Раздвоение личности? Пейте чай вдвоём.

"Мы дружим уже много лет, но порой я его просто не понимаю..." Генри Джекилл. Ох, этот Генри Джекилл! Доктор, учёный, филантроп, просто честный, порядочный и набожный человек. Повезло иметь такого друга. Всегда поддержит и поможет, выслушает и даст совет. Однако... не бывает идеальных людей. Вот и с Джекиллом в последнее время стало происходить неладное. Не выходит из дома, да что уж там – даже из комнаты! Связывается с прислугой исключительно письмами, а по вечерам из его лаборатории слышатся жуткие крики и ругательства... Аттерсон не мог сидеть сложа руки, зная о том, что его дорогой друг не видел солнца так долго. Надо было срочно что-то предпринимать. Вытаскивать его оттуда всеми силами, а то это же просто не дело! Так и загнуться недолго в четырёх стенах, тем более в его-то возрасте. А вдруг с ним уже что-то случилось? Кто тогда хозяйничает в лаборатории? Нет, что-то здесь нечисто. Поэтому Габриэль твёрдо решился попасть к Джекиллу, любой ценой. ***– Добрый вечер, мистер Аттерсон. – Вечер, Пул. Доктор Джекилл всё ещё дома? – Увы, да. – А он... – Нет, он не принимает гостей. Извините, такова его просьба. – И он совершенно непреклонен? – Совершенно. – Хорошо, я всё понимаю. Позаботьтесь о нём. – Сделаем всё, что в наших силах. "Нет," – думал Аттерсон, отходя от дома Генри, – "так решительно не пойдёт. Конечно, вломиться к нему в дом без спроса я не могу, но и оставить всё как есть — тоже. Хм..." Тут его осенило. "Точно! Флигель! Ведь это часть особняка Джекилла, вдруг я увижу его там... хотя бы в окно." И вот он, бодрой походкой человека "немного за пятьдесят", отправляется караулить Джекилла в глухом переулке. ***Тишина, темнота и сырость – вечные спутники этого переулка. Ничего хорошего тут ловить не стоило, но Аттерсон всё же решил попытаться. Окно, к сожалению, было закрыто. В нём ничего нельзя было разглядеть. Зато ему послышался голос. "Это же доктор Джекил!" Подойдя поближе (буквально прилипнув к двери), Габриэль прислушался. – Ты и правда псих... – Бе-бе-бе-бе-бе. – Очень по-взрослому, молодец. – Молчи, лжеучёный. – Это я-то лжеучёный? – Да, к тому же старый маразматик, как этот твой назойливый друг. – То-есть я, по-твоему, старый маразматик? – Ещё какой! "Что там происходит?" – мысленно спрашивал себя Аттерсон, подслушивая разговор. – "Он же один в комнате, с кем он разговаривает?" Голоса смолкли. Аттерсон подождал ещё пару минут, но больше ничего расслышать не мог. То ли разговаривать стали тише, то ли перестали совсем. До него доносилось только какое-то редкое постукивание. Озадачено почесав затылок, Аттерсон направился домой. По пути он размышлял: "Это, право, странно. Он не желал никого видеть, но сам, видимо, не один! Не сам же с собой он беседует. Хотя... вдруг он уже успел потерять рассудок от одиночества и перенапряжения." Такие нелёгкие думы прервал резкий удар по лбу. Фонарный столб – преграда для мыслителя. Потерев ушибленную голову, Габриэль решил больше не витать в облаках посреди дороги и спокойно дойти до дома. А уже там обдумать всё за чашкой чая... ***– Что это? – Мыло. – Вижу, почему надкусанное? – Ты не ты, когда голоден. – Ты и правда псих... – Бе-бе-бе-бе-бе. – Очень по-взрослому, молодец. – Молчи, лжеучёный. – Это я-то лжеучёный? – Да, к тому же старый маразматик, как этот твой назойливый друг. – То-есть я, по-твоему, старый маразматик? – Ещё какой! Джекилл фыркнул, расставляя фигуры на шахматную доску. – В кого ты такой грубиян, Хайд? – Действительно, в кого же?! Знаешь, похоже эксперимент провалился. Ты как был сволочью, так и остался, Джекилл! – Ну-ну, не начинай... – А что "не начинай"? Мне плохо! Я умираю! – От чего это ты умираешь, позволь спросить? – От скуки. От беспросветной тоски. Думаешь, я в восторге сидеть тут с тобой целыми днями? Мне твоя рожа уже осточертела! – И что ты предлагаешь? – Почему мы вообще тут торчим? Твой дурацкий эксперимент всё-таки увенчался успехом, так почему ты не трубишь об этом направо и налево? – Я... думаю, они пока не очень к этому готовы. Лэньона же вообще удар хватит, если я ему расскажу! Жду подходящего момента, чтобы... – ...показать меня им, как собачку на выставке?! То есть тебе какой-то Лэньон дороже меня? Выпусти меня отсюда наконец! Что ты будешь презентовать, если я подохну от уныния? – Твой труп. Как раз смогу провести вскрытие, узнать пару подробностей... – Я же говорил! Как был сволочью, так и остался. Потом-то ты в любом случае от меня избавишься. Ты же этого и хотел. Никакого у тебя сострадания... – Какое у меня может быть сострадание к тебе? Ты ешь мыло от скуки. И ты помнишь, чем кончился прошлый раз, когда я тебя отпускал. Ты делаешь ужасные вещи. – Ты просто завидуешь мне. Ты делал бы то же самое, если бы не ограничивал себя. Не ври хотя бы себе, то есть, мне. Ты эгоист и лицемер. Я тоже пекусь только о себе, но я этого хотя бы не скрываю. Шахматный конь ударился о доску черезчур громко. Джекил покачал головой, но ничего не ответил. Хайд усмехнулся, постукивая по столу своими когтями. – Давай так. Если я обыграю тебя в шахматы хотя бы раз, – ты меня выпускаешь. – Ты почти не умеешь играть в шахматы. А ещё вечно ходишь конём не по-правилам. – Ну а почему он скачет наискосок, как какой-то пьяница? Это не важно, я всё равно рано или поздно тебя обыграю! – Ну-ну. Посмотрим! Может, я тебя и выпущу. ***– ...я так волнуюсь за него. Вдруг ему нехорошо? Или если он не один, вдруг этот человек пагубно на него влияет? Например, держит в заложниках... меня это пугает. – Вы знаете, что пугает меня, мистер Аттерсон? – Что же? – Ваша одержимость доктором Джекиллом. – Позвольте! Вовсе я не одержим. Всего лишь обеспокоен состоянием лучшего друга... Энфилд был готов поклясться, что все полтора часа прогулки не слышал ничего, кроме "Джекилл-Джекилл-Джекилл-Джекилл", но спорить со своим упёртым кузеном было занятием заведомо провальным. – Ну хорошо, сходите сегодня ещё раз к флигелю. Может, узнаете какую информацию в этот раз. – Действительно, хорошая идея... а то в прошлый раз я слышал только как кого-то назвали, кхм, "старым маразматиком". – О, и я даже догадываюсь, кого... – буркнул Энфилд, теряя надежду на смену темы сегодня. ***Вечер. Снова та же дверь, снова приклеившийся к ней Аттерсон. И его надежды оправдались – он и правда снова услышал голоса. – Негодяй! – С чего бы вдруг? – Я всё видел! Маньяк несчастный. Как ты мог такое придумать? – Я сейчас возьму и избавлюсь от свидетелей. Разок по башке оглоушу. – Не вздумай! – Закрой рот, старый хрыч. Настанет ещё мой триумф! Аттерсон был ошарашен услышанным. "Так я и думал... там происходит что-то зловещее. Какие грубые слова! Доктору Джекиллу ещё и угрожают расправой! Я обязательно должен что-то предпринять!" Габриэль хотел уже было выламывать дверь или лезть в окно, но вдруг снова услышал те же звуки, что и вчера. Но в этот раз к щёлканью и рычанию добавились тихие смешки. И, кажется, это был голос Джекилла. "Хм... ну, не стал бы он смеяться, если бы ему угрожала опасность, верно? Но всё же это как-то подозрительно..." И, с мрачным лицом, Аттерсон вновь отправился домой. ***– Если ты опять будешь воровать фигуры с доски – я не засчитаю это как выигрыш, балбес! – Ничего я не воровал, докажи! – Выворачивай карманы. Хайд захлопал глазами, как будто в первый раз в жизни услышал слово "карманы", но быстро парировал: – А ты заставь! – Если ты не вернёшь фигуры, следующая партия будет невозможной, а значит, я не смогу тебя выпустить. Видишь, не хватает пяти. Громко цокнув, Эдвард закатил глаза и высыпал все похищенные фигуры на доску, будто это был мусор, и демонстративно отвернулся, словно делает великое одолжение. – Большое спасибо, Эдвард. Раз уж в тебе наконец взыграло великодушие, быть может расскажешь, куда делась вся соль с кухни? – Это допрос? – Это вопрос. Из чистого любопытства. – Ох, чёрт с тобой. Она... в чае. – В каком смысле "в чае"?.. – Я выпил её. С чаем. – Ты пьёшь чай с солью? – Да. – Ты – чудовище, Хайд... *** – О, мистер Аттерсон. Снова вы? – Добрый вечер, Пул. Как там доктор? – Что ж, ладно, я думаю, я могу вам это доверить... недавно ночью я видел, как некий человек продвигается по кухне доктора Джекилла! – Какой ужас! Что это был за человек, как он выглядел? – Увы, я не смог точно его разглядеть. На нём была маска и он убежал при виде меня. – Как это всё подозрительно... – Вы правы, мистер Аттерсон. – Доктор Джекилл всё ещё никого не желает видеть? – Да. – Очень жаль... Габриэль тяжело вздохнул и отправился бродить по улицам Лондона, дожидаясь вечера. "По кухне... а вдруг он взял там нож? Вдруг этот человек решил прикончить доктора Джекилла?! Если сегодня я вновь услышу что-то подозрительное, я немедленно найду способ ворваться внутрь." ***То же время, то же место, тот же встревоженный Аттерсон. В этот раз ему пришлось долго ждать, чтобы услышать хоть какие-то слова. Едва не засыпая, он держал караул как заправский комендант. И дождался. – Наконец-то! Кончилась твоя слава, доктор Джекилл! – далее послышался оглушительный хохот, от которого холодок пробегал по спине. – Вот же дьявол! Это невозможно! – Ещё как возможно! О, как ты мне уже надоел! Ты обещал... – Это была только шутка! – Ах, шутка? Ну, посмотрим, кто будет смеяться последним. – Даже не думай! После этого возгласа раздался звук, будто множество маленьких предметов падало на пол. – Я требую свободы! Я её заслужил! Шутки кончились, Генри, теперь тебе крышка. Далее звучал целый оркестр из настораживающих звуков. Громкий треск, ругательства от Джекилла, которые, пожалуй, не слышал от него в Лондоне никто, какая-то беготня, затем хлопок чего-то увесистого и треск огня. – Нет, только не это! – Я выброшу ещё одну, если не выполнишь обещание сейчас же. – Ни за что! – и снова хлопок, треск огня. – Изверг! – Ты ничуть не лучше, обманщик! – Немедленно прекрати! – Чёрта с два! Послышалась какая-то возня, затем звон вдребезги разбивающегося стекла. "Теперь я точно должен проникнуть в лабораторию и спасти Джекилла!" – промелькнуло в голове у Аттерсона и он помчался к основному входу в особняк. – Пул! Пул, вы слышали эти звуки?! – Разумеется, слышал. Я так рад, что вы оказались здесь... я думаю, доктору Джекиллу теперь точно нужна помощь. Хватайте кочергу! Я возьму топор. – Ломаем дверь! И раз, и два, и три, – путём применения грубой силы и решимости спасти своего друга, Аттерсон выбил дверь в лабораторию, и уже был готов размахивать кочергой наотмашь, но так и застыл в проходе вместе с Пулом. В лаборатории был страшный бардак. Разбитое зеркало, догорающие в камине редкие фолианты и разбросанные по полу шахматные фигуры. Ах, вот что это падало. Но гвоздем программы, разумеется, был Генри Джекилл с шахматной доской на шее, держащий за шкирку брыкающегося и безбожно ругающегося Эдварда Хайда. Но стоило им обоим заметить выбитую дверь и Аттерсона на пороге, как Джекилл замер с открытым ртом, а лицо Хайда вообще вышло за пределы всех известных человеческих эмоций и стало абсолютно нечитаемым. Джекилл огляделся по сторонам с несколько обречённым видом, оценивая сколько времени уйдёт на рассказ, и тяжко вздохнул: – Аттерсон, Пул, я... всё объясню.