Виновен

      Отвращение. Пожалуй, это единственное, что ощущал Марат последние пару месяцев. Отвращение к еде, к домашней рутине, к людским лицам, к своим мыслям, а ещё немного-немало к своему существованию.       Он не мог спать и страдал бессонницей, под глазами просели мешки, а усталость доходила до того, что ноги не могли держать его собственный небольшой вес. Но это и даже желание уснуть не давали ему спокойно закрыть глаза и забыться, а так хотелось... С закрытыми веками мысли будто свободнее в голове о череп бились, он жмурился сильнее, чтоб отогнать их, но ничего не получалось, ударял себя по лицу и голове, не жалея сил, — без толку.       Однако засыпать ему удавалось, это можно было считать за праздник, когда Марат спокойно спал три часа подряд, без внезапных пробуждений от кошмаров. Марат часто не различал — сон это или галлюцинации, зато знал, что точно не явь. По-настоящему Айгуль бы не звала его на помощь, и Вова бы не ворчал, ступая по дому. Каждый раз Марат всё-таки вёлся на проказы сознания, подскакивал, искал и отчаянно звал, всего-ничего, всего секунд тридцать, а потом обратно откидывался на подушку. Больше он не спал, почему-то боялся, не взирая на мечту, именно мечту, уснуть и уйти от реальности, чтоб не чувствовать щемящую боль в сердце и горячие, неприятные слезы на уголках глаз и висках. Кожа на лице уже жгла из-за того, как часто Марат проводил по ней рукой, собирая бесячую влагу. Редко, но не исключено, что он засыпал абсолютно внезапно, сидя, например, за столом, но сразу пробуждался. Ведь в этот момент его посещало ощущение смерти, что сон его затягивал глубоко-глубоко, что больше он проснуться не сможет, так и останется в этой тёмной пучине страха. Умирать так не хотелось, страх был через чур сильным.       Обычно подобное происходило, когда он пытался заставить себя взять ложку в руки, и попытки могли длиться до нескольки часов. А потому что по-настоящему он не хотел, не видел смысла, он же не голодный, на еду смотреть совсем желания не было. Удовольствие от неё и чувства насыщения Марат не испытывал давно. Ел только потому, что мама заставляла, надо же; ел, чтобы не умереть от голода. Иногда забывал о том, что такая потребность существует и её надо утолять, опять же напоминала мама. Тогда Марат садился на стул, смотрел в тарелку и думал о том, как ему всё это надоело. Маме приходилось кормить его с ложки, как маленького. Ей же тоже тяжело было от случившегося, а она возилась с ним. Хотя что ей ещё оставалось делать? Это Марату нечем заняться, только мученика из себя строить, а ей вообще-то о сыне заботиться надо, на ноги их поднимать. Правда с ложки кормила, это не метафора, буквально умоляла открыть рот, чтоб запихнуть туда уже остывший суп или кашу. Марат часто злился от того, как над ним издеваются, заставляют, Диляра терпела, но всему был предел, она молча вставала и уходила, делая вид, что ей всё равно, а иногда бросая что-то по типу «Ну и умрёшь с голоду». Только после этого Марату становилось стыдно, он мысленно каялся перед ней и неохотно брал ложку в руку.       Естественно, мама ни в чем не виновата, дело было в нём. Марат на всех срывался по пустякам, когда силы были, хоть он кроме мамы с бабушкой почти и не видел никого. На улицу он не выходил без надобности, особенно за пределы деревянного, покосившегося забора. Но знал, чувствовал, что его будет тошнить от людей. Он их ненавидел, абсолютно каждого. Все они твари, без исключения.       За окном уже май месяц, солнце приветливо грело, жизнь пробуждалась. Отличная пора. Яркие, почти летние, лучи без труда прасачивались в комнаты, за тонкими, местами потрескавшимися стеклами окон, отчетливо слышались пения птиц, радующихся теплу. Деревья зеленели, насекомые просыпались, вдали чаще мелькали дети на велосипедах.       А Марат остался там, в феврале. Ужасно холодном для Казани феврале. Ужасно тяжелом.       Его мороз пробирал до костей, щипал оголённые участки тела и в любой момент напоминал о себе. О том, каким роковым он стал для Суворовых, о том, как не пожалел их судьбу. Зима ведь была, ни о каком тепле и снисхождении и рече быть не могло. Это же в Казани было — в страшном городе.       Порой прикрывал глаза, а перед ним не темнота, а когда-то родные улицы, снег, лежащий неровным слоем на асфальте, снег на деревьях, снег, снег, снег. Белый, отражающий солнце, серый от городской пыли, красный. Красный? Красные пятна на снегу, их больше с каждым мгновением, они перемешались с белым, въелись в него, растопили. Кровь это, и много её. Повсюду.       Марат распахивал глаза, безжалостно бил себя по щекам и взвывал. Ну почему опять думает, вспоминает? Пытался думать о другом, а мысли за сознание сильнее цеплялись, заполоняли собой абсолютно всё, уже перед открытыми глазами снова кровавый снег, а рядом Вова, уже недышащий. Моргнул — увидел Айгуль, разбитую и несчастную, ещё раз моргнул — отец, лежащий на больничной койке, тоже с замервшим навсегда сердцем.       Воздух в лёгкие поступал с каждым судорожным вдохом всё сложнее, в груди болело, рёбра будто ломались, слёзы застелали глаза пеленой. Марат задыхался, чувствовал, что умирал. Умирал медленно и мучительно, наверное, заслужил. Но прибегала мама, успокивала, и вот Марат обратно «живой».       В тот день, после отделения милиции он шёл домой долго, совсем не спеша. На улице было темно и немного морозно, но Марат не замечал. В голове каша, запутавшийся клубок мыслей, на душе чертовски паршиво, однако, эмоций он никаких не проявлял. Успел уже и нарыдаться, и накричаться, смысла от этого не было. Тяжёлый камень с души не спал и, казалось, это очень надолго. Под ногами тихо хрустел снежок, Марат то смотрел на свои ладони, то прятал их в карманы куртки, словно это поможет избавиться от щипающей боли на костяшках. Ещё им было очень холодно, ведь недавно он омыл их, запачкав девственно-белый снег.       Домой не хотелось, вообще ничего не хотелось, но идти больше было некуда. Андрей его к себе теперь точно не пустит, да и чёрт с ним. Посрать на него, пусть загнётся вместе со своей улицей. Марат кусал свои губы за глумящиеся мысли, словно они только что вырвались из его уст. Вздыхал громко и тяжело, чтоб весь Мир услышал, и плёлся к себе. Думал над тем, как бы тихо войти и пробраться в комнату.       Но в квартире было пусто. Ни мамы, ни папы. Наверное, батин юбилей праздновали, точно, надо бы сходить, хотя бы для вида. А то выслушивать ему потом нотации, почему не пришёл, плевать на родного отца? На тот момент было плевать.       Дошёл Марат до ресторана быстро, издалека услышал сирены... Идти туда было страшно, по привычке хотелось избежать ментов, но в груди что-то дрогнуло, сорвался, побежал.       Потом всё как в тумане, большую часть он нормально так и не вспомнил. Линейная последовательность в большинстве случаев также правильно не всплывала.       На асфальте лежал Вова, к нему почему-то не подпускали, вокруг было много милиции, а ещё очень шумно. Ноги сами подкосились, когда Марат захотел подойти ближе, разглядеть. Взгляд стеклянный, пугающий, руки дрожали, когда он пытался схватить Вову за одежду, поднять, но тот оказался далеко, и его не пускали, удерживали. Звуки звучали как под толщиной воды, а людскую речь он не различал вовсе, словно все говорили на неизвестном языке.       Чужие и неприятные руки держали его крепко, потому что Марат использовал все свои силы, чтобы вырваться и добежать до брата, который был одновременно так близок и недосягаем, тогда он просто кричал во всё горло, приказывал встать.       — Вставай! Слышишь?! Вова!       Просил.       — Встань, посмотри на меня, почему ты лежишь?!       Умолял.       — Ну пожалуйста, Вов...       Отпустили его только тогда, когда он упал на колени, пресмыкая к земле. Он говорил что-то неразборчивое, царапал тонкий гололёд на асфальте, и всего его тогда скрючивало до боли. Спазм длился недолго, Марат быстро выпрямился и снова ломанулся к Вове, только в этот раз подоспела мама. Диляра упала к нему на колени, взяла за щёки и что-то говорила. Он до сих пор не понял, что именно, всё его внимание было на её глазах, где скопились слёзы и неописуемая боль. Тогда Марат осознал: всё.       Дальше ему словно обрубили память, он не помнил, что было последующие недели, хотя... Отчётливо помнил, как отца не было рядом, как потом навещал с мамой его в больнице, как потом им сообщили, что он скончался. Сердце не выдержало, когда услышал выстрел, сразу понял в кого пуля прилетела. В больнице отцу оказали помощь, но судьба всё равно распорядилась с ним по-злому.       Марат не верил в то, что происходило в его жизни. Разве это возможно? Потерять стольких близких за такой ничтожный срок? После смерти отца он думал, что выживет из ума. Побледнел, как поганка, и упал без сознания там же. Мог голову разбить, судьба же полюбила издеваться над ним, выжидала любой удобной случай, но этого не случилось.       Удивительно. Ведь Марат ждал своей смерти на полном серьёзе. Первый месяц был уверен, что смертная тень скроет и его, просто потому, что так логично(?) Поломали-поломали, теперь надо бы и разломить по пополам наконец?       Марату стыдно, что он о матери так мало думал, не заботился о ней, не оберегал, ей же не лучше, чем ему самому пришлось. Он очень хотел, но не мог: ни физически, ни морально. Их трагедия словно высосала из него всё, что можно и нельзя. Марат вёл себя, как эгоист, он каждый день клеймил так себя. Мог бы хотя бы хоть немного блестнуть глазами, в жизненную активность поиграть, мама обрадовалась бы очень, но нет, не мог.       Жить ему не хотелось, а уж притворяться и подавно. Но умирать он тоже желанием не горел, боялся. Страшно же умирать, а каково им было? Маму ещё жалко, она вслед за ним сразу ведь пойдёт, а Марат ей такого не желал. Да, трус. Да, жалкий. Ещё две причины проклинать себя.       Хотелось... Новую жизнь, не свою. Чтобы всё с чистого лица, без боли, без его истории и без липких воспоминаний. Ну, или просто забыть и никогда не вспоминать, что у него когда-то были девушка, брат и отец, что когда-то они почти разом ушли из жизни, оставив после себя огромную и глубокую рану, которая вряд ли затянется в шрам.       Каждую секунду своей жалкой жизни Марат винил себя, думал о том, а как могло пойти иначе, как было бы, если бы он сделал что-то? Очень много раздумывал, злился и снова ударял себя.       Даже не попрощался ни с кем... Вспоминал последние проведённые моменты с каждым.       Надо было всё-таки вырваться из хватки Валеры, ослушаться Вову, наплевать на всех и побежать за Айгуль. Прижать её к себе, успокоить, защитить даже ценной собственной жизни. Тогда она не спрыгнула бы? Марат же был бы рядом... А его не было, не смог. Идиот, идиот, идиот.       Надо было помочь Вове, не срываться на нём. Тогда бы всё по-другому было, не оказался бы он в том месте в то время, эффект бабочки же существует? Живой бы остался, уехал бы с Наташей заграницу. Или хотя бы... Хотя бы не умирал с мыслю о том, что от него отвернулся его родной брат.       Надо было идти на праздник к отцу, побыть рядом с ним в такой момент. А Марат, когда отцу плохо было, ещё же шёл с удручающими мыслями, сетовал на отца, представлял их очередную ссору. Ни одна хорошая мысль его не посетила.       Всё по-другому было бы, если бы не Марат. Да?       Он себя никогда не простит, мысли сжирали его живьём и не думали останавливаться.       Жить ему не желалось. Не достоин. Ладно. Да. Умереть он хотел и слишком часто думал над этим, мозг сам подкидывал указы на то, что надо стереть себя с лица земли. А потому что слабак, не выдерживает.       Плохо с ним дело, болен, к врачу идти надо бы, мозги править. Да где тут, в глуши, врача-то найдёшь? Здесь население две калеки, три чумы, что уже говорить о наличии докторов, которые помогут? Ну, мама пыталась между прочим. Вызывала какого-то мужчину в белом халате на дом, священника зачем-то приводила, даже местную бабку-лечебницу. Лучше не стало ни от одного.       Да, деревня. Да, странные здесь люди. Зато спокойно, никаких разбоев, набегов друг на друга и конфликтов... Никто не знает их историю. Позорную историю Марата, которая навсегда осталась невыводимым пятном на его личности. Как он предал людей, как из-за него погибли самые близкие.       В Казани ему даже такого покоя бы не дали, не валялся бы он целыми днями на кровати, думая о бытие, а бегал бы ото всех, шкерился, скалился, опровергал... На маму-то все пальцем тычели, мол, пригрела змею на груди, не уследила, и к чему привело. Ещё и второго такого же воспитывает. Говорили, что Марат её в могилу сведёт, как остальных. Слухи грязные пускали, перешёптывались...       На Марате одни шушуканья и косые взгляды не кончились бы. Его бы загнобили по-жестокому, запинали бы до смерти. И никто бы не пожалел. А зачем его жалеть? Он же не человек, несущий траур, а предатель, чушпан, виновник, помазок и трус. Из-за него улица Вовы лишилась, из-за того, что Марат с девчонкой этой связался.       Марат всё слышал, все слухи и угрозы, от несправедливости хотелось кричать во весь голос, что не он виноват, что Вова сам... Сам всё это заварил, сам человека убил, сам семью и улицу бросил. Марат бил себя по голове за мысли, которые горели бушующим пламенем, плакал и ненавидел себя. Нельзя же так о мёртвом человеке, о родном брате... Значит правы те люди. Марат виновен.       Андрея определили в колонию, и Марат знал об этом. Жалко было, но не его, а маму с сестрой. Хотя и Андрея жаль было, немного совсем, местами. Тем не менее Марат старался не думать о нём, потому что вместе с тем вспомнился Турбо. Он же выйдет скоро, отпустят, зачем долго держать? Не он же убил в итоге, не его пистолет, не он лидер... Это Марат сделал из него убийцу и был уверен, что месть за это не заставит себя долго ждать. Вот он — Турбо — за такую клевету и предательство точно убьёт, не побоится и не поведёт даже бровью.       Диляра тоже понимала, потому в максимально короткие сроки собралась и уехала вместе с ним в деревню к маме, никому ничего не сказав и оставив город страданий позади.       Нет в Казани у Марата будущего.       В деревне он хотя бы не так сильно боялся за себя, но зато у него было больше времени заниматься самобичеванием. Ежедневно, ежечасно, ежесекундно. С его стороны были слышны либо очередные стенания, либо полное, не предвещающее ничего хорошего, молчание.       Почему-то не было надежды у него, что эта боль когда-то пройдёт или хотя бы притупится. Не верил... Невозможно было жить спокойно с таким тяжким грузом.       Хотелось умереть.       Да, точно, чтоб без мук.       Однажды встал Марат из-за стола, снова не сумев притронуться к еде, лёг на кровать и подумал повеситься. Но вместо этого уснул: сразу и спокойным сном впервые за долгие месяцы. Ему приснилась жизнь. А проснувшись, понял —вешаться не нужно. Потому что и без того проснулся в смерть.