...

Тосковать о доме — значит вправду хотеть вернуться, наконец возвратиться в наш дом… Тоска о доме — это бормотанье и вздохи во сне. Тоска о доме — вдруг сорвавшийся с языка телефонный номер. Тоска о доме — тот ключ, что согрелся, долго зажатый в руке. Тоска о доме — это стакан горячего терпкого чая в весенний холод. Тоска о доме — это свист голубиных крыльев прямо перед твоим окном. Тоска о доме — как капли внезапного дождя по крыше в сумерках, под звон ветряного колокольчика… («想家», Чжан Цзыян, перевод Н.Ю.Буровцевой) Была зима. Холодная, и было так странно не замерзать под шестью слоями одежд и с золотым ядром. Работало оно с перебоями и, будто техника на морозе, сбоило чаще, чем в те времена, когда Му Цинфан только подбирал курс лекарств для Неисцелимого. Когда ци переставала течь по меридианам, ледяной воздух обжигал кожу, забирался в рукава и за шиворот, и Шэнь Юань даже чувствовал себя живым. В безвкусной жизни бессмертного в мире дрянной книжонки это казалось роскошью. Больно кусало щеки, а он не любил боль еще с прошлой жизни — и все равно оттягивал момент, чтобы… чтобы вдохнуть полной грудью. Чтобы побыть здесь, настоящим. Его так и заставал кто-нибудь из учеников, осевшим на ступеньки, обнявшим колени и смотрящим вдаль. Му Цинфан ругался. Система грозилась. Лю Цингэ затаскивал в дом. Юэ Цинъюань приходил и молчаливо мерил взглядом, пока в чайнике не остывал кипяток. Но Шэнь Юань чувствовал себя живым там, припорошенный снегом и улыбающийся едва-едва, и слушал упреки сквозь пелену. Зиму он помнил как время, когда чаще всего думал о семье. Он привык скучать по ней зимой, выглядывая на улицу из больничной палаты, где во дворе играли дети, что были поздоровее. Его тогда тоже часто ругали за то, что открывал окно: продует. А Шэнь Юань смотрел на других и, чувствуя, как покалывает нос, щеки и пальцы, вцепившиеся в заиндевевший подоконник, ощущал себя с ними. Зимой у эргэ была сессия, у мэймэй — промежуточные экзамены, у родителей и дагэ годовой отчет и завалы по работе, а потом — новый год, неделя выходных, когда они уезжали загород. Шэнь Юань оставался один. В столовой расставляли столы буквой «П» и устраивали пир, на стекла клеили поздравления, на улице вывешивали бумажные фонари. Родители стабильно отправляли ему красные конверты, прекрасно зная, что ему некуда их потратить. По телевизору в общей гостиной крутили танец львов и драконов, трансляции главной площади, речи важных министров. Раздавали подарки. Это все было так давно, что помнилось плохо. С наступлением совершеннолетия Шэнь Юань выписался из больницы без ведома семьи и заперся в квартире, с тех пор переживая все рецидивы в гордом молчании, лишь бы не забрали в палату снова. Ему было приятнее умирать, чем продолжать жить стерильно. Жареное, соленое, острое и жирное было нельзя, «тяжелую» пищу, что бы это ни значило, тоже. Сладкое он никогда не любил и все сладости, которые ему дарили, потому что остальное было под запретом, отдавал мэймэй или оставлял плесневеть в глубинах кухонных шкафов. Сидеть долго за экраном или за книгой, нагружать себя физическими нагрузками или совсем не вылезать из постели «не рекомендовалось». Советовали дышать свежим воздухом — но гулять закутанным с ног до головы и дольше пяти минут не проветривать: заболеет. Только почувствовав свободу от твердой родительской руки, подаренную ему законом, Шэнь Юань окунулся в мир фастфуда, графоманских веб-новелл и затворничества. Если в итоге этим он окончательно угробил свое слабое здоровье, он ни о чем не жалел. А теперь вот вновь оказался скрученным по рукам и ногам философией аскетов, которые жили так, будто у них от любой пряности и приправы меридианы в трубочку сворачивались, и удушливой заботой боевого семейства. Сбежать от всех в собственную квартирку и не отвечать на звонки возможности не было: Му Цинфан и Лю Цингэ доставали его из-под земли. Остальные тоже могли, наверное, просто не доводилось. Все почему-то считали, что он сделан из хрусталя или фарфора: уронишь — разобьется. А он уже разбился, еле собрали по кусочкам, склеили в некрасивую вазу. Такую не покажешь никому, лишний раз и не взглянешь, но памяти ради собирает пыль. Шэнь Цзю умер, и Шэнь Цинцю вместе с ним. Система тщетно старалась исправить последний факт, мало беспокоясь о первом. Ей нужен был злодей, функция, роль в сюжете, чтобы тот не развалился на куски, и она одела в этот костюм Шэнь Юаня. Только, как бы он ни старался, из него не выходил оригинал, да и пиковый лорд — с натяжкой. Шэнь Юань не был приспособлен к подобной жизни. Да что уж там, к любой активной и ответственной жизни! Он был самым обыкновенным помешанным на третьесортных новеллах хикканом с цифровой зависимостью. Он о себе позаботиться не мог, а теперь от него зависел целый пик детей и немногим более самостоятельных взрослых. И он должен был их учить тому, чего сам не знал, писать бумажки, не понимая ничего в местной бюрократии, и выходить на миссии, не умея обращаться с собственным телом и уж тем более мечом или ци. Убивать, как будто смерть дышала ему в затылок с первых миссий десяток лет назад. Шэнь Юаню казалось, будто он пытается удержать небоскреб из спичек и, пока он держит что-то одно, другое разваливается у него на глазах — а ему не хватает рук, чтобы зафиксировать все. Это не говоря уже о бытовых вещах вроде того, что мыльный корень и натуральные масла не заменяли мыла и шампуней, а самый дорогой гребень из кости неведомого монстра — пластиковой массажной расчески. При такой длине и густоте волос их нехватка ощущалась особенно остро. Еще Шэнь Юань не любил подолы в пол. В них вшивали заклинания очистки — они не пачкались, не в этом проблема. И даже не в том, что он об них постоянно спотыкался. Просто это казалось фундаментально неправильным. Небезопасным. И он не знал, чей голос говорит в нем больше: Шэнь Цзю, захоронившийся в теле, или его собственный. Каждая мелочь ощущалась неправильно. Он возвращался вечерами в Бамбуковую хижину и не чувствовал себя дома. Конечно не чувствовал — в ней не было ничего от заклеенных постерами стен его затхлой квартирки; да и там, кажется, он не чувствовал родины. Он не помнил. Весь мир был не его, чужой, и Шэнь Юань даже не мог никому об этом сказать. Его бы не поняли. Не приняли. Его и так проверяли постоянно на одержимость и сумасшествие. Шэнь Юань позволял этому случится. Если честно, он больше боялся, что когда-нибудь эти проверки прекратятся, потому что тогда это будет значить, что его признали. Что кусочек пазла лег на свое место, закрепился в общей картине и должен сидеть ровно, даже если Шэнь Юань себя частью окружения воспринимать не мог. Для остальных все было нормально. Это был их мир, их место. Шэнь Юань надевал одежду на несколько размеров больше и сжимал веер, чтобы не начать тереть лицо рукавом, чтобы снять его с себя. Или хотя бы макияж — противную тонкую пленку на веках и жеваных губах. Чтобы не сделать что-нибудь необдуманное, когда на его глазах убивают детенышей, чья мать напала на деревню. Он прикусывал язык до крови, чтобы не сказать, что эти монстры обыкновенно безобидны и нападают, только когда чувствуют угрозу новорожденному потомству. Потому что тогда бы он назвал всех вокруг идиотами, а так нельзя. Шэнь Цинцю — второй в Цанцюн, он не человек, а политик. И пусть его физически тошнило. Это аристократическая бледность, не подумайте. …Весна была не сильно лучше. Может быть, лучше уже не будет. Шэнь Юань смотрел со стороны, как проклевываются на ветвях нежно-зеленые почки. Полупрозрачные розовые лепестки устилали дорожки, и дети прибегали к нему с грязными по колено подолами и первоцветами в волосах и оставляли мокрые следы на полу павильонов. И боль будто бы становилась легче, и в груди без нее было немного пусто. Холод уходил. Он обнимал неприятно со всех сторон, прощаясь, и вытягивал тепло, но не будил ото сна. Шэнь Юань тщетно кутался в плащ, облепил всю хижину талисманами и ругался на любого, кто приносил ветер с улицы, загонял спешно в дом и запахивал дверь, первым делом доставая чай. Юэ Цинъюань неловко сел напротив. Шэнь Юань подлил ему самого горького сбора, что был в запасах, и помолился, чтобы тот ушел поскорее. Юэ Цинъюань только улыбнулся, как всегда, — как дагэ; так, что у Шэнь Юаня останавливалось сердце — и протянул ему накидку. Шэнь Юань с недоверием осмотрел карманы, рукава и швы и прощупал ци. Она было теплой. Тяжелой, как пуховое одеяло, как ответственность за выбор, принимать ее или нет, и слишком безопасной, чтобы отказать. Этим он негласно объявил свою дверь открытой. Му Цинфан наведался к нему вечером того же дня, несмело пытаясь отмахнуться от компании навязавшейся следом Ци Цинци. Шэнь Цинцю прописали курс лечебных чаев и нагрузили стопкой книг про очень глупую любовь. Шэнь Юань отложил подарки к баночке дорогущего меда от Мин Фаня с Нин Инъин и мехам девятихвостых лис, оставленным на пороге Лю Цингэ, и проводил их до Радужного моста. Долго простоять там, естественно, ему не дали. Ло Бинхэ ловко поймал его под руку и завел в дом, как заблудшую овцу, напоил травяной настойкой со своими божественными сладостями и попросил отдыхать. В такой манере, которая отказа не предполагала. Он явно чувствовал себя слишком комфортно для почтительного ученика. Шэнь Юань не находил в себе сил на него злиться. Его отстранили-освободили от дел. Почему-то все коллективно решили, что он заболел, что было неправдой. Шэнь Юань, не имея лучшего выбора, почитывал книжонки Ци Цинци. Под шумок к нему наведался и Шан Цинхуа, этот крысиный предатель. Под предлогом в виде болезни он что-то пытался выведать в обмен на поставку каких-то самолетов. Странный, решил Шэнь Юань, зачем ему самолеты? И, воспользовавшись все тем же предлогом болезни, послал его куда подальше. Всеобщая суета вокруг совершенно здорового него раздражала. Утром Шэнь Юань проснулся щекой на эссе учеников с мигренью и больным горлом, не помня, как заснул. Может быть, он все же не был «совершенно здоровым», и его сморила предболезненная слабость. Он мог и не заметить: он привык к небольшому недомоганию. Каждый раз надеялся, что показалось и после хорошего сна все пройдет, и каждый раз не проходило. Болеть в теле бессмертного мастера по-прежнему было странно. В дождливые дни скулили кости и ныло в костяшках. Шэнь Юань растирал ладони, пока не мог взять кисть снова, и принимался за очередной пейзаж. Картины и реальность выходили похожи. То ли Шэнь Цинцю был слишком хорош, то ли вымышленный мир плосок. Картонка с декорациями. Книга. Переработанная кора деревьев в чернилах, на которые смотришь и галлюцинируешь, как шутила его сестра. Иногда Шэнь Юаню казалось, что он начинает забывать, каково было раньше. Это необязательно было оттого, что он смирялся с новым. Просто ему требовалось несколько лишних секунд, чтобы вспомнить, и когда-нибудь эти несколько секунд станут часом, час днем, день — вечностью. Он писал портреты и выписывал имена. Даже если выражения и черты лица выглядели неправильно, чем дальше, тем меньше они будут похожи на настоящие, поэтому Шэнь Юань рисовал снова и снова и сохранял каждый вариант, боясь взглянуть на них снова. Иначе бы сжег. Иногда моменты ясности внезапно находили на него, и он вспоминал, что у матери не проколоты уши и она всю жизнь носила клипсы, или что у сестры на телефоне висел брелок с пчелой, или что эргэ носил часы, которые отец подарил ему на совершеннолетие, на правой руке, потому что он левша. Шэнь Юань фиксировал все мелочи в дневник, и дневник этот был им самим, его прошлым, терпеливо собранным по кусочкам. Он останется, в отличие от воспоминаний, и Шэнь Юань перелистывал страницы, ощущая подушечками пальцев вмятины от пера. Его прошлое было настоящим хотя бы потому, что он сделал его таковым. Воплотил в жизнь как что-то физическое. Даже если это было всего лишь его воображение, пока он верил, что оно реально, так и было. Никто не смог бы это ни подтвердить, ни опровергнуть, так что все зависело только от Шэнь Юаня. Это успокаивало, держало его в руках. …Он смотрел на Ин-эр, а на языке крутилось по-родному чужое имя. У нее был такой же смеющийся взгляд, улыбка с молочными клыками на нижней губе и идеальный рост, чтобы рука сама тянулась погладить по голове. Шэнь Юань с тихим ужасом ждал, когда ошибется, потому что это будет значить, что он признал в ней мэймэй, заменил ее, закрепил это вслух. Он не знал, что тогда будет делать. Вероятно, как со всеми остальными проблемами — ничего. Он просто продолжил писать дневник, выводить с удвоенным усердием портреты искаженных родных лиц и никогда не смотреть на них снова. Однажды Шэнь Юань посмотрел. С блестящей шелковой бумаги на него смотрело существо с двумя пучками и взглядом Нин Инъин, в любимой футболке мэймэй с какой-то девчонкой из модного аниме, название которого Шэнь Юань постоянно забывал уже тогда. Не человек, нет. Что-то в картине не давало определить в нем разум… жизнь. Да, оно было мертво. Шэнь Юань был мертв. Он надеялся, что остальные еще живы. Он не знал, кто нашел его тело. Мэймэй, решившая своим визитом устроить ему сюрприз? Уборщица, приходящая каждую среду? Соседи, которых он совсем не знал, пожаловавшиеся на вонь? Он надеялся, что не мэймэй. Только не она. И чтобы с мамой в этот момент кто-то был рядом, у нее больное сердце. Шэнь Юань не знал, как они отреагировали. Как они там. Он не знал, хочет ли на самом деле знать. Первая капля размазала принт на футболке. Вторая упала не-мэймэй на лицо. И хорошо, подумал Шэнь Юань, позволяя слезам беспрепятственно стекать по щекам, все равно оно не получилось. …В моменты слабости не было ничего страшнее стука. Детского голоса, оповещающего о госте и о том, что свободное время закончилось. Шэнь Юань прекрасно знал, что в кабинет могут зайти, и все равно занимался чепухой на рабочем месте и, как пойманный за неприличным подросток, спешно прятал все на дальнюю полку или в цянькуни на одежде. Шэнь Юань, глотая истерику, налил себе остывшего чая и опрокинул в себя, игнорируя соленый привкус. Он все равно никогда не любил лунцзин. — Пусть зайдет, — выдохнул Шэнь Юань и зажмурился, приходя в чувство. Шмыгнул для полной картины и похлопал себя по щекам. — Шэнь-шиди… — конечно, это был Юэ Цинъюань. Шэнь Юань знал это, даже не услышав Мин Фаня. Почему это должен был быть он прямо сейчас? — Юэ Цинъюань, — выдохнул Шэнь Юань, спрятав дрожащие руки в длинных рукавах. — То есть Юэ-шиди… Шисюн. Чжанмэнь-шисюн. Черт, он никогда не мог ничего сделать правильно, когда это было важнее всего. Горло забилось от слез, и в голове было предательски пусто. — Прости, я… этому… — слово, он опять забыл это слово, — этому шиди нужна минутка. Наконец-то. Шэнь Юань растер лицо руками, проморгался. Нелепые слезы навернулись на глаза с новой силой. Как невовремя. Шэнь Цинцю устало вздохнул. — Этот мастер просит прощения за неподобающий вид. Что хотел обсудить Чжанмэнь-шисюн? Вот так. Теперь все верно. Теперь все хорошо.