***

      Холодной зимой, когда зори были скрыты за мрачными облаками, Аврора видела сон, где во всю заметали снега, бушевали грозы и не было просвета между ужасными тучами. И даже её колдовство перед ними было бессильно. А в этой буре одна девушка ждала своего возлюбленного, медленно теряя тепло надежды.       За закрытыми окнами во всю бушевала вьюга, заметая всякие следы на выпавшем снегу, а она просто стояла по ту сторону и смотрела — здесь ветер её не достанет. Только она всё тщетно пыталась согреть замерзшие руки чашкой апельсинового чая. Холод не мог просочиться сквозь глухие ставни, но поселился где-то за рёбрами, медленно расползаясь по душе. Отчаяние гнало свою метель уже не за окном — намного ближе. От него не спасал ни горячий чай, ни тёплые одеяла. Оно отрезало всякие пути к отступлению, оборвав голос и сковав по рукам и ногам дрожью.        И нельзя было от него нигде скрыться, потому что бродило оно не как зверь вокруг дома — шкреблось глубоко в душе.       За окном близился рассвет, но не светлее, чем приветсвующая его ночь — намного темнее, будто грелó что-то страшное. Страшнее, чем то, что прятала под полами своих теней ночь. Эй, Аврора, расскажи мне: есть ли что-то за этой тьмой?       Только Аврора предательски молчала, покинув мрачный небосвод, вместо утренних звёзд озаряемый по весне зарницами, слишком рано вернувшимися на затянутое тучами полотнище. Снисходительное пение птиц сменялись ужасающей песней грозы. — Куда же делись твои ясные зори, Аврора? — только и слышен был шепот после очередного расската грома.       Сколько бы не звала, Аврора давно заснула в своем вечном чертоге таким же непробудным сном. Её время прошло, её колдовство иссякло. И надежда осталось только на самих себя, поверить бы лишь в их честность.       Поверили.       Всё ж лучше, чем раствориться в отчаянии, расписавшись на протянутых им бумагах в своем бессилии. В конце концов, он обещал вернуться по весне. В конце концов, она дала клятву дождаться.       И вот, когда настал первый светлый рассвет, первые лучи Солнца снисходительно упали на оконные рамы, некогда разрисованные ледяными узорами, она снова подошла к стеклу. И увидела пустой двор, наполненный луговыми травами, и пустое небо, без бесконечно черных туч и без ужасающих своей красотой молний.       Только его там тоже не было, и она отошла от окна, влекомая песнью отчаяния куда-то вглубь дома. Неужели ты всё забыла, Аврора?       И только холодное отчаяние начало праздновать свой триумф, потому что она никак не могла выкорабкаться из его ловушки — тонула, захлебывалась бессилием, как в дверь постучали.       Как последний шанс на спасение, как последняя утренняя звезда, он вернулся. Такой же, как был. В широкой рубахе, с листвой в растрепанных черных волосах, пропахший луговыми травами. Вымотанный долгой дорогой, но с такой же широкой улыбкой и такими же влюбленными глазами. — Прости, задержался, — тяжело дыша, сказал он. Вернулся всё-таки.       А она застыла, не веря: будто перед ней стояло видение, созданное страшным сном после очередного раската грома. Только объятья у него такие же тёплые, как и тогда, осенью, когда он уходил на юг за ведьмиными кострами, и отчаяние его также боится, как и тогда. В глазах сияют такие же утренние звёзды, сверкающие светлой надеждой. Да и весь он такой же: тёплый и до жути влюблённый, что весь холод в душе сменялся южными ветрами, пропахшими теми же травами, что росли на полях. Даже сквозь свой сон Аврора даровала им спасение. Эй, хорошо ль тебе спится, Аврора?