Часть 1

      Старую кибитку потряхивает на дороге, и Ольжана, жмурящаяся под весенним солнцем, останавливается на привал. Эта кибитка была частью ольжаниного приданого, но прошло так много лет, и в ней успели заменить если не все детали, то многие, что Ольжана иной раз не знает: можно ли назвать кибитку той самой или это уже что-то совсем другое?       Весной её сковывает какой-то опустошённостью, словно потеряла что-то важное и забыла, что именно, тянет в дорогу, и все мысли только о том, что ей пора, давно пора отправиться по тем местам, которые принимали Ольжану-беглянку, пытающуюся спастись от чудовища, будто так она заполнит то щемяще-трепещущее, расползающееся горечью где-то внутри.       И вот наконец она проезжает знакомые места - и удивляется, как смогла тогда преодолеть всё это одна? Сейчас она взрослая женщина, колдунья не могущественная, но хотя бы опытная, и те невпечатляющие чары, на которые она способна, теперь отточены до совершенства, но тогда? Она, недоучка, промахивающаяся во всём, до паники боящаяся Сущности из Стоегоста, суетливая и неуклюжая, даже улететь толком не способная? Прокручивая эти мысли в голове, Ольжана будто упускала что-то значимое, но всё не могла нащупать правильную нить и в лабиринтах памяти сновала слепой мышью, утыкающейся в каждый угол и расшибающей лоб.       Ольжана помнила голос госпожи Кажимеры и иногда, в особенно бессонные ночи, он складывался в слова, которые наставница никогда ей не говорила:       "Я исполню твою просьбу, хоть и считаю, что это слабость. А после ты покинешь мой двор"       Да, Ольжана ушла от госпожи почти сразу после того, как чудовище изловили, да и не новостью были слова о её слабости, но что за просьба была у неё, тогда ещё юной и рыжей?       Ночует Ольжана на скамейке в зачарованной кибитке - может, она и не стала колдуньей, достойной Драга Ложи, но достаточно сильной, чтобы отправиться в путь без сопровождения.       Иногда обрывками в голове вспыхивают воспоминания: вот она растянулась на покрывале под солнцем и читает книгу на непонятном языке с неровным чернильным переводом, или, проезжая заброшенный дом, видит его ещё обжитым, с забитой девочкой, несущей ей два тюка сена. Бывает, на языке ощущается пряный вкус специй или в ушах слышится чужой смех.       Ольжана думала, что наконец найдёт то, что незаметно искала все эти годы – но ощущает себя потеряннее, чем когда-либо.       В очередной раз она пополняет запасы: на площади с кучей торговцев разбегаются глаза, и Ольжана, привязав Сэдемею, останавливается у палатки с фруктовыми корзинами.       "Ваша лошадка, госпожа?"       Фрукты рядом закрывает чья-то тень. Ольжана отрывается от корзин и рассматривает мужчину, не сильно выше её, с волосами - солью с перцем, должно быть, одного с нею возраста. Половину его лица уродуют шрамы, и сама собой в голове искрой загорается мысль - "медвежьи следы". Ольжана рассеянно оборачивается.       "Да. Подарок старшего сына, - и добавляет, зачем-то разболтавшаяся с незнакомцем. - У неё другое имя было, но он назвал её Сэдемеей, в честь любимой лошади из детства"       Губы мужчины дёргаются, замирая в удивлëнной улыбке.       "Трогательная сентиментальность"       Он берёт сливы и делает вид, что выбирает из плодов, кивает торговцу, но потом снова обращается к ней.       "Прав ли я, думая, что вы не из этих краёв, госпожа?"       Ольжана не понимает саму себя, но слова легко сбегают с языка, да и самой ей хочется вести разговор с этим человеком откровенно.       "Я родом из местечка под Боровичем, сейчас с семьёй живём недалеко"       "Отчего же сейчас вы одна? Простите мои вопросы, но ведь любопытство не порок, не правда ли?"       "Просто... Мне это было нужно. Знаете, во мне давно жила эта потребность - хоть немного попутешествовать, но сначала надо было поднимать хозяйство, потом дети пошли, какое уж тут покатывание по миру? Теперь этот час настал"       Она укладывает купленные персики в сумку и уже собирается прощаться - случайная беседа, довольно милая, конечно, и доверительная, словно встретила старого друга, но всё же ни к чему не обязывающая, пусть ей и хочется задержаться, - когда снова раздаётся притихший голос:       "Вы, должно быть, счастливы, госпожа?"       Он спрашивает как бы между делом, так, словно это простая вежливость, только чтобы поддержать разговор, и продолжает выбирать фрукты в корзинах - но Ольжане кажется, будто движения его становятся скованно-напряженными.       И Ольжана отвечает честно: да, она, с позволения сказать, счастлива, счастливее многих, со славным мужем, любимым и души в ней не чаящем, с замечательными детьми, - у них пятеро, близнецы и дочурки-погодки, - в первые годы их жизни Ольжана носилась квочкой и разругалась со свекровью, но сейчас дети выросли, уже свои семьи строят, и она вот, подорвалась на кибитке наконец, но скоро, ещё до исхода лета, вернётся домой, а там впереди медово-мягкий остаток августа, багряно-переменчивая осень и зима, с высоким снегом и маковым румянцем на щеках.       "А весной?" - спрашивает мужчина, теперь наблюдая за Ольжаной ярко-чëрными глазами и улыбаясь печально-знакомо, так, что она теряется сначала и замирает под его взглядом. "Что происходит тогда?"       А весной...       Весной отчего-то накатывает тоска - только Ольжана никогда в этом не признается.       И отвечает наигранно-весело:       "Я отправляюсь в путешествие"