство, Петуния не любила дальних знакомых, соседей, тягостную необходимость вежливо осведомляться об их делах и еще более тягостную — отвечать на вопросы о своих. Ей нравилось знать обо всем, что происходит на улице, но совершенно не хотелось, чтобы подруги, вроде миссис Кловис, обсуждали ее белье. При всем внешнем благополучии она ощущала себя неловкой. Ухоженный домик, лужайка, две машины, двое детей, приличная работа, деловая одежда, никаких криков и скандалов… И все же, как бы это объяснить… Есть вещи, которые на самом деле ее беспокоят, и она бы никогда не хотела, чтобы кто-нибудь об этом узнал.       Пробормотав вежливое «хорошего вечера», выйдя из лабиринта высоких окон и дубовых панелей, она, наконец, начинала чувствовать себя человеком. Становилось безразлично, что у нее маленькие глаза, лошадиное лицо, что ей следовало бы набрать вес и покрасить волосы. Она снова забывала поправлять воротник, скрывающий слишком длинную шею, и не думала о том, куда же деть руки. Но в присутствии чужого человека неловкость снова возвращалась.       Кто бы он ни был, этот прохожий был без зонта, и, начав беседу, ей пришлось бы предложить его подвезти, лишившись заслуженного часа тишины по дороге домой.       Наконец, в потоке автомобилей появилось окно, и черный минивэн мигнул ей, предлагая встроиться в крайний ряд перед ним. Так же медленно она вывернула на дорогу, думая о том, не черпнет ли снова воды по улице ниже — в дождь там всегда натекает целое море. Кажется, понадобится еще один пожар, чтобы правительство сделало приличные ливневые канавы.       Вдалеке загорелся зеленый сигнал светофора, и поток двинулся быстрее. Петунии не хотелось нагонять «мистера Студжа», вглядываться в его лицо и здороваться, перекрикивая шум. И уж тем более не хотелось, чтобы он узнал, что ей этого не хотелось.       Тротуар в этом месте был узким, заставленным урнами, деревьями и фонарями. Высокий человек в сером плаще шел издевательски медленно и издевательски близко к обочине. По правде, ему и некуда больше было деваться…       Она заметила, что отстала от предыдущего автомобиля, и уже было решила рискнуть попытаться втиснуться в средний ряд и проехать мимо, как водитель минивэна просигналил ей.       Мужчина, идущий по тротуару, обернулся на звук клаксона, встретился с ней глазами, и, к несчастью, оказался все же мистером Студжем, будь проклят этот тесный город. Его длинное лицо растянулось в улыбке, Петуния скорчила вежливую гримасу в ответ, махнула ему рукой и приоткрыла пассажирскую дверь.       Из среднего ряда тут же вырвался японец, и устроил свой толстый зад впереди нее, как будто этого и ждал. Водитель старого минивэна выругался. Наверняка американец.       Тем не менее, на мужчину это никакого впечатления не произвело, и он не сел в машину до тех пор, пока не снял свой мокрый плащ, что Петуния, в общем-то, оценила. Пара лишних автомобилей впереди уже все равно ничего не решат, а вот чехлы с сиденья пришлось бы стирать и сушить.       — Добрый вечер. Как поживаете? , — вежливо осведомилась она, когда Студж наконец сел.       — Добрый. Спасибо, ничего. Вы меня очень выручили.       — Что вы, я рада, что смогла помочь.       Их ряд снова двинулся, и некоторое время они молчали.       — Кажется, я оставил зонт в автобусе, и пока искал ближайший телефон, порядком вымок.       На самом деле, Студж выглядел не просто мокрым. Было похоже, что его несколько раз окатили из ведра. И сиденье, и коврик у него под ногами тут же потемнели. Мокрым был не только его плащ, но и пиджак, жилет, и, наверняка, рубашка… Чтобы так вымокнуть, нужно было просто целый день гулять под дождем.       — Да, дождь действительно сильный, — сказала Петуния, стараясь все же не слишком откровенно разглядывать попутчика.       — Да…– поправляя манжет, он сделал неловкий жест, и от его руки разлетелось несколько капель. — Кажется, я все равно испачкаю вашу машину.       — Нет, мелочи. Это несложно отстирать. Вы замерзли? Включить обогреватель?       — Нет, спасибо.       — Вы заболеете. Я все-таки включу, — она нажала на кнопку, и салон наполнился тихим жужжанием. — Закройте, пожалуйста, окно с вашей стороны.       — Зачем вы это сделали? Вам холодно? — вместо этого спросил Студж.       Петунии не понравился и этот тон, и этот вопрос. Это прозвучало, как будто ее отчитывают. Она уловила на себе его взгляд и отвернулась.       Отработанный ритуал вежливой беседы опасно зашатался. Неприятно. Конечно, не нужно было подбирать его, и пускай бы обижался. Человек не успел влезть в чужую машину, как уже начал ставить условия.       — Нет. Я хотела позаботиться о вас, — нарочито легким тоном ответила Петуния.       — Мне показалось, сначала вы спрашивали моего мнения.       Несмотря на вежливую речь, аккуратный костюм, распространяющий по салону запах мокрой шерсти и немножко парфюма, гладко зачесанные седеющие волосы, Студж не производил впечатление приятного человека. Он действительно был похож на учителя. Даже в низком удобном кресле, он сидел, как на приеме у королевы. И, казалось бы, Петуния любила аккуратность и порядок, но … в его обществе она не чувствовала себя уютно.       Машины двигались медленно, но двигались. Это была еще только начало шестичасовой пробки, усилившейся из-за дождя. Шанс проскочить мост до начала действительно тяжелой ситуации еще был. Возможно, совместное путешествие продлится не так долго, как могло бы показаться.       — Я думаю, вся эта пробка как раз из-за того, что ниже по улице снова все залило, — решившись сменить тему, Петуния снова стала смотреть на дорогу.       — Быть может. Я редко бываю в этой части города, — теперь и Студж отвернулся, и тоже смотрел в так и не закрытое окно. — А вы, я так понимаю, здесь работаете?       — Да, в Службе Статистики, — она снова почувствовала себя увереннее.       — Меня дезинформировали. Все говорят, что вы работаете в парламенте.       — В парламенте? Нет, это рядом, но не одно и то же. Я даже никогда не бываю там, — она деланно удивилась, не отрывая взгляда от дороги. Все дальние родственники и знакомые не понимают разницы и распространяют слухи. — Кто вам это сказал? Соседи?       — Да. Мисс Фигг, кажется. Она гордится близким знакомством с Вами.       — Да? Увы, мне было бы жаль ее разочаровывать.       — Почему? Вам не нравится Ваша работа?       — Да нет, нравится, это интересно.       Разговор снова начал напоминать ленивый пин-понг в воскресенье. Тебе плевать на результат, главное, чтобы игра продолжалась. Ты знаешь, что ты не игрок высшей лиги, и твой партнер (обычно Вернон, или кто-то из жен его коллег) тоже не чемпион, но ты твердо уверен, что способен отбить эту подачу. И даже не только отбить, но и надежно вернуть партнеру, чтобы он тоже смог удобно подать, и игра продолжалась.       — Что именно? Нравится процесс, или то, что вы хорошо справляетесь?       — Пожалуй, все же второе. Люблю что-то делать хорошо.       — Я тоже.       — Да? А вы где работаете, если не секрет?       Мячик вперед, хлоп, хлоп, мячик обратно, хлоп, хлоп.       — В области надзора за качеством высшего образования. Мое направление — филология.       — Это, должно быть, тоже интересная работа.       — Нет. Это раздражающая работа, — он помедлил, снова поправляя манжет.             — Миссис Дурсль, вы можете себе представить, как часто я вынужден иметь дело с идиотами? Причем, с идиотами с научной степенью и в высокой должности.       — Нет. Наверно, часто?       Люди любят жаловаться на идиотов. Отец, Вернон, Дадли, Мардж, мисс Фигг, миссис Кловис, покойная матушка… Петуния считала это удобной темой. Все готовы об этом говорить. Главное самой чересчур не увлекаться, самой никого не ругать, и, одновременно, не высказывать явного одобрения чему либо.       — Клянусь: если им дать волю, они погубят Англию. Или весь мир. — он наконец отвернулся от окна и искоса взглянул на нее. — Звучит пафосно, да?       — Позвольте полюбопытствовать, что именно вы называете идиотизмом? — не спорить, не высказывать явного одобрения. Чтобы игра продолжалась.       — Дайте минуту подумать. Я не хотел бы случайно раскрыть тайну чей-нибудь личности, — он помедлил, снова теребя рукав. — Итак, представьте: вы — отличный химик, и в свободное время еще и директор классического колледжа. Для того, чтобы скоротать длинные северные вечера и послужить делу, великому делу науки, за деньги колледжа вы построили в одном из крыльев отличную лабораторию. У вас есть старый приятель, такой же химик, с которым вы в свободное время в этой лаборатории проводите вполне себе высокого уровня опыты, по итогу которых вам удалось получить… Это не мой профиль, так что, пожалуй, если я попытаюсь назвать это вещество, я сам ошибусь, но чтобы вы примерно представляли его свойства, скажем, что это был сильный психостимулятор. Дорогой, вроде метамфетамина. Возможно, вы знаете его под названием первитина или дезоксина, использовавшихся во время первой и второй мировой войн для поднятия боевого духа и работоспособности солдат. Всеми сторонами конфликта, я замечу.       Наверное, ему действительно доводилось когда-то преподавать. Хотя Петуния и старалась рассматривать его как можно более ненавязчиво, она заметила, что, начав рассказывать историю, Студж, наконец, овладел руками.       — Так вот, вам удалось сварить это вещество, о чем каким-то образом узнает мафия, преступники. Разумеется, они хотят заполучить ваш чудо-препарат. Вы все равно об этом никому не говорите, но консервируете разработку на некоторое время, все в том же школьном крыле. Ставите дверь, которая закрывается на ОБЫЧНЫЙ КИТАЙСКИЙ ЗАМОК и сажаете охранника, страдающего меломанией – он включает музыку, и забывает обо всем на свете. В начале учебного года вы нежно предупреждаете студентов, что этот коридор закрыт для тех, кто не хочет умереть мучительной смертью, ну и в принципе забываете про лабораторию, ведь один из ваших преподавателей бывший убийца, а еще один, которого вы наняли в этом году, — человек из тех преступников. А теперь, Петуния, угадайте, кто в итоге безопасно попал в лабораторию и вынес разработку?       Она снова почувствовала себя неловко под его взглядом.       — Если вы спрашиваете, это должно быть что-то совершенно абсурдное. Пока вы мне назвали только тех лиц, которые действительно могли бы это сделать… Вероятно, это кто-то, о ком я не знаю.       — Нет. Подумайте, я упомянул это… хм… лицо.       — Осмелюсь предположить, это был кто-то из студентов?       — Верно. Это сделали трое студентов-первокурсников. Я был в этом колледже по своему вопросу, но эту историю было сложно утаить даже от профессора филологии. Я в восторге, попечительский комитет в восторге, министр образования в восторге, но никто ничего не может сделать — директор в этой школе преподает еще с войны, ветеран, почетный член того, председатель сего… Сами понимаете, занимает должность до сих пор.       — Могу себе представить. Так часто случается, - Вернон любил слушать подобные новости. Стоит запомнить - такая история могла бы его позабавить.       На мост они буквально вырвались, вслед все за тем же нервным японцем. Дождь как будто бы стал слабее. Черно-синее небо на востоке отражалось в реке, делая ее тяжелые мутные воды еще более темными и непроницаемыми. Петунии еще больше, чем обычно, захотелось остановиться и посмотреть немного на речку. Если бы не Студж, она бы в этот раз, наверное, так и сделала.       Ей нравилась вода. Реки, моря, ручьи… Мимо завода в Коукворте текла узкая глубокая речушка. После города ее течение становилось грязным и затхлым, но до города водилась рыба и утки. В укрытых ивами спусках к воде по воскресеньям прятались рыбаки, над водой летали стрекозы и синие красавки. Когда отец брал их на рыбалку, Тунья мечтала, о том, чтоб однажды она сядет в маленькую весельную лодку и кто-то увезет ее в чудесный мир, который лежит дальше, вверх по течению.       В Литл-Уининге речки не было. То есть была, но далеко. Неглубокий широкий ручей тек через городской парк. Когда дети были маленькими, они иногда выбиралась гулять в парк, но эта река не играла такой роли в жизни Петунии, как та. Иногда они кормили уток, но она не позволяла детям заходить в воду и пачкать одежду, как делали они сами, когда были маленькими.       А вот через Темзу ей нравилось ездить. Темная широкая река, тянущиеся по обоим берегам, покрытые пятнами и потеками стены из красного кирпича, местами затянутые плющом и диким виноградом. Она все время хотела остановиться и посмотреть на нее подольше, но на мосту было довольно оживленное движение и слишком мало места для пешеходов.       Хотя она видела один раз, как какая-то семья на красном форде остановилась на обочине. Им сигналили, дети (двое мальчиков) вылезли из машины и бросились к бортику, мать пыталась их остановить, отец смеясь, сидел за рулем. Проезжающие громко ругались на них, кто-то угрожал вызвать полисмена, но им, кажется, было все равно. Она не хотела бы попасть в такое же неудобное положение.       Некоторое время снова ехали молча. Студж глядел в окно, и она могла свободно разглядывать его прямую спину, полоску белого воротничка, выглядывающую из-под пиджака, ровный край седеющей шевелюры. Интересно, сколько ему лет? Он выглядит как ровесник, но ведет себя, определённо, как человек старше нее. Ему равно может быть как пятьдесят, так и шестьдесят лет.       — Мне говорили, у вас двое мальчиков, — нарушил молчание Студж.       — Да. Дадли и Гарри.       — И где они учатся?       — Дадли закончил Начальную школу святого Грогори, и теперь в Академии горно-металлургической промышленности для мальчиков.       — Я мало знаю об этом заведении. Я правильно понимаю, она имеет уклон к естественным наукам?       — Да, они изучают много математики, физики, черчение… С иностранными языками и литературой там плоховато.       Студж кивнул.       — Мне жаль, сама я больше склонна к наукам гуманитарным… То есть не склонна, а они мне более приятны и интересны, что ли. Но для мальчика, наверно, так будет лучше.       — А второй мальчик?       — А… Гарри… — она вздохнула, как вздыхала уже сто миллионов раз, рассказывая историю, в которую она сама уже почти поверила. — В школе святого Брутуса.        — Заведение для трудных подростков? — казалось, Студж ни капельки не удивился. Наверняка, соседи ему уже наболтали. Впрочем, так даже лучше. Человек легче воспринимает информацию, когда она подтверждает знания, уже полученные ранее.       — Да, так получилось.       — Простите, Вам, наверное, неприятно говорить об этом.       — Я не знаю. Он не опасен, но он пугающий. И все же сейчас я больше боюсь за него. Я боюсь, что кто-то из этих детей принесет ему вред, что пребывание там плохо на него повлияет.       Она опустила голову, сама не зная, ломает ли комедию, или говорит правду.       — Но все же вы отдали его.       — Мы не хотели. Когда ему было одиннадцать, нам прислали письмо из школы, где говорилось, что ему будет лучше, если его переведут… Как-будто какой-то решенный вопрос. Мы с Верноном испугались и проигнорировали его. Тогда нам прислали еще одно, и еще одно… Мы даже решили на какое-то время уехать. Но я уже понимала, что это наследственное, и нам некуда деваться. Если бы мы стали держать его дома, я не знаю, во что бы он превратился, — Петуния удивилась, как легко ей давалась эта полуправда. — Мы уехали в другой город, но Гарри уже поставили на учет, или что-то вроде того. Нас разыскали, приехал один инспектор… Он принес Гарри торт (у него был день рождения), у нас состоялся тяжелый разговор… Вернон был против, но в итоге мы все-таки согласились.       Петуния поняла, что на самом деле волнуется, и откинулась на спинку сидения, насильно принимая более расслабленный вид. Студж сидел полу-боком, опершись на подлокотник, и она чувствовала, что он смотрит на нее. В салоне повисла тишина, нарушаемая только шелестом шин проезжающих мимо автомобилей.       — Продолжайте, — наконец сказал мистер Студж. — Такими вещами нужно с кем-то делиться.       — Вы, в общем-то, совершенно незнакомый человек… Простите.       — Нет. Не с миссис Кловис же вам об этом разговаривать. Разговор за пределы нашего общества не выйдет, обещаю. Считайте, что консультируетесь у педагога.       После того, как они проехали мост, на дороге стало значительно свободнее, и автомобиль легко скользил по освещенным закатным солнцем улицам. Закрывались офисы и магазины, довольные работники спешили домой. Набитые автобусы, тяжело оседая, плыли по лужам. Белокурая девочка лет тринадцати ждала сигнала светофора. Пахло мокрым асфальтом. В такие вечера влюбляются, ходят в кино, готовят стейк на гриле, замечают как постарели родители и как выросли дети. Если бы Петуния была другим человеком, наверное, в такой вечер она была бы счастлива.       — Как сам мальчик воспринял произошедшее?       — Знаете… Мне показалось, Гарри отнесся ко всему как к приключению, как подарку судьбы. Я думаю, он почувствовал себя особенным и ему это понравилось.       — А он был?       — Что?       — Он был особенным?       — Не знаю, — Петуния вздохнула. — Вредный, конечно, но в остальном мальчик как мальчик. Дурные мальчишки тоже ведь не редкость.       — В чем проявляется его вредность?       Петуния нахмурилась. Вопросы, интерес к такой неприятной теме, как ее племянник, ей никогда не нравился. Она снова начинала беспокоиться, украдкой пытаясь заглянуть в зеркало и убедиться, хорошо ли воротничок скрывает дряблую кожу на шее.       — Я не могу об этом говорить. В глубине души я все же сомневаюсь, справедлива ли я в своих придирках.       — Миссис Дурсль… Почему вы решили, что вы должны быть справедливой?       Воображаемый шарик звонко ударился об стол совсем не в том месте, где ожидалось, и воображаемому игроку Петунии пришлось сделать ощутимое усилие, чтобы его отбить.       — Раз уж эта обязанность была возложена на меня, я должна воспитать достойного члена общества. Кроме того, по воспитанию моих детей можно многое сказать обо мне.       — Вы боитесь, что Гарри будет прихлебывать чай, не вынимая чайной ложки из чашки, и бабушка его будущей невесты не пришлет Вам открытку на Рождество?       — О Боже, нет! Вы понимаете, о чем я говорю — его болезнь. И… он очень, очень похож на все худшее, что было в его отце и матери! — Петуния осеклась, чувствуя, что близка к тому, чтобы наговорить лишнего.       Мистер Студж, сжав губы, смотрел на нее в упор. Она перевела взгляд на руль, и заметила, что у нее подрагивают пальцы.       — Простите. Я не слишком хороший водитель. Я не могу так сильно отвлекаться, когда веду автомобиль.       — Это Вы меня извините. Я посторонний человек, но Вы, Петуния, мне симпатичны. И я не хотел бы, чтобы Вы тратили свои душевные силы на напрасные попытки сделать «как подобает». Сколько лет Гарри?       — Дадли уже пятнадцать, а Гарри вот, скоро будет.       — За Дадли я, признаться, мало беспокоюсь. Он очень похож на своего отца, и я думаю, что он вырастет таким же, если не случится чего-нибудь совсем уж сверхъестественного. А вот Гарри — другое дело.       Дорога наконец вырвалась из тисков многоэтажек и петляла между решетчатыми заборами частных территорий. Поток автомобилей совсем поредел. Петуния решилась оторвать взгляд от дорожного полотна и исподлобья взглянуть на собеседника.       — Поймите: он стоит на пороге совершеннолетия, он почти сформировавшаяся личность, — продолжал Студж. — Миссис Дурсль, он сам делает свой выбор. Вы можете показать ему пример, вы можете обеспечить ему возможность развиваться: дать кров, еду, образование. И все. Вы можете привести коня к воде, но не можете заставить его пить.       Она заметила, что, страстно говоря, Студж все еще машинально теребит рукав. Причем, в той же манере, что и Гарри — как бы потирая запястье средним и безымянным пальцами той же руки. Как Лилли, играющая за обедом с волшебной палочкой, спрятанной в рукаве мантии.       Нахмурь брови, отвернись. Может ли он быть волшебником? Есть ли у него сейчас в рукаве волшебная палочка? Что будет, если ты угадала? Он опасен?       Ты отлично умела улавливать настроение отца, ты хорошо справляешься с мужем. Если ты ошибешься, ровным счетом ничего не случится. Кроме того, ты же любишь загадки и информацию. Если он окажется нормальным человеком, ничего не произойдет. Давай же тогда подумаем: что может последовать из того, если вдруг он действительно волшебник?       Его прислали из Хогвартса проследить, чтобы этот маленький идиот не натворил больше ничего, могущего навредить их миру? Это было бы разумно, ему точно не помешало бы. Только вот не славятся волшебники дальновидностью. И Гарри вместе с ней нет, да и он никогда не ездил с ней в Лондон. Скорее всего, дело не в Гарри, или не совсем в Гарри.       Петуния почувствовала, как воздуха в салоне резко стало меньше. Она заметила, что невольно жмет газ сильнее, ускоряя машину, расслабила плечи и, порадовалась красному сигналу светофора на повороте возле теннисной школы, позволившему незаметно сбавить скорость. Она и не заметила, на самом деле, как голова разболелась по-настоящему.       — Миссис Дурсль. Что случилось?       Она посмотрела на него, отчетливо ощущая, как боль сжимает виски и растекается по лбу.       — В такую погоду у меня часто болит голова.       — Это из-за нашей беседы?       — Нет, это еще с детства, Вы тут ни при чем.       — Понимаю. На самом деле, я и сам не очень хорошо себя чувствую. Должно быть, из-за смены погоды, в моем возрасте это уже не удивляет.       Нет, в лицо она его точно не знала. Она видела Дамблдора, его заместительницу-шотландку, великана, этого Уизли, мельком подростков-однокурсников Гарри, …и Северуса. Впрочем, возможно, в магическом мире лицо ничего и не значит.       — Пожалуйста, могли бы вы подать мне фиоринал? Он там, в аптечке.       Просто даже не смотри на него. Если он волшебник, он, конечно же растеряется. Но мы уже решили исходить из того, что он волшебник. Если он простой человек, то все просто не будет ничего значить. Нам нужно теперь только понять, что ему нужно, и чего от него ожидать.       Кто может хотеть поговорить с ней, именно с ней, потому, что выбрали время, когда она точно будет одна? Или не поговорить? К чему тогда этот маскарад, беседы о работе, и другом… А он посредственный лжец. У волшебников в Британии только одна школа. Скорее всего, он переложил на магловский манер историю из Хогвартса.       Интересно, это произошло недавно, или в те времена, когда учеником был он сам?       Описанный директор в своей разгильдяйской манере очень похож на Дамблдора. Петуния почувствовала, что, неожиданно для себя страшно развеселилась.       Тем временем, мистер Студж все же полез в аптечку, справился с молнией и перебирал блистеры, ища нужное название.       — Это? — наконец сказал он, протягивая ей упаковку.       — Да, спасибо. Теперь я и вправду стану отвратительным собеседником. Стоит мне немного попереживать в такую погоду — и головная боль обеспечена.       — Понимаю, — он вежливо улыбнулся. — У меня тоже что-то подобное.       — Будете? — она протянула ему таблетки.       — Нет, спасибо, я стараюсь не злоупотреблять лекарствами, это вредно для организма.       Может ли это быть все-таки Северус? Он хорошо разбирался в зельях… Нет, не думай о нем. Что толку? Столько лет прошло… Что ты будешь делать, если это действительно он? Кинешься на шею? Или, ты думаешь, что вы будете пить чай и вспоминать молодость? Вздор! Ты не знаешь даже, жив ли он. И никогда не осмелишься спросить об этом у Дамблдора.       Но, все же, может, это и правда он. Кто еще вообще может помнить о ее существовании? Боже, думать с головной болью совершенно невозможно! Мысли путаются и бродят по кругу.       — Позвольте спросить… И, если хотите, можете не отвечать. Почему вы не отдали мальчика в приют?       Потому что так приказал Дамблдор.       - Такой вопрос никогда не ставился. То есть, конечно, я не думаю, что я – единственная из матерей, которая задумывалась о том, как сложилась бы ее жизнь, не будь у нее детей. Но Гарри бы я не отдала.       - Почему?       - Потому что он – мой племянник. Потому что я боюсь, что в приютах, все же, не самые лучшие условия для воспитания достойных молодых людей. И потому, что я знаю, что случись что-нибудь со мной, Лилли точно бы забрала к себе Дадли… Хотя, я и с трудом могу представить, как бы это сказалось на его воспитании.       Зачем он прицепился к Гарри?