Часть 1

      Ночь. Дождь. Дым от сигареты       Вдаль уводят следы       Ухожу гулять со смертью       Я, но лишь бы не ты              Море шелестело, лениво накатывая на берег, украшая песок пляжа белой пеной и снова откатываясь назад. Морю, залитому солнечным светом, было, в общем-то, все равно, как и всем остальным. Даже белозубо улыбающийся бармен, протиравший бокалы, глядел с исключительно напускным, профессиональным радушием. Вот улыбался искренне, но чему именно — тут уже было все равно Инге.       Она стояла на открытой террасе бара, смотрела на море, на солнце, и все бездумно крутила на пальце тоненький ободок кольца.       Солнце, море, пляж. О чем еще можно мечтать, правда? Она и не мечтала раньше, до тех пор, пока для мечтаний не стало поздно. Никаких переходных стадий, раз — и сразу поздно.       — Налейте... чего-нибудь, — попросила Инга бармена, наконец отвернувшись и сев возле стойки.       По лакированному дереву проехался стакан, остановился перед ней. Таблетки скатились в золотистую жидкость, утонули, медленно растворяясь. Инга поболтала стаканом и выпила — залпом, одним глотком, будто самое важное в жизни лекарство. Сладковато и горько. Впрочем, какая разница, если это лекарство — последнее?       — Вот это ты зря, — хрипло сказал кто-то рядом. — Есть разница.       Щелкнула зажигалка, блеснув на солнце хромированным боком. Потянуло дымом — крепким, сигарным дымом. Инга покосилась на неожиданного соседа... соседку. Странно, только что никого рядом не было. А вот, сидит же женщина: загорелая до тусклой бронзы, с усталым, все понимающим взглядом.       — Это поначалу кажется, что все, солнце без него не светит, — продолжала женщина, разглядывая тлеющий кончик сигары. — Жизни не жалко, ничего не жалко. Потом проходит, удивишься, как быстро.       — А...       — Нет, не на своей шкуре испытала, — невесело рассмеялась женщина, не дав возразить. — Думаешь, что бы он сделал, окажись вот так?       — Ну... Наверное... — Инга повертела в руках пустой стакан.       Что бы он делал. Наверное, горевал бы, да. И пил — много, глухо, забивая боль. Первое время. А потом...       — Помнил бы, — слова слетали с губ сами, Инга не хотела — а говорила, будто роняя редкие, тяжелые слезы, которые не проронила на похоронах, еще не веря. А здесь, в этом солнечном раю, куда они должны были полететь вдвоем, места слезам не нашлось — до этой самой минуты.       — Помнил бы, — как помнила она, садясь на свое место в самолете и глядя на пустое кресло рядом, помнила, проворачивая в очередной раз тонкий ободок на пальце. — И жил дальше.       Слезы хлынули тропическим дождем — бурно, часто капая на стойку, разбиваясь о лакированное дерево и собираясь крошечными лужицами. Запоздалые, ненужные уже слезы, которые бармен смахнул тряпкой, не прекращая весело скалиться.       — Вот именно, — согласилась женщина. — Жил бы дальше. Мой живет. А ты чего?       — Йя-я... Я...       — Дуреха ты. Совсем как я была. Иди умойся, что тут сырость разводишь.       Инга кивнула — будто не ей только что было все равно. Встала, выронив стакан, зашагала послушно, не видя, каким взглядом проводила ее женщина. А та глотнула сигарного дыма, покачала головой.       Сколько их было, таких, и не важно, кого. Сколько рыдало ночами, прежде чем сделать шаг за порог, за которым уже ждали. Ждали и улыбались задорной усмешкой вечно оскаленного черепа. И ждала она, надеясь, что однажды...       Однажды найдется тот, кто понравится ему больше. Кто займет ее место.       Если бы не эти слезы...       Дым тек по террасе, шелестело море — вот уж кому было все равно на чьи угодно слезы. И кто тут еще дуреха? Потянувшись за пустым стаканом, женщина поставила его обратно, выдохнула:       — Наливайте, барон.       Золотистая струя хлынула в стекло, поймав и растворив заблудившийся лучик солнца. В туалете кого-то рвало. Самди улыбался, ром горчил — впрочем, как и всегда.