неисцелённые и раскаявшиеся

Ирине 17 лет. За несколько лет до Гражданской войны и сюжета Тень и Кость. Время событий «Сотканы во крови и костной пыли».       Вечер долог за семейным застольем. Но когда к вратам имения подъезжают гружёные кареты, дом Румянцевых не знает большего покоя, если князь Воскресенский посещает их со своей семьёй. История велика, но летописи их родов не хранят слов о вражде и сердечных таинств о ненависти. С ранними детскими летами Ирина не упускает неутихающий говор о том, как благородные мужчины вместе выезжают на охоту, сопровождая знатных господ и самого царя. Девушка полагает, такова их нужда и такова нужда всех гришей, каким бы благом ни были наделены их фамилии. Несмотря на то, что князья уступают друг другу десяток лет, они поддерживают друг друга в ведении дел и знают высокое уважение к порядкам, с которыми строят свои семьи и общую историю. Они всегда посещают дома друг друга в зиму и лето — так и сейчас, когда снегопады становятся густы, почтенные господа приезжают к званному ужину в доме Румянцевых.       Со встречей Ирина кланяется князю Воскресенскому третьей, уступая в возрасте только своему старшему брату и его дорогой невесте — Михаилу и Валерии. Молва, что гуляет по устам дворянского общества, не позволяет гостям задержать на девушке взгляд. Ира не ошибётся, если утвердит, что являет для них постыдные убеждения. Даже щёки их женщин красны, когда сердцебитка выступает подле княжны Воскресенской и сударыни Алисы — супруги их наследного сына. Но Ирина не приклоняет голову, приседая в реверансе. В один из дней они, вероятно, поддержат болтовню среди знати, заключат, что её занятия не угодны для уважаемой дворянской дамы. Это будет ожидаться от них, приблизит к нравам короны, с которыми живут богатые и высокопоставленные чиновники. Однажды девушке придётся оставить мальчишечьи дела, так судит чета Воскресенских, пусть и они не хранят для неё презренные чувства, злое слово или пренебрежение. В детских годах Ирина находит презабавным то, как их сыновья — Андрий и Владим, смотрят на то, как девочка-сердцебитка ходит в грязных сапогах, носит мужские брюки или сама осёдлывает лошадь. Так и сейчас старший из них придерживает руки за спиной, отмечая, что предплечья девушки не покрыты для локтя. Его брат — Владим, отводит лесное слово возложенному на голову Ирины рубиновому венку, несомненно перенимая под суждение окружающих вольно распущенное полотно волос. Так их не полагается носить девушке, что достигает брачного возраста. Она раздумает об этом в день, когда они отправятся ко дворцу, но сейчас спросит непременно, какой скупой господин стал бы прятать уникальные роскошные полотна золотистого шёлка за дверьми своих комнат? Если право видеть её волосы полагается отдать одному мужчине, Ирина предпочтёт никогда не искать для себя супруга.       За ранним часом ужина они не видят детей. Четырёхлетнюю дочь и недавно пришедшего в мир сына Андрия и Алисы решают не утомлять дорогой, и они остаются в семейном имении с заботой нянек и кормилиц. Дети между княжескими родами почти не знают общие потехи, сполна уступая друг другу в возрасте. Только младший ребёнок — Дмитрий, делит детские забавы с последней дочерью Воскресенских — Надей, пусть и редко доводится упустить правду того, что братья девочки рассматривают мальчика, как достойную компанию. Наденьку и Диму к общему столу не допускают, кормят отдельно и приведут только к недолгому позднему часу, где они могли бы раскрыть свои успехи в игре на музыкальных инструментах или прочитать скромную поэзию. Их семьи будут говорить о том, сколько им удаётся достигнуть в мастерстве гришей. Но сейчас, когда на столе дымятся горячие мясные блюда, а над плошками поднимаются ложки с икрой, об уделе ребяческом не говорят. Обсуждают политику, последние указы царя, производственные дела, последние переправы через Каньон в Западную Равку, придворные вести, успехи семей, войну на севере с Фьердой и горячее напряжение на юге с Шуханом…       Племянницы князя Румянцева, Варвара и Василиса — ровесницы Ирине, не перестают хихикать и шептаться об уделе их гостей, так что сердцебитка не впервые сдерживает нужду рассмеяться, когда отец девочек — господин Алексей, или сама княжна Ольга Румянцева строжат их в замечании. Понять роптание нетрудно, их редко допускают к важным семейным собраниям и делам знати.       Проходит уже год с того дня, когда глава рода Воскресенских объявляет, что его младшему сыну тоже полагается найти жену и достойно расположить себя в обществе, чтобы после занять место при руке своего старшего брата и помогать ему в делах. Гриши нередко наделены красотой исключительной и чарующей, представление чего Владиму по сердцу превосходить. Многие мужчины в его семье награждены светлым русым цветом волос, пряди которых золотит ниспадающий свет. Но юноше нравится отпускать их к плечам, а лицо держать чистым — необрамлённым бородой, что иногда может быть поднято на смех мужчинами, которые считают южную моду образом девичества. Но Ирине кажется, они сглаживают сильные выразительные черты лица, которые совсем не подходят изящной неброской поставе тела. Губы Владима всегда ярки без вина, а глаза наполнены блеском высокомерия и амбициозности, которые полагается знать молодым перспективным господам. В последние годы Ира часто встречает его на балах и празднованиях, в театрах и столичной церкви. Она знает, что он посещает многие светские собрания, и соответствуя традициям своего дома, чаще прочего носит равкианский голубой, чтобы угодить приближённому кругу царя и царицы. Каким бы умелым гришом Владим ни был, его суть не может значить много для общества правящих господ. И сколько Ирина его помнит, он всегда искал причины для восхищения дворян. Юноша поразительно умел в танцах, так что даже сама королева Татьяна однажды изъявляет желание знать его пару. Его пальцы изумительны в игре на рояле, а слух безукоризнен для скрипки. Уже в молодом возрасте его голос глубок, отчего часто его наделяют правом читать пред богатыми вечерними собрания. Для очей зевающей знати его руки умелы и с мечом, а спина пряма в седле, пусть и каждое это умение любой умелый воин и сама Ирина находят напускными и бестолковыми. Можно ли назвать всадника способным, если он выезжает только на городской дороге и боится запачкать колени? Позволительно ли нарекать славным мечником того, кто не знал подлинных боёв? Разумеется, Ирина не видит сражения тоже, но в делах стали зачастую её учителями становятся служащие гриши или старые отказники-военные, которые многие десятилетия знали войну. Владим же на потеху вздыхающим дамам предпочитает бросать вызовы пустословам и пьяным дуракам, которыми улицы не бывают обелены.       Ирина среди знати знает иное. Люди щедры на множество кровавых понятий: золото, войны время… Но чета Румянцевых однажды не способна и помыслить, что такой назовут красоту. Она ядовита для придворных. Магией люди кличут всё, что человек боится постичь. И кажется, только страх пред Дарклингом связывает знатным дамам языки и не позволяет звать сердцебитку ведьмой. Неприсущая равкианцам щедрая вытянутость, тяжёлая грудь и полнота бёдер Ире передана её матерью-фьерданкой. Бледность кожи поддерживают все, но она не нуждается в силе, чтобы всегда делать её румяной. Её ресницы неброски, отчего взгляд карих глаз особенно ярок. Девушка никогда не пренебрегает украшениями, которыми отец обожает её одаривать, и чаще прочего предпочитает самые исключительные камни и вычурное золото. Она никогда не пренебрегает цветом своего дома — красным. Но несмотря на то, что Ирина не бывает обделена вниманием, она не знает мужчин, что могли бы падать под её ноги и теряться в чувствах с одним взглядом на девушку-сердцебитку. Нередко они боятся сути, которую она являет пред ними. Некоторые, кто не находит чести, и вовсе говорят о юной госпоже с пренебрежением от одного нерасположения к занятиям, о которых Ира не боится говорить. Сударыня часто пренебрегает приличиями, предпочитает носить мальчишечьи тряпки и любит взбираться на неосёдланного коня — такую вернее обзовут безумной.       Но Ирина никогда не таит злое слово для тех, кто знает к ней уважение. И с последними годами юноши чаще прочего зовут её к прогулкам или приглашают к зрелищам. Она находит у своих рук цветы, письма и украшения. Однажды девушка даже позволяет одному старшему господину увести себя из праздничного зала, чтобы они вместе могли рассмотреть ночную Ос-Альту.       В минувший год на главном королевском летнем балу в Ос-Керво Ире удаётся подслушать разговор мужчин, что спрашивают Владима о том, почему он не изъявит желание танцевать с сударыней Румянцевой. «Её компания была бы ожидаема», — так отвечает негодяй.       Нет ничего притягательного в том, чтобы искать пару девушки-гриши, если её заполучить столь легко. Кто мог бы не таить ожидания пред образом того, как один из наследных сыновей своего дома подаёт сердцебитке руку? Ирина не знает обиду в тот вечер, пусть и не понимает, почему грудь обжигает оскорблением. Унижение — так то назовут среди людей. Но Ира не оставляет заботу о том, что к наступлению ночи и завершению бала никто в сторону Владима даже не смотрит. Разменивая неспешные композиции на беглые мелодии она почти не покидает танцующих, меняя одного партнёра за другим и находя для себя в пару и принца Василия, и немолодого военного, и статного гриша в расположении у Дарклинга. Девушка не таит смех, когда со взмахом её руки неуклюжий слуга опрокидывает на молодого господина Воскресенского блюдо с едой, так что дворец не видит его в течение следующего часа, потому что никто не пожелает его зреть в столь неподобающем виде.       Рассматривая его с противоположной стороны стола собственного дома, Ирина не способна отыскать причины, что до сих пор обрекают Владима ходить холостым. Он обладает положением и богатством, которые угодили бы семье любой фаворитки. Юноша не связан обязательствами, которые ожидаются от наследных сыновей, и он может обвенчаться, с кем пожелает. Вероятно, он мог бы подыскать себе даже дочку высокого дворянина или какую-нибудь родственницу царя, не заботясь о том, что доля гришей была бы для них тяжела. Воскресенские приводят своих детей в мир рано, воспитывают их иначе и нередко выбирают несколько супруг за целую жизнь. Его внимание к Ирине становится остро, когда князь Николай — собственный батюшка, обращается к её имени. С последними годами он обещает, позже, когда Ира укрепит своё имя и узнает тяжесть ружья, он пригласит её к королевской охоте, несмотря на то, что пока даже его старший сын и наследник — Михаил, не удостаивается этой честью. И пусть женщин к этому занятию избирают не допускать, их князь считает, что охота при равкианском дворе давно не видит более достойного наездника. Корпориалы неизменно талантливы в этом деле, но заявление скоро собирает поражённые вздохи. Валерия берёт от Иры обещание разузнать, правда ли то, что иногда принц Василий сваливается из седла, а сам царь совсем не умеет обращаться с ружьём. Без вопроса о том, не находит ли юная сударыня для себя избранника, не обходится тоже. Никто не удостаивает её представлением о достойном супруге.       После наступает большой час танцев и музыки, когда господа собираются в роскошном зале у тепла каминов, чтобы послушать живую талантливую игру и разделить скромные рассказы. Свет люстр приглушён, погружая тёмные стены дома в полумрак. Сила, что явлена под ними, пронизывает всё вокруг, переплетая жизнь и смерть. Младший брат князя Румянцева — господин Алексей, играет на рояле в четыре руки вместе со своей старшей дочерью, когда Владим встаёт, чтобы пригласить Иру к танцу. Его ладони горячи, а шаг точен, но она не упускает шанс напомнить ему не сближать шаги, иначе молодой господин легко может запнуться о тяжёлый бархат её платья. Как бы широко ни покачивались юбки, и как бы быстр ни был такт, Владим остаётся умел, пусть и в княжеском имении не найдётся жадных взглядов, что могли бы осудить его за иное.       К ночи детей отправляют готовиться к вечерним умываниям, и Ира не таит намерения рассказать своей княжне о том, что дети улизнут от служанок в первый же угодный час. Дима с наступлением вечера едва может усидеть на месте, пока надеется показать Наденьке свои умения в столь необычном для них мастерстве инфернов. Вместе с ними с вечера отзывают и племянниц князя — Варю и Васю, так что скоро Ирина находит удовольствие в компании своего брата и его супруги. Час с ними короток, когда Владим изъявляет желание говорить с юной госпожой Румянцевой. Но молвить первым полагается не ему. Только их семьи и старшие судари наделены правом изъявлять желание помолвить своих детей. Шаг Ирины лёгок, когда она подаёт руки отцу, что желает сам подвести её к семье Воскресенских, уделяя уважение традициям и приличиям. Молвить о намерениях своего младшего сына полагается им, как и право дать соглашение на этот брак принадлежит чете Румянцевых.       Только после слово дают детям, не находя возражений для данного союза, несмотря на то, что настроение Михаила не знает милости к Владиму. Мужчины от банных дел, нет сомнения, знают друг о друге больше. То смягчает настроение Иры. Оно на доли часа оказывается встревожено мыслью о том, что родители могут не поддержать её отказ. Обе семьи найдут выгоду и единство в этом союзе, но так ли велика в нём нужда? Девушка надеется не покидать свой отцовский дом ещё хотя бы несколько лет, и матушка всегда убеждает её, что в спешке не будет нужды. — Разумеется, вы не можете быть серьёзны, господин Воскресенский, – Ирина выше задирает голову, находя Владима обескураженным её тоном речи. Получить такое предложение является высокой честью, обещанием высокого положения и богатства, которым славится фамилия. Но преданное Иры тому нисколько не уступает, а обещание её руки в своей ценности уступит, пожалуй, только принцессам. – Чем интересен этот союз для вашего положения? — Я сполна наслышан о ваших успехах в нашем кровном мастерстве и редкой поистине чарующей образованности. — И что они могут значить для мужчины из семьи Воскресенских? – скромность поддельна и вычурна, когда девушка складывает руки на животе. Лера за её спиной, слышится, надеется сдержать смех. – Вы приведёте меня в свой дом и будете мной любоваться, точно драгоценной шкатулкой, которую можно спрятать от гостей?       Союзы между Румянцевыми и Воскресенскими отвергнуты обеими семьями с первым столетием, которые рода сердцебитов проводят при царском дворе. Первые наследные дети семьи не наделены правом искать себе в супруги представителей второй гришийской фамилии. Князья со своим восхождением к равкианскому дворянству не желают смешивать отданное им с кровью наследие. Но младшие потомки не знают ту же строгость порядка, а близкие отношения между корпориалами обеих фамилий широко приветствуются их князьями. Вражду и соперничество не терпят, гриши хранят мир и дружбу друг для друга, зная, что ещё половину тысячелетия назад люди не удостоили бы их даже миром. Уступить Владиму в воле совсем не тяжело. Но Ирина отказывает ему, как отказала бы и принцу, если бы знала, что нрав того не потерпит её уклад жизни. Её сердце не обделено жалостью, когда промедление склоняет голову Владима к своему отцу и князю. Возможно, он мог бы переступить через свою гордость и простить ей дерзость, а после перетерпеть радость, которую его невеста и жена находила бы в мальчишечьих делах. Но его семья уважает иное, и Ирина не желает своей кровью чужой порядок переменять. — Нет, – отвечает она звонче, перебивая слово молодого господина, чем щедро докучает князю Воскресенскому и самому Андрию. Его жена охает звонко. Постава Владима почти не меняется, его плечи остаются не потревожены, но их природа рассказывает о том, как сильно колют слова. И неужели уязвляют так сильно? — Прошу меня простить? — Вы прощены. Нет, – повторяет Ирина учтиво, обнаруживая, что её брат выходит вперёд, равняется с ней в плечах. Он напоминает неизбежно — слово девушки представляет всю ею семью. Она могла бы позволить себе обидеть княжеского сына, но оскорбить его фамилию не будет разумно. Настроение её батюшки остаётся спокойно, и Ира не может знать большую уверенность в своём решении. – Вы не получите мою руку, сударь Воскресенский. Ни мою руку, ни моё сердце. — Я не думаю, – поднимая ладонь и отваживая спор, князь Николай обращается к чете Воскресенских, чьи лица девушка не пытается рассмотреть. Она не способна обратиться к их женщинам с тем же унижением. Краснеть и склонять голову Ира будет пред собственной матерью. – Что здесь есть место спорам, мой друг. Я разделяю пожелание моей единственной дочери. Ответь она согласием, я бы мог забыть свою гордость ради её счастья, но иное я волен счесть неприемлемым. Ты метил высоко, Владим, – заставляя юношу низко опустить голову, князь Николай возлагает руку на его плечо. – Это хорошо. Падения полагается встречать с достоинством, а не с мальчишечьей блажью.       Переживание оставляет грудь, когда княжна Ольга едва заметно кивает, отдавая жест, позволяющий своему сыну проводить Ирину к дверям зала. Михаилу и Лере позволят остаться к позднему часу, но сначала им полагается проводить девушку ко сну, чтобы не терзать юных обществом друг друга. Уже скоро, пока алые узоры ковров стелются на светлый камень, они оставляют сердцебитку, когда обнаруживают, что их матушка направляется за ними. Ира старается не поторапливать шаг, когда они вместе выходят под свет люстр, ведущий к лестницам дома. – Min mani , — руки женщины теплы, когда они подхватывают ладонь Ирины, зовя остановиться пред ступенями. Прохладный цвет её глаз почти прозрачен, хрупок в своём представлении. Северная строгость обрамляет её лицо, но жест являет родительскую нежность, когда рука матери ложится девушке на щёку. — Отчего ты бежишь? Это твой собственный дом, никто не ищет для тебя в нём зла. Что тебя гложет? — Простите моё волнение, матушка. Я принесла позор этому дому. — О, кто бы мог заботиться о позоре, — потеха посещает лицо княжны, она несильно качает головой, — когда сердце моей дочери неспокойно. — Возможно, мои слова будут несправедливы, — не тая пред родительницей раздумье, молвит Ира. До сих пор ей не доводится знать осуждение, и она того не боится, пусть и другие затаят его в сердцах. — Я не желаю обидеть почтенную и уважаемую княжну Воскресенскую, и я не могла бы сметь говорить плохо о сударыне Алисе. Но она была на год старше меня, когда родила господину Андрию дочь. Их дом не воспитывает девушек равно со своими сыновьями, как я могла бы привести свою кровь под их фамилию? Я не осуждаю их долю. Но я не желаю её для себя. — Твой отец и уважаемый князь Воскресенский решили, — заключая ладонь дочери в свои руки, княжна Ольга говорит с наставляющей мерой. — Что ты не покинешь дом в течение следующих трёх лет, пока вы с братом не закончите обучение. И ты знаешь, — голова женщины возносится невысоко, принося редкое суждение, что принадлежит их природе. — Только мы наделены правом решать, когда следует приводить детей в этот мир. Никакой порядок мужчин не способен это изменить, даже если они знают дозволение об этом забывать. Ира, скажи, — лёгкость слов рассказывает о непринуждённом интересе, нисколько не о порицании. — Если не гриш-сердцебит из благородной семьи, кто мог бы знать большее достоинство? — Может быть, я могла бы надеяться, — не тая улыбку, сердцебитка позволяет забаве разлиться на губах. Она придерживает тяжёлую юбку своего платья, когда они с матушкой восходят на ступени, — никогда не покидать дом отца и знать свою семью всю жизнь. — Разумеется. Всё, что ты сочтёшь лучшим для себя, — неспешно ступая с дочерью под локоть, обещает княжна Ольга. Девушек, что не желают знать замужество, отправляют на службу в монастыри, но гришам не позволяется вести судьбы верующих, поэтому Ира надеется отыскать иную дань, которую она могла бы отдать своим родителям. — Я пришла в этот дом не от сердечной тоски. От меня не требовали её, и я в ней не нуждалась. Я почти не знала Николая, когда нас обвенчали, — поднимая голову к лицу своей матушки, Ирина обнаруживает, что почти не смотрит под ноги, когда они выходят в тихий коридор дома. Ей извечно не терпится послушать о разделённой супругами любви. — И я редко видела его, потому что это не дозволялось в моём деликатном возрасте. Я была на несколько лет старше тебя, когда мы начали жить свою супружескую долю. Твой отец сделал всё, чтобы она не была для меня тяжела, но он никогда не позволял себе ожидать, что получить моё сердце будет легко. Николай не считал его преградой, которую ему полагалось взять силой. И первым, что я узнала с ним, была гордость — уважение не к нему, а к самой себе. И когда хотя бы королева Татьяна пришла ко двору, я чтила то, что она увидит во мне сходство, которое нам с ней полагается. Я не стыдилась ни фьерданской крови, — отделяет княжна, — ни своей природы, ни безродности, о которой мне не переставали напоминать. Николай научил меня этому и не требовал ничего для себя. Когда мне впервые возложили на руки Мишу, я взглянула на твоего отца иначе. Я была уязвима, истощена и измучена, и я не боялась доверить себя и своего младенца его рукам, — Ирина совсем не сторонится того, как родительница подводит её локоть ближе и шаг смиряет, когда они входят под тень высоких дверей. — Сколько бы людей нас ни окружало, моё сердце знало покой, потому что его собственное билось рядом. И я не представляла большую радость, нежели видеть Николая пред собой. Он тоже это чувствовал. Я позволила этой любви вырасти. И твой отец был терпелив. Это меньшее, чем мужчина может тебя удостоить, — выделяет женщина, отдавая истину как то, что никогда не надлежит опустить. Заводя аккуратные завитки волос за уши, она заключает лицо дочери в ладонях. — И никто не наделён правом требовать от тебя иное. Ты не обязательно встретишь с теплом сердца человека, что поведёт тебя под венец. Но однажды ты должна будешь спросить себя, могла бы ты доверить его рукам свою семью? Могла бы ты положиться на его честь? Могла бы ты цвести и сиять столь же ярко в его доме? Будь то иначе, ты должна быть достаточно сильна, чтобы уйти, — наставляет княжна негромко.       Заставляя неприлично рассмеяться, её взгляд неожиданно ложится за спину. Комнатам Димы должно располагаться там, и несмотря на то, что дом жизнями полнится, она, нет сомнений, слышит, что мальчика нет в своих покоях. Нет и толку посылать за ним слуг, хотя бы Ирина способна найти их с Наденькой быстрее. Но прежде, чем она покидает свою матушку, девушка кланяется глубоко, позволяя княжне коснуться губами её лба. Они всё ещё юны — так она говорит. Решение о венчании отложат. Гриши не обделены годами, и никто не таит ожидание того, что обе семьи вольны пожелать изменить решение. • Более тринадцати лет спустя. События «Соткан из отвергаемых истин». Время возвращения Дарклинга и Алины в захваченную Ос-Альту. Ирине 30 лет.       В тот давний вечер едва оскорбление для её младшего брата срывается с губ Владима, Ирина зарекается, что не могла бы найти в своём сердце место для человека, который позволяет себе обратиться к её крови со злым словом. Но насколько незначительным года обращают это обещание? Пальцы и ноги Иры ломают беспорядочно, а холод забирает совершенный слух, делая близость к музыке далёкой и невзрачной. Север забирает у неё даже плавность движений и полноту голоса, а голод быстро отнимает у тела выразительные черты, делая его неприглядным, бесцветным и болезненным. Стены дома, что хранит для них тепло в тот год, давно падают, рушатся под натиском фьерданцев. И они навсегда забирают у неё надежду вновь быть приласканной у рук своей матери, услышать справедливое наставление отца, разделить забаву со своим дядюшкой и его дочерями, послушать сложенные Михаилом стихи и поддаться задорному непристойному дурачеству вместе с милой Лерой. Ирина не всегда может хотя быть уверенной в том, что всё ещё помнит звучание их голосов. В последнее десятилетие для её ушей поют только волки, пока рождённая их жестокостью мука танцует в теле. Ира почти теряет воспоминания о человеке, что когда-то просит о её руке. Трагедии выжигают заботы юности, покрывая сердце уродливыми шрамами, так что теперь даже собственная сила, дар сердцебитов и Ордена живых и мёртвых ей не знакомы, испоганены за притворством и нуждой выживания. Техничности нет вовсе, манеры подменены своими подобиями, которые выкованы в отчаянии.       Во мраке и грязи ночи сидя посреди главного зала в Малом дворце, Ирина неспешно укладывает голову Димы на собранные тряпки. Бред не перестаёт терзать его, отчего голова инферна мечется в стороны. Но он всё ещё борется, девушка может это чувствовать. Его тело стремится победить яд, доза которого специально рассчитана для того, что победить скормленный ему наркотик — юрду-парем. Опускаясь на колени и кладя ладонь своему брату на грудь, Михаил удостоверяется в том же, обнаруживает легко, что челюсти Дмитрия сжаты в боли, в которой напряжены и мышцы. Сердцебит расслабляет их, делает то, на что у Иры не остаётся мастерства и силы. Возложенный на её плечи кафтан излишне тяжел, как и её тело излишне слабо для того, чтобы поддерживать спину прямой. Возможно, девушка лишь забывает тяжесть, которой наделена природа гришей. Серебряная вышивка выдаёт правду того, что он принадлежит целительнице.       Михаил пред Ириной тяжело вздымает голову, и она вспоминает дурную картину того, как видит его в дверях этого зала в прошедшее утро. Сердцебитка не была способна его узнать: рассмотреть когда-то юного брата за статностью фигуры и густой присущей мужчинам бородой. До сих пор она ожидает, что никогда вновь не встретит того, кто наденет на себя знаки Румянцевых. Но не нашитый на кафтан герб дома открывает Ире правду, только их собственная природа рассказывает больше. Все сердца бьются инаково сквозь свою жизнь. И пусть больше десятилетия разделяет их сути, она знает, что не могла бы спутать разлитую мощь силы с другой. Человек, что ходит пред фьерданцами при руке Дарклинга и ныне сидит пред ней, Ирине не знаком. И в тот же час он является её братом. Низкий, хрипящий в морозе голос зовёт её именем, которое девушка давно не носит. И все речи вокруг стихают со словами мальчика, что ищет свою сестру слишком долго. Ему должно быть похожим на их деда, но Ира не находит в памяти образ того лица и рассматривает в нём только необыкновенно тёмный голубой цвет глаз, переданный ему матерью. — Я не помню, — признаётся она ему, вдыхая глубоко и позволяя окружающему смраду крови заполнить лёгкие. Язык для равкианского языка отчего-то предстаёт излишне неповоротливым. — Я не помню день, в который нас разлучили.       Худое изнеможённое тело обделено волей, с которой позволительно противиться, но нужда отвергнуть чужие руки его не сковывает, когда Михаил опускает ладони на её плечи, направляя девушку к своей груди. Ирина ожидает, она легко переломится в крепости объятия, её голова падает бессильно на плечо брата. Шум крови и стук его сердца заполняет голову, пока пальцы девушки сжимаются на ткани чужого кафтана в неожиданном незнакомом чувстве того, как он содрогается, едва слышно всхлипывая над её головой. — О, я так долго искал твоего возвращения, — растягивает Михаил в шепчущем тоне голоса, награждая девушку словами, которые она не надеется слышать после уходящих лет. Её ждут дома, пусть и места им названого вовсе нет больше. И впервые за долгие годы окружая себя родовой силой, Ирина не знает потребность защищаться. •       Покинуть Малый дворец вместе с беженцами — значит покинуть фьерданцев, так что мало получается отличить, если девушка допускает то сама или только позволяет себя увести. Но она принимает это решение раньше, когда рвущийся крик Дмитрия пересекает стены Малого дворца. Брута принадлежит Фьерде. Но измученный наркотиком юноша, лишённый дома и рода, значит для неё больше, чем север способен знать. Они одной крови и одной природы. Ира ожидает, ничто не упасёт её от холодной умерщвляющей участи, когда она забирает жизнь издевающегося над Димой дрюскеля. Но людям её фамилии никогда не бывает легко найти смерть, даже пока сердцебиты с ней под руку ходят. Ирина не надеется покинуть Малый дворец, но снег за его пределами резво хрустит под ногами. Туннели, которыми пронизана земля под Ос-Альтой, отпускают их под ночное небо далеко за разрушенными кольцами города. Равка оказывается ей не знакома — она темна и пропитана волчьим смрадом, что делает холодные земли чересчур схожими на суровый север. Многие, кого удаётся вывести из захваченного города, несут на руках детей и помогают раненым, а сама Ирина поддерживает за руку одну из девочек, которую подобно ей самой дрюскели приволакивают для своих нужд прямо из Джерхольма. Подолы их одежд измазаны в старой крови, которая тянется и по белому полотну сугробов. Не переставая поднимать голову, Ира присматривается к девушке, что со слезами в глазах повязывает на её голову тёплый платок. Время забирает маленькую девочку-сердцебитку из семьи Воскресенских, но её всё ещё зовут Наденькой. И с трудом волоча ногу, Дмитрий не перестаёт смотреть на неё с усладой, присущей молодым мужчинам.       Вместе с ней Михаил ведёт людей к поставленным на западе от столицы лагерям армии Дарклинга. Огни не привлекают их среди ночи, но скоро навстречу выходят разведчики, зазывая солдат, чтобы помочь детям и раненным. Двое из них уводят Диму под руки, когда Шатры показываются впереди, а руки некоторых гришей поднимают факела, погружая серый подлесок в обилие цветов, которые Ира привыкает видеть в огне и крови. Не отпуская руку сердцебитки, Михаил ведёт её между палатками, где женский голос велит немедленно завести детей внутрь. Девушка спешит им навстречу, отчего её волосы подпрыгивают на ветру. Она непременно бежит удостовериться, не ранит ли оружие фьерданцев её мужа. Но так его и не настигая, Валерия останавливается в шаге, её ноги едва не подламываются, когда она протягивает руки, скоро заключая в них сердцебитку. Её лицо не меняется почти, только становится взрослее, а глаза одаривают тем же изумрудным блеском. Руки целительницы дрожат, лёжа на спине Ирины, незримо в разделённой трагедии осязая вред, причинённой её телу. — Родители? — отрывисто спрашивает она, пока Лера всё ещё придерживает её за плечи, отстраняясь несильно и не переставая рассматривать. Рыдание способно встряхнуть её тело, но княжеский удел ей то не дозволит, как и возложенный на целителей долг, нужда в котором непозволительно велика. — Только мы, — кивает Валерия, свидетельством тому, с чем Иру заставляют примириться. Они мертвы, правда чего давно вбита в тело. Рука Михаила лежит на лопатках сестры, когда целительница пред ней оборачивается неожиданно, кого-то подзывая. В тёплом мерцании огня показываются две головы. — И может быть, они.       Две детские головы юркают за спиной Леры. За бесцветными плащами Ирина способна легко спутать их с другими детьми, что приходят вместе с ними. Одним коленом она опускается в снег, подзывая маленьких к себе, рассматривая их лучше. Их глаза так сильно схожи на те, что являются сердцебитке в отражении, всегда напоминая об отце. И она видит его мудрость и рассудительность в лице хмурого мальчика, столь подобного погибшему главе рода. Девочка рядом с ним глубоко хромает, а половину её лица подводят шрамы. — Ира и Мира, — повторяет девушка за ней, пока Михаил раскатисто смеётся от официальности, с которой уже мальчик объявляет себя. Второй в роду Николай Румянцев, рождённый через три года после того, как их род теряет своих наследников.       Ломающее истощение сражает тело, когда Ирина намеревается подняться. Её голова оказывается тяжела, а тени овладевают взглядом. Спокойное «держу» звучит над ухом, стоит сердцебитке завалиться назад. Руки Михаила подхватывают её легко, отчего скоро она не находит опору в ногах. Под велениями своей жены, он не перестаёт говорить с Ирой, когда её веки закрываются. «…Я перенесу тебя в тепло. Тебя накормят и дадут воды. Ты в безопасности. Мы тебя не покинем. Ты дома. Лера позаботится о тебе. Постарайся отдохнуть. Я не оставлю тебя. Никто не причинит тебе вред…», — обнажая копящиеся с годами клубы вины, обещает Миша. Его сила смягчает надрывный стук её сердца, удерживает у края сознания и забирает голодную тошноту, жгущую пустые внутренности.       Ирина не способна позволить себе уснуть, не ожидая, что утро и всякое пробуждение может быть к ней милостиво. Но иначе она не вернёт светлость ума, и очень скоро сознание покидает её вместе с кровом у груди брата и баюкающим голосом Леры. • Время, в которое семья Румянцевых покидает освобождённую Ос-Альту для возвращения в Малый город.       Её зовут равкианским именем с каждым наступающим днём, и как бы ладен ни был чуждый уклад жизни, Ирина полагает, что зовут не её. Она не слышит эти голоса часто, вновь и вновь ища воспоминания о крепости Джерхольма. Девушка помнит детей, несчастных и замученных, что остаются там. И кажется, помнит только она. Они будут ждать, что сердцебитка вернётся — поможет им и исцелит их боль. Но никто не придёт. Ира должна верить в святое спасение: верить в то, что Алина Старкова не позволит им страдать больше. Но сердцебитка знает множество людей, которые обещают ей милосердие и справедливость. И многие из них лишаются жизни её же рукой, допуская только животное издевательство.       Обилия равкианской речи вокруг непривычны в равной мере со всяким человеческим обращением. Мягкость постели чужда, как и вес вилки в руке. Война никого не удостаивает благом, но даже когда пред Ириной ставят тарелку добротной постной еды, она не удерживает её в себе, привыкая знать на её месте худые крошки, грязь и скудное обилие воды, хотя даже животные в Ледовом дворе удостаивались большим. Девушка привыкает молчать, но впервые сквозь годы её не заставляют говорить, пусть и вопросы окружающих не знают приличий или границ. Ире они тоже знакомы только смутно. Она не плачет в дни, которые подводят её к жизни в Большом дворце и Малом городе. Она знает прерывистый некрепкий сон, что помогает ей не терять чувства и всегда знать об окружающем. Жизнь под землёй для подобных Ирине заключена в камень, но она находит для себя спокойствие, ходя среди тех, чьи жизни защищены неприступными горами Сикурзоя и уникальной крепостью Малого города. Люди живут вокруг неё, как живут и те, кого Ире когда-то удаётся спасти от мучительного плена фьерданцев.       Ночи в Малом городе длинны прежде, чем Ирина даёт Валерии осмотреть себя. Она позволяет сердцебитке узнать, что пальцы на её руках и ногах не двигаются в полную меру от того, как часто они были сломаны или отморожены. До сих пор не все кости срастаются правильно, а некоторые мозоли грубы настолько, что за ними не удаётся ощутить живость и тепло человеческой кожи. Их людьми принято не замечать. Сила Леры способна сгладить шрамы, спрятать их, но каждый из них хранит боль, которая жаркой мукой под собственной шкурой распущена. Хотя бы лодыжки девушки покрыты множеством оставленных зубами следов, потому что однажды фьерданцы посчитали необходимым позволить их волкам кусать её за ноги. Повреждённые кости можно срастить, а свидетельства о ранах убрать, но память о них изничтожить нельзя — Валерия это тоже понимает. «Исцелять» полагается молодой княжне Румянцевой, но владение над искалеченным разумом не подвластно даже ей.       Понять равнодушие людям всегда сложнее всего. Ира наделена одним — тем, который направлен к льющемуся вокруг смеху или густому беспокойству. Она не знает рыдания, пока другие окропляют камень под ногами своими слезами. И безразличие для окружающих особенно страшно, потому что сердцебитка лишена внимания к тому, что с ней делают. Её могли бы толкнуть щедро, и она сочтёт это незначительным, не потянется к нужде осмотреться или спросить о неприличной манере. Корпориалы наделены силой, что способна помочь им пережить воистину жуткие вещи. И природа человека награждена способностью к тем привыкать, потому что иное не позволило бы ему существовать в обилии трагедий.       Сердце тяжело, когда Ирина узнаёт, что князь Воскресенский оставляет жизнь с ушедшими годами, защищая немногие конвои с беженцами, что прибывают в Равку с первыми годами от возвращения Дарклинга. Она верит, светлому дому сердцебитов полагается предстать пред ней сильным и целым, но губительная хватка войны настигает и их. С прибытием в Малый город Андрий предстаёт Ирине князем, коим зовётся и её собственный брат. Правящее поколение сменяется рано. Но семья Воскресенских не встречает её превосходством, которое им полагается иметь. Руки их сударынь добры и ласковы, пока они привечают Ирину. Старшая госпожа их дома и сама княжна Алиса убеждают в том, что девушка всегда могла бы найти поддержку, утешение и милость у их дома. Война не наделена женским лицом, так почему же их трагедии так схожи? Когда-то сердцебитка в худших представлениях не способна помыслить о том, что они будут разделять горе безволия пред насилием мужчин. Крепость пред ним не купить золотом, не получить и силой.       Деликатность вычурна, пока Ирина не перестаёт зреть её вокруг себя. Члены семьи не покидают её сторону никогда, но и навязчивости не ищут, не тревожа час, который девушка желает провести в прогулке или дневном сне. Она не может противиться только воле младших детей. Мира от дивного любопытства компанию Иры не перестаёт искать в очередной день. Её резвый нрав является незнакомой утерянной усладой для ушей. Несмотря на потерянные ногу и часть руки, девочка резка в движениях. Она редко перестаёт танцевать вокруг своей старшей сестры и не боится хватать её или тянуть за собой. И это Ирину устраивает больше, нежели страх, который люди таят пред её трагедиями. Однажды мужчина убеждает её, что даже если однажды она сможет покинуть плен Джерхольма, то он никогда её не оставит, а окружающие всегда будут видеть на ней клеймо, которое дрюскели ей оставляют. Но Мира этому суждению перечит, ища с девушкой те же потехи, которые полагаются сестрицам.       Ира пишет с трудом, но Михаил и Лера ищут её присутствия в правительственных залах Малого города, где дела рода не оказываются для них легки. Она помнит, их собственный дядюшка всегда разделял с отцом княжеский удел. И теперь Румянцевым полагается восстанавливать фамильное имение на крови. Отведённое ей место за общим столом рассказывает о некогда позабытой важности и чувству причастности, пусть и зачастую Ирина забывает отвечать на вопросы о её раздумье и мнении. Она думает, они предназначаются не ей. И в тот же час, находя в себе силу вознести руку к пергаменту, девушка не отрывает её от писем. Она не могла бы спрашивать о тайнах короны, но искать вести о судьбе приведённых к северной границе Равки беженцев способна вполне. Это остаётся желанным, является памятью, которую Ира не способна отвергнуть.       К наступлению лета, когда некоторые отряды и полки отзывают с севера и переводят в центральную Равку, Малый город встречает своих солдат, членов семей и героев. Их ведут двое генералов, и фамилия одного увлекает её, рождает в груди смятённые чувства. Война оставляет мало от того, чему Ирина когда-то научена. Людей ведёт Воскресенский, а им никогда не полагается сражаться. Ирина предполагает, видеть Владима надлежит иным. Когда люди Малого города зовут его генералом, она не внимает их словам. Лета оставляют для неё скудную память, но Валерия разделяют ту же — сердцебит никогда не был выткан для грязи сражений и непримиримости с войной. Но рукоплескания, поздравления и речи о достижениях Зал правительства и военного собрания не оставляют, когда генералов в них провожают радостью тех, кто встречает любимых с севера, и горем, с которым оплакивают погибших. Бой немилостив к Владиму тоже. Он оставляет ничтожно мало от юношеского лоска. Аккуратно подстриженные усы указывают на возраст, который в гришах редко получается видеть. На поясе покачивается аккуратный меч, а его тело под алым мундиром со знамёнами Дарклинга закалено сражениями и заключено в видную взращённую силу, которую не найти в танцах и даже охоте. Перо падает из руки Иры, когда она видит, как Дима спешит Владиму навстречу, чтобы пожать ему руку и поздравить с возвращением. Она слышит ясно то, как он сам справляется о здоровье Румянцева. Когда Ирина видит своего маленького брата в последний раз, он ищет у неё защиты от господина, что смеет обращаться к ней со злым словом. И теперь она взирает на мужчин, которые не хранят друг для друга вражды.       Не поднимая головы от книги, Ира чувствует эту перемену в настроениях, которые окружают каменный стол. Даже в полнящихся людьми стенах, где бьётся множество жизней, Владим смотрит на неё. И вероятно, знает о её присутствии раньше, чем приближается к чиновничьему собранию, если находит важным помнить о том, как стучит для него её сердце. Смятённая обильным шумом, Ирина встаёт из-за стола, заверяя сидящую рядом Леру в том, что не нуждается в сопровождении. Свет люмии встречает её в коридорах Малого города, что заключают девушку в эхо речей и звучание несущегося ветра. Шерсть жупана согревает её грудь, колет ладони, пока те лежат на худом животе. Врата позади закрываются, и она останавливается в коридоре, отмечая, что вместе с тем стихают и шаги. Чужое сердце бьётся в один такт с её собственным, так что прислушиваясь, Ирина не способна отделить их звучания друг от друга. Многие корпориалы боятся этого явления, потому что оно легко крадёт рассудок и лишает контроля над собственным даром. — Генерал, — девушка пробует понятие, обнаруживая, что оно ладно ложится на человека, покидающего стены зала вслед за ней. Тройка шагов всё ещё разделяет их. Правда, мужчина оказывается Ире знаком мало. — Истинно высокое звание для придворного шута. — Даже на войне оказались нужны придворные шуты, — губы Владима дёргаются в улыбке прежде, чем он слегка склоняет голову, не находя в словах оскорбительное.       Вероятно, сердцебитка могла бы спрашивать о том, читает ли он стихи своим солдатам, и мужчина не посрамился бы ответить. Но сейчас он только не перестаёт её рассматривать, пока жар дороги всё ещё клубится вокруг его тела. Собирая под ладонями силу, Ирина обнаруживает, что Владим встречает её радушием, которое полагается семьям. И то сильнее торжества, побед и триумфов. — Жаль, их таланты умирают в холоде сражений.       Внимание сердцебита дёргается к тому, как девушка пятится назад, когда он делает к ней шаг, щёлкая карабином своего меча. Его лик обретает незнакомую серьёзность, когда шаг замирает вновь, а ножны падают в руку. Ирина не знает покоя пред солдатами, и сколько бы детского благородства ни хранилось за его шкурой, на того же она сейчас смотрит. Сердцебитка ещё продолжительные мгновения не склоняет голову, когда меч ложится в ладони Владима, и он обнажает его лезвие, прося взглянуть. Она ступает к стали осторожно. И пусть её спина пряма, Ира крадётся, не зная мирных чувств пред корпориалом. Начищенная сталь холодна, когда на плоскую грань она пускает кончики пальцев. «Сей меч есть мой дар госпоже с сердцем воительницы». «Моя юная воинственная госпожа», — повторяет девушка вновь голосом отца. — Он не смог вручить его сам, — подтверждает её догадку Владим, неспешно перекладывая ножны в её ладони первее, нежели решает отступить.       Им должно быть излишне тяжёлыми, но рукоять ложится в руку. Раньше, чем Ира говорит, она прижимает оружие к груди. Вознося голову, она спрашивает немо, почему князь Николай вкладывает его в руки сердцебита? Почему не передаёт тот Мише или хотя бы сохраняет для них с матушкой? Мудрость погибшего князя Румянцева не позволяет верить в то, что его выбор случаен. И предшествовать тому может только вера в то, что сталь обретёт в руках Владима Воскресенского большую значимость. Но вероятно, Ирине следует только чаще напоминать себе о том, что пока кости и жизни подвластны её руке, мёртвые не ответят её мольбам и вопросам. Так она поступает в Джерхольме — отпускает неживых к покою, которым их не удостаивают в жизни. Девушка давно срывает глотку в именах отца и матери. Не следует звать их сейчас. • Спустя полгода после возвращения Владима в Малый город и событий эпилога «Соткан из отвергаемых истин», Ирине 32 года. В землях за горами Петразоя. Старинная родовая усадьба, переданная Дарклингом во владение Румянцевых.       Осенний день одаривает их ясным небом в час, когда Михаил и Лера встречают своё первое дитя. Ира узнаёт упорство своей княжны вновь, когда даже в родах она не желает отдавать покровительство над собой кому-то другому и всегда ищет минуту, чтобы отдать указания. Не найдётся вокруг того, кто смел бы ей не повиноваться. Ирина не сторонится того, что Валерия желает её руку рядом. Она не знает большую смелость, нежели есть та, которую она зрит в их с Мишей доле. Долг наследия лежит на них, и каждый наделён страхом пред намерением привести в этот мир детскую жизнь. Их раны всё ещё свежи, а юным не полагается те зреть. Но милость святых дом не оставляет, и всего с несколькими часами стены потрясает младенческий крик. У молодых князя и княжны Румянцевых рождается здоровая дочь, девочку почти сразу прикладывают к груди. После для неё найдут кормилицу, но пока возлагая голову на грудь Михаила, Валерия скверно терпит вокруг себя и служанок, и целительниц. Едва ей помогают сменить одежды, она отсылает их от себя, благодарно смотря на Иру, пока сердцебитка собирает влагу с её лба.       Она помогает ей напиться и поправляет воротник нижнего платья, когда Михаила отзывают, чтобы сделать объявление для гостей и членов семьи. Греха нет в молве о святых. Несколько часов минует от её рождения, когда кряхтящую обёрнутую в парадное покрывало девочку возлагают на руки царице. Со своими письмами Валерия ожидает знать благословение от её присутствия и визит своего брата. Иван уже с этим вечером отправится на север. Он последует туда вместе с Дарклингом. Но сейчас их лошади сопровождают сол-королеву и юного принца. Заклинательнице солнца не присуща видная царственность, но ту Ирина зреет, когда та присаживается в кресло. Чёрный бархат юбок складывается под её ногами, а золото тонко сверкает с каждым мановением волос. Многие короли ожидают, что их подданные упадут в благоговении, но Ира чувствует то пред королевой, пока её окутанная солнечным светом ладонь поглаживает щёку успокоившейся малышки. Устало вздымая веки и сидя у подушек, Валерия не взирает на них иначе. — Кто бы мог надеяться, — выдыхает она, пока Алина Морозова улыбается с речью целительницы, — что моего первенца будет держать в руках сама королева, — княжна забавляет легко. Есть то, что в их природе нескончаемо схоже. Пожалуй, подвести простолюдинку к уделу царицы так же неестественно, как и обратить дочерь военных к благородству. — Даже не верится. Первая девочка за четыре поколения. — Станет сердцебиткой, объявите наследницей княжеской доли? — хитрое выражение пишет лицо заклинательницы солнца, когда она возносит голову. Но спрос её не испытывает. Перемены тяжелы для их земли, Равка в последние годы переживает их сверх всякой меры. — Есть границы, которые даже мы не можем перейти. Придворное общество её не признает, — держа руки на покрывале, Валерия качает головой слегка. Она спешит обратиться к Ире, словно та легко могла бы рассудить о гордых настроениях своего брата. — Хотя я полагаю, Михаил бы не посрамился. — Как вы узнали друг друга? — не боится спросить Ирина, обнаруживая, что не способна знать, где её княжна ищет дружбу с правящими особами. Разумеется, союз Румянцевых принадлежит Дарклингу, но Алине Старковой от того не надлежит знать к ним любовь. Она не таит враждебные настроения, сейчас сердцебитка может это видеть, и её расположение есть больше, нежели заурядная надежда подарить враждующим дворянам мир. — В тот день, когда мы встретились в Равке, и ты укрыла меня, — лишённый чинных слов тон речи неизбежно напоминает о том, что сама королева пред ними есть лишь девушка тремя и четырьмя годами младше сударынь Румянцевых. И сейчас немногим склоняя голову набок, она знает благодарность за свою убережённую жизнь. — Я упала в схватках. Валерия спасла меня на родильной постели, когда я не могла даже знать, что она была рядом, — взгляд Алины смягчается, стоит тому лечь на целительницу. — Я счастлива, что сейчас всё прошло ладно. — Хотела бы я, чтобы так было и для тебя. Тогда мы поспели слишком поздно. И что же, — сожаление в словах Валери перемежается с чудным пристрастным интересом. Тот мгновенно завлекает подозрения царицы. — Наследному принцу не полагается вторая голова? Маленькие царевичи и царевны всегда укрепляли положения наших монархов. — Мой сын родился в неспокойное время, — молвит девушка, наклоняя голову к покачиваемой на её руках девочке. Ладонь заклинательницы возлежит в её головке. — И сейчас после того, как один из фьерданских генералов рассказал о нашем сыне при своём дворе, мы не перестаём встречать трагедии. Но мы должны думать о том, кому и в какое время мы позволяем наследовать нашу силу, — выговаривает Алина истинно так, будто способна суждение высмеять и вложить в руки самому короля. Может быть, слова эти и вовсе принадлежат ему. Дарклингу не пристанет укреплять свои положения с рождением детей. — Но я бы хотела девочку. Однажды. И лучше бы всем монстрам не подслушивать мои слова. — Сыновья вам не по духу? — не тая удивления, спрашивает Ирина вперёд своей княжны. — Слишком большое увлечение для моего мужа. Говоря о нём, — зрелище предстаёт дивным, когда сердцебитке кажется, что сама царица закатывает глаза прежде, чем встаёт из кресла. — Должно отнести ребёнка на благословение монарху. Иначе он нас всех изведёт.       Валерия изъявляет волю подняться следом, не терпя возражений о том, что ей следует отдыхать. Их природа чудотворна, и пусть целительница способна подняться на ноги, ходить она может только неспешно, переваливаясь с ноги на ногу. Не ища чужих рук, Ирина помогает своей княжне надеть верхнее платье и завязать его пояс так, чтобы он не давил на живот. Верность для них редкая роскошь, никто не спешит склонять голову перед молодой знатью, и сама сердцебитка не желала бы видеть рядом с собой никого другого. Коридоры дома залиты дневным светом, когда женщины вступают в главный приёмный зал. Камины в этот час затушены, а длинный обеденный стул пустует. Окружая своего князя, Ивана и Дмитрия, Коля и Мира едва могут устоять на одном месте, располагаясь в стороне, когда сол-королева подносит лепечущую девочку Дарклингу. Всё окружающее пропитано тяжёлой взвесью его силы, что вибрирует в каждой окружающей тени и саму землю пронизывает. Склоняя голову, Ирина передаёт руки Валерии её мужу, пока они встречают поздравления от Димы и Ивана. Дела объявленного мира и многолетней войны Равку не оставляют, пусть и кафтан Дарклинга начищен пред дорогой. Девочка легко умещается на его предплечье и не знает ужаса, пока властитель взирает прямо на неё. Он неестественен, и возложенная на руки человеческая жизнь то выделяет щедро. Но стоящий у его ног юный принц не перестаёт вставать на мыски сапог и, держась у локтя своего отца, Адриан надеется младенца рассмотреть. Ирина полагает, ничто не являет в Дарклинге людское естество больше, чем ладонь сол-королевы, обнимающая его руку, могущество которой никому из них неподвластно. • По прошествии полугода. Конец зимы.       Дни милосердны, когда с одним из визитов в Малый город, Дмитрий возвращается к ним в обществе Наденьки. Ирина не мечтает предугадать, что их детские нравы взрастут в любовь. Ей чудится, сами святые на этом веку желают, чтобы их семьи скрестили кровь. Во владении своего дома Михаил обещает своему брату поддержку, если он знает уверенность в этом союзе. Но Надежда в том не нуждается, глубоко склоняясь в благодарности. Андрий меняет своё решение о недопустимости этого брака, когда Владим уступает сердечному желанию своей сестры, хоть и полагающимся ей приданным мерзавцы её не наградят. С первого дня Ирина не знает компанию отраднее, нежели есть Дмитрий. Они не ищут друг для друга исцеляющие снадобья, не надеются подменить меланхоличность улыбкой или сдержать тяжкую нервность. Они младшие дети, необременённые княжеской ношей, и Ира может только поощрять, когда Дима представляет Наденьку своей невесткой.       Удивление велико, Владим приезжает вместе с ней. По своей ли воле или по поручению князя не рассказывают. Но когда гостей провожают из кабинета Михаила, ведя их в стенах дома, сударь Воскресенский останавливается пред главными дверьми дома. Люстры освещают их лица, пока под ноги стелется старинный природный орнамент с солнцем и полумесяцем. Гостя полагается проводить, но Ирина спешит оставить собрание первой, надеясь вернуться к камину. — Сударыня Румянцева, — зовя помедлить, Владим обращает к ней взгляды дорогой семьи. И Ирине слышится, чьи-то зубы скрипят от дозволенной наглости. Наденька тихо хихикает. — Я желал бы пригласить Вас к прогулке в лесу. Погода дивная. И полагаю, — не смягчая настроение Михаила, обозначает мужчина. — Его сиятельство не обделён лошадьми. — Я не обладаю силой, чтобы взобраться на коня, — соединяя руки пред собой, Ира выступает рядом с Валерией. Лес всё ещё знает высокие сугробы, упасть в них легко. Сердцебитку не обделяют едой, но никакое её обилие не возвращает её телу плотность или простую человеческую силу. — Я поставлю Вам табуретку и подам руку. Или коли моя вам неугодна, — исправляется мужчина немедленно, — я мог бы просить ваших братьев об услуге. — Я не помню, как сидеть в седле. — Я мог бы вести лошадь, пока вы не научитесь, — легко изрекает Владим так, словно они ведут Игру. — И верю, конюх изберёт для вас животное с лучшим нравом. — У меня нет подходящих одежд, — признание легко, пусть и ему должно стать постыдным, потому что не пред семьёй даме положено говорить о тряпках. — Не сомневаюсь, — сердцебит коротко разводит рукой, улыбаясь в лицо Дмитрию. И недели не проходит со дня, когда его отпускают от военных дел, и он растрачивает их на дорогу к Петразою, чтобы дерзить на пороге чужого дома. — Ваши братья поделятся своими. Или я могу отдать свои, если они вам приглянулись больше. — Тогда я обязана просить тебя раздеться прямо здесь, раз твоя нужда так велика, Владим, — вынуждая мужчину оторопеть, Ирина легко заставляет Леру накрыть уста ладонью в неприличии и нужде рассмеяться. Различая горячий тон намерения, они способны ожидать, что мужчина взаправду отыщет в себе бесчестие снять с себя одежды. — Я не желаю твоей компании. — Тогда я проведу несколько часов у стен особняка и отбуду к своим делам, как только вы вернётесь с прогулки, чтобы не стеснять положение.       Ира обнаруживает, до сих пор ничто не зовёт её к седлу. Разумеется, скромные конюшни приставлены к их дому, но что она могла бы там искать? Девушка почти не покидает дом в это холодное время, что щедро напоминает ей о множестве зим, проведённых во Фьерде. Она прогуливается только с Мирой, чей звон голоса никогда не позволяет ей растеряться в лесу. Так что же молодой господин для неё ищет на улицах? Её брату приходится напомнить, когда-то она любила ездить верхом, да только теперь кожа её бёдер покрыта ожогами и шрамами, одно натяжение которых причиняет боль. Плена уже и нет вовсе, но мука продолжает расти, становится острее. Когда-то Ирине были по сердцу множество дел, но сможет ли она полюбить их теперь?       Стыд не сражает Владима. Плечи его зимнего мундира всё ещё мокры от снега, а лицо чисто выбрито пред дорогой. Девушка давно отвыкает от права распоряжаться своей волей. И пока он ожидает ответ, она не знает, есть ли предел уважения, которое она испытывает к тому, что никто не говорит вперёд неё. Ей не следует доверять Владиму, как и любому знающему увлечение мужчине. Но Ира находит себя равнодушной к тому, случится ли нечто скверное, если она выйдет на лошади в лес. Девушка лишь желает распорядиться своим правом от одного сердечного желания. — Просите подготовить для меня седло, — моля у себя над плечом, она отворачивается к светлым ступеням лестниц, что отведут её к покоям, куда принесут тёплые одежды. — Я поеду с вами. • По прошествии года — в начале весны, когда Валерия носит своего второго ребёнка, а священник на юге страны уже венчает Надежду и Дмитрия под фамилией Румянцевых.       Почти десятилетие старое имение Румянцевых знает труд верных людей. Они поднимают стены и чистят землю от грязи, которую приносят волки, усеивая всё окружающее окровавленным металлом. Ирина даже не представляет масштаб разрушения, пока Дмитрий не показывает ей чертежи. Оружия фьерданцев оставляют пробоины в стенах дома и рушат одну из них. Его развалины знают жар огня, так что внутри только нетронутые подвалы теперь хранят семейное наследие. Останки рода Румянцевых находят на руинах. Ира не нуждается в рассказах о том, что с ними случается. Фьерданцы загоняют гордость тем ей под кожу. Трагедия этого дома была их достижением, которое девушке выцарапывают на внутренностях, не оставляя даже понимание того, как тела замученных удалось распознать. Их погребения находятся здесь.       Огибая кареты, семья выходит на главную дорогу пред особняком. Они сворачивают на дорожку, что проведёт их вокруг дома, а после пропустит к сожжённым садам. От отчего крова не остаётся ничего, кроме безликих стен: нет ни клумб, ни невысоких деревцев, ни красок вокруг. Сюда возвращаются только шестеро детей и дорогая жена Дмитрия, что придерживает его за дрожащие руки. Они приходят к небольшой открытой шестиугольной усадьбе. У каждой грани которой стоят несколько погребений. Они облагорожены, за ними ухаживают. Камень могил хранит скромный орнамент. Среди них пахнет смертью, и та им под руки льнёт, на зов отвечает. Мёртвые не говорят. Но их присутствие молвит, обращаясь к сердцам, которые не способны лгать. Дмитрий садится на землю у погребения их дядюшки, а Михаил не позволяет Лере опуститься на колени пред могилой князя Николая, заглаживая её рыдание у своей груди. Над погибшим располагается и вторая могила, зовущая возложить руку на буквы выведенных имён. От камня, легко ощупать, исходит тепло, когда Ирина прикладывается к нему лбом. — Здравствуй, мама.       Дом можно возвести заново, силу дозволено взрастить, а больного удастся излечить, но в тех, от кого остаются только кости, нельзя вдохнуть жизнь. Законы, что поддерживают их природу, никогда это не позволят. И нет пределов тому, как сильно этого желают шесть детских сердец. Каждый из них отдаст любое богатство за шанс старших членов семьи увидеть вновь. Но время меняется, пусть и остаётся множество вещей, которым юных не успевают научить. Им дорога выстелена в родное имение, полное памяти о потерях и жизнях, которых не было. pov Владим В тот же год — лето.       Это не тяжело, пусть и его собственный брат считает мужчину глупцом. Он наставляет не впервые, ему следует перестать искать встреч с несчастной сударыней Румянцевой. И если он желает найти женщину, ему полагается выбрать её в более приемлемых кругах. Но Владим не нуждается в ком-то из них. Изредка покидая службу, он надеется только видеть Ирину. С памятью о ней он покидает Равку, когда его семье приходится бежать. С той же он принимает войну, потому что отведённая девушке судьба множится в окружающих людях и забирает жизни. Но его Ира всё ещё является только девушкой, у которой отбирают всё, чем она живёт. Владим не способен просить о её милости или внимании. Он рассчитывает только, что сможет видеть, как здоровье возвращается к ней, и она сама обретает радость в вещах, которые вырывают из её рук. Но это нелегко. Владим является для неё чужим. Иногда злость колет ему в раздумье, что как бы ни были милы стены собственного дома, они всё ещё являются клеткой. Он видит этот страх в тех, кто окружает Ирину. Они боятся спорить с ней или подобрать неверное слово, и эта осторожность способна быть гнетущей, способна сделать заложником пережитого. Владим не ищет от неё пристрастий, он надеется только, что вновь сможет зреть её задорный нрав. Он не нуждается и в супружеской доле, служба во Второй армии к той не располагает.       После того как его сестрица венчается с мужчиной Румянцевых, Андрий остаётся вынужден вести с ними одни дела, передавая поручения и договоры Владиму. Века дружбы между родами ложатся им в руки, и теперь, когда трагедии оказываются щедры, никто из них не посмел бы искать иное на чужом пороге. И пусть дорога чаще всего ведёт сердцебита к кабинету князя Румянцева, он не перестаёт слышать присутствие молодой госпожи подле его дверей. Мысль невольна, со своим возвращением в Равку она становится чрезвычайно схожа на почившую княжну Ольгу: тихую, строгую в нраве и осмотрительную. Её меч повешен на стену, пусть и полагается её руке, и пока Владим не находит слов, что могли бы вернуть ей огонь желания вновь за него взяться. Он не ищет пути вернуть девочку, которую Фьерда безжалостно крадёт с их земли. Сердцебит только считает своим долгом дать её рукам всё то, что враги у неё смеют отобрать, потому что сам покой не может быть приравнен к слепому унынию.       Трава и зелень деревьев, которые начинают взрастать во владении Румянцевых, уже глубоко зелены, когда он приезжает к ним вновь, оставляя меч в седле и на том же сбрасывая тяжесть армейского кафтана. Всё живое боится этой земли, всё ещё чувствует грохот, который её потрясает. Мороки трагедии эти места не оставляют. Но с последними месяцами сюда прибывает всё больше людей: рабочих, гришей и слуг. К визитам генерала они привыкают, сейчас извещая его с порога, что князь сможет принять его в следующий час. И говорят скоро: если он желает разыскать сударыню, то ему следует искать девушку за прогулкой. Найти их с Мирой у семейных захоронений оказывается нетрудно. Они вместе приносят к могильным плитам скромные угощения или семейные ценности, с которыми вспоминают о павших. Владим останавливает у арки, что проведёт его к сердцу усадьбы. Девочка совсем не даёт покоя своей старшей госпоже, не покидая руку сестрицы и прося рассказать больше. Впрочем, мужчине следует рассудить, он с ней делит одну заурядную наглость и бесцеремонность. И их обоих Ирина не желает прогонять. Ей, разумеется, известно о его присутствии, но на радость юной Мире поприветствовать его никто не спешит. — Я всегда ждала, что родители придут и спасут меня, — поправляя возложенную на серый камень алую ткань, сердцебитка придерживает девочку за здоровое плечо. — И любовь к ним никогда не позволяла мне сомневаться в этой надежде. Я не винила их ни в один из дней, в который они не приходили. Потому что я знала, если бы они могли, они бы пришли. В каждый из проведённых во Фьерде дней я мечтала, что перейду границу с Равкой, и батюшка с матушкой будут ждать меня там, — ладонь Ирины обводит угол надгробия. Внутри них покоятся только кости: без тела, формы и духа. Владим никогда не знал склад Румянцевых, но он помнит человека, что не посмел бы потерять веру в возвращение своей старшей дочери, пока её тело не возложили бы пред ним. — Их руки мягки, теплы и безопасны. Я не знаю, могли ли они на самом деле забрать мою боль, но за всю свою жизнь я не верила ни во что так сильно… — Генерал Воскресенский, — зовёт Владима детский голос, вынуждая оставить внимание к речи Ирины.       Его постава ровна, когда он оборачивается к фигуре своего принца, что является свидетельством причин, от которых князь Михаил не мог его принять с приездом. В своих двенадцатых летах царевич Адриан является частым гостем этих мест. Пока он всё ещё является только мальчишкой: невысоким и скромным в теле. Его рубаха точно от беготни расстёгнута в воротнике, а волосы подвязаны сзади. Вероятно, он приезжает часом ранее и сейчас идёт рядом с юным Колей, в росте уступая ему целую голову. Ребячество сопровождает их досуг, но Михаилу следует ожидать, что подобное расположение короны вырастет в жирные положения и чины. — Однако вы кажетесь мне частым гостем в этом доме. — Милость князя Румянцева щедра, мой принц, — глубоко склоняя голову, соглашается Владим.       Чудится, фыркающих звук срывается с губ Коли. Младший сердцебит меньше прочих знает удовольствие в визитах Владима, пусть и Наденьке он того же не выказывает. Ему от юности всё в решениях своего князя кажется неправильным. И он приходит для того, чтобы зазвать Миру прогуляться в лес. Внимание принца Адриана ещё долго не покидает Владима, заставляя отвечать тем же, пока дети их не оставляют. Этот мальчик любим приближёнными к нему людьми, но удел царевичей витиеват. Владиму, пожалуй, следует ожидать, что о его близости к дому Румянцевых будет знать если не весь двор, то сама корона. Тени вздрагивают под ногами прежде, чем мужчина отступает от порога семейных погребений, чтобы позволить Ирине их покинуть. Она смотрит вслед детям — страх того, что им не следует покидать сторону особняка одним, терзает сердца их обоих. Сами годы не будут способны его исцелить.       Приглашая проводить сударыню дома к его порогу, Владим верит, лето к ним милостиво в этот год. Оно тепло и обделено обильными дождями, которые могли бы уничтожить урожай после тяжёлых зим. Ветер бежит вслед за ними, раскачивает вышитые юбки чужого сарафана и распущенное полотно волос. Добротная жизнь возвращает им блеск и видную мягкость, которой непозволительно коснуться. Ирина здоровеет, в этом труд Валерии не умолить. Но её шаг неспешен, а голос тих, очередной жест совсем не трудно наречь грубым. В последний год её сон становится тяжелее. Ладная жизнь привечает её, делая память о чудовищном существовании особенно болезненной. Одиночество эти воспоминания не излечит. Может быть, поэтому Владим никогда не перестаёт приезжать, просить о компании Ирины, пока Михаил и Лера украдены делами рода, Дмитрий и Надя ищут покоя в доме, а младшие дети купаются во внимании своего принца. Год проходит, но сердцебитка не упустит шанс обогнать его в галопе, которому благоволят дороги вокруг имения. Соперничества нет в том, но её победы являются удовольствием их обоих, потому что Владим никогда не собирается поддаваться. — Когда в наш дом пришла весть о том, что случилось, — рассказывает он, пока тень возвышающихся стен особняка ложится им под ноги. Распахнутые окна поскрипывают над головами. — Я не мог в неё поверить. Я метался от угла к другому, не находил себе место, почти сорвался в дом твоего отца. Я не мог перестать терзать себя мыслью о том, что этого можно было бы избежать, если бы я сделал больше для того, чтобы ты ответила мне согласием, — Владим не ищет смысла во лжи. Он не таит и то, кем является, полагая, что честности доверять намного легче, чем затаённым чаяниям. Все они восполняют память потерянных лет. — Я не переставал искать для тебя спасение рядом со мной, сколько бы эгоистичной и безнравственной ни была эта мысль. — Были дни, когда я мечтала, чтобы Батюшка с Матушкой были злее, — не таит правду Ирина. Её шаг остаётся спокоен. Она почти никогда не отказывается говорить о памяти, которую хранит для своих родителей. — Я хотела, чтобы они настояли. Чтобы в тот день в нашем поместье, отец принял решение за меня. Я всем сердцем желала быть униженной и отданной под чужую фамилию, запертой в плену её воли и незнакомого порядка, чтобы никогда не знать рук фьерданцев, — когда Владим поворачивает к ней голову, Ира не улыбается. Но её лик являет это затейливое выражение, будто знающее, что одно выражение останется им неупущенным. Он всегда хочет спросить, неужели представление о браке с ним было для неё столь ужасно? Но одна милая Наденька является для него напоминанием о том, что Владиму родны иные понятия о совершенстве, и они никогда не подходили Ирине. — После того, как я узнала, что они погибли, я утешала и убаюкивала себя с мыслью, что моей матушке никогда не пришлось знать о том, что со мной случилось. Она бы это не пережила. Я не хотела, чтобы Ольга знала эту боль, она бы убила её быстрее, чем могло бы любое человеческое оружие. — Ты не права, — тихо выговаривает мужчина, останавливаясь в шаге от молодой госпожи. Хмурость пишет её брови, словно его убеждение является для неё оскорбительным. Кто внушает ей иное? Фьерданцы заставляют её верить в то, что случившееся является её стыдом, а не их собственным. — В последний раз я говорил с твоей семьёй в ночь зимнего бала перед первым переворотом Дарклинга. Даже тогда почтенная княжна Румянцева, едва оправившись после рождения своей второй дочери, никогда не переставала ждать, что я разделю с ней память о её прекрасной, — выделяет Владим, — потерянной юной госпоже. Они никогда не переставали искать и не посмели бы оставить в муках. Валерия рассказывала, каждому из детей княжеская чета Румянцевых оставила завещания. Неужели в них не найдётся подтверждения моим словам? — Я не открывала эти письма, — Ира не мешкает пред признанием. И голову поднимает выше, точно намеревается защищать правильность своего решения. Сердцебит не мог бы его оспорить, но и понять тоже не способен, волен только просить объяснить, хоть и Ира не знает пред ним этого обязательства. — Они предназначались девочке, которую я не знаю. Той, что разбивала лицо о прутья своей клетки. Той, что не переставала кричать, лёжа в луже собственной крови и животном смраде. Она никогда не доезжала до Ледового двора. Она умерла раньше. — Я не мог бы ожидать, что мёртвых можно вернуть к жизни, — соглашается Владим. Он помнит, фьерданцы дают ей другое имя, называют поверженной. — И я не мог бы позволить себе считать, что знал княжну Ольгу лучше кого-либо в этом доме. Но ошибаюсь ли я, если верю, что стой она на моём месте, она бы признала девочку пред ней? — Ты мне отвратителен, Владим. — Ты выжила там, Ирина, — напоминает он, не стараясь спешить вперёд, когда сердцебитка разворачивается, чтобы уйти. Её сила походит на штормовой ветер, прокатывается по его телу и надеется смести. С годами мужчина не теряет дивное умение её раздражать. Он не мог бы желать посадить Иру в короб с этими трагедиями, пока другие не знают смелости о них говорить. — И тринадцать, и десять, и пять лет назад… Никакое другое имя это не изменит. Только ты спасла сотни жизней, которым никто не мог помочь. Там была только твоя кровная сила, вложенная в сердце воительницы. И твоя смерть не принадлежит фьерданцам. — А что же до боли? — переливаясь на солнце, волосы дёргаются на плечах сердцебитки, когда она выворачивает голову, возражает звонко. — Боль тоже им не принадлежит вместе со шрамами на моём теле? Моя история никогда не была о благородстве, Владим, какой бы сказ ни подхватили в народе. Она об отчаянии и о мести — о понятиях грязных и мерзких. — Грязным и мерзким нарекут то, что с тобой сделали. То, что тебе удалось сделать и пережить, не нуждается в белых красках или словах о благородстве — оно требует уважения. От тебя самой, — Владим отделяет выражение, находя Ирину поражённой. Её настроение переменяется, словно одни редкие слова оказываются для неё значительнее всех до того изречённых. — Право злиться, кричать и неистовствовать принадлежит только тебе. Кто мог бы звать местью то, что ты наказала тех, кто совершил преступления против тебя и твоей семьи? — Как бы я себя ни вела, как бы я ни реагировала, как бы ни жила с тем, что случилось, для мужчин это никогда не будет удовлетворительно. Я уже знаю это Владим. Не от тебя. — В здравом уме я не мог бы выбирать за тебя. Но в чём нуждаешься ты? — выдыхает он вместе с поднимающимся порывом ветра, что грозит вновь забрать одну воинственную госпожу пред ним.       Она могла бы отвергнуть его тысячу раз. Она могла бы унизить его вновь, навсегда отослать от своего дома, исчезнуть или никогда более не позволить услышать бой своего сердца. Но нет муки сильнее, чем та, принесённая знанием, что Ира не смогла бы получить жизнь, которой достойна. •       Ведущие к концу лета недели, Владим проводит при Ос-Альте за работой с военным собранием во дворце. Пока Равка укрепляет мир на севере и ищет способ контролировать их неприкосновенность на юге, сердцебит разрабатывает требования и указы для семей тех, кого страна теряет в последние месяцы войны. На его столе не лежат письма с фамильными печатями Румянцевых. Вероятно, ему следует быть терпеливым. Не столь давно Владим отсылает поздравление для князя и княжны Румянцевых, что встречают своего первого сына. Это время принадлежит им, пусть и генерал Воскресенский не надеется откладывать разговор о полыхающей на юге Гражданской войне. Может быть, он только ищет оправдания к своим визитам, дарит их Михаилу или Наденьке, чтобы не смущать молодую госпожу навязчивостью. Сердцебит часто ведёт переписку и с Валерией, чья рука всегда направляет положение Румянцевых. С последним извещением она пишет о том, что Ире не здоровится, и Владим не смеет настаивать, просит только окружить сударыню лучшей заботой.       Когда его перенаправляют в западную Равку, он не ищет для себя место в больших городах, рассчитывая, что чужой дом не будет к нему жесток на пороге ночи. В тот вечер имение Румянцевых тихо, а высокие окна подведены светом. С редких балконов льётся музыка и высокий девичий смех, что должно быть, принадлежит старшей дочери князя, пока та не даёт покоя прислуге. Челядь просит ждать, так что продолжительные минуты, возлагая руки за пину, Владим слепо любуется рамами картин, чьи рисунки пестрят на тёмном дереве стен. Скромный свет люстр освещает чужой лик, когда пред Валерией открываются двойные двери, и она выходит к нему. Положение хозяйки и госпожи этого дома её красит щедро. И она не знает большего удовольствия, чем то, что Владиму всегда приходится выбирать пред ней слова. Они более не являются детьми. Смотря на неё, мужчина не гадает о том, почему его отец искал с ней союза. Целый род, вековая история выживают стараниями и кровью этой женщины. Никто не мог бы вручить ей меньшее восхищение. Всё величие Румянцевых обязано её рукам. — Владим, — улыбается Лера, не ища чужого в виде гостя. Добрая усмешка норовит скатиться с её губ так, словно она могла бы только рассмеяться и отказать ему в услуге. — Я не думаю, что тебе следовало приезжать. Пусть и признаюсь, я желаю быть свидетельницей сцене, — скоро объясняет целительница. Её тон остаётся доброжелателен, хоть и слова немилы, — которую увидят стены этого дома, когда мой князь и его дорогой брат узнают о твоём визите. — Она не желает моё присутствие? — справляется Владим, гадая о причинах, что могли бы разгневать мужчин. — Она ни слова не произнесла о вашем разговоре, — Валерия слегка склоняет голову набок так, будто способна знать о случившемся больше, нежели дано остальным. Хитрость того рассмотреть нетрудно. — Но для её братьев не существуют иные подозрения, нежели то, что ты мог её ранить. Мне известно, что ты не прикасался к ней, — женщина перебивает намерение раньше, нежели сердцебит может возразить непристойной правде. — Некоторые дни тяжелее остальных. Но убедить в ином мужчин, которые не желают страданий для любимой сестры гораздо сложнее. — Они сажают её в клетку из своей жалости и опеки, — Владим не боится о том заявить, пусть и самим стенам особняка должно пошатнуться с замечанием. Нет ничего прескверного в заботе, но она тоже способна душить. — Я знаю это, — речь княжны осаждает высокомерие. — Именно поэтому я всё ещё позволяю тебе стоять на пороге моего имения. С того дня, когда ты уехал, она была неспокойна. Не переставала искать оставленные для нас княжной Ольгой писания, — глаза Валерии прищуриваются, стоит Владиму отвести голову в желании не выдать ей собственную причастность к перемене чужих настроений. Узнать таинства его сердца она не способна, но целительница пред ним всегда была проницательна. — Она мало желает говорить, больше читает и почти полный день проводит в своих покоях. От еды не отказывается, полагаю, это многого стоит. — Я мог бы её увидеть? — Пообещай мне, — неожиданно строго наставляет женщина. Напоминает вновь, никто иной в этом имении не наделён властью дозволять и сравняться в силе воли с самим князем. — Что я не пожалею о своём решении. — За иное мне должно лишиться сердца прямо в этих стенах. Валерия, — Владим вновь зовёт властительницу Румянцевых. Резвый шумный совсем неподходящий почитаемой госпоже дома шаг уже проводит женщину к тени открытого коридора, когда она оборачивается. Целительница голову возносит невысоко, когда сердцебит подоспевает к её рукам, склоняясь глубоко. — Благодарю. Я не мог бы знать большее доверие. pov Ирина Спустя полтора года от последних событий — весенний балл в прибрежном замке Ос-Керво. Ирине 35 лет.       Знать всегда ищет дорогу к роскоши и разгульям, даже если раны после войны всё ещё кровоточат. Восстановление их городов нелегко, но с укреплением отведённых бегункам путей и внедрением воздушного флота явленная в Ос-Керво морская крепость Равки оправляется быстро. Корабли фьерданцев от него уходят быстро, а город возвращает себе свою важность, встречая гостей из-за Истиноморя. Дурной вкус дворян ищет праздники и широкие собрания ещё в первый год после подписания мира на севере и большой коронации в Ос-Альте. Михаил посещает многие из них, нуждаясь в сотрудничестве и поддержке для своего дома. Но Ирина не знает к ним пристрастия. Возможно, она разучивается видеть красоту в образах дам и роскошных нарядах. Толпящееся общество и обилие людей крадёт воздух из её груди и забирает покой. Здоровье Миры слабеет, и не поднимаясь с постели, девочка желает только, что Ирина будет плясать вместо неё. До того она танцует дома, ища в том задор в редкие вечера, в которые дом наполнен музыкой, пусть и её шаги не имеют ни плавности, ни точности, ни чарующей притягательности. Вечера коротки за разговорами и вниманием гостей. Ушитый в талии, закрытый корсаж туг и душен, пока воздух роскошных залов наполнен морской солью, потом и запахом яств, масло которых блестит на губах окружающих. Заурядность чужих нравов не терзает сердце. Упражняясь со своими братьями в мастерстве корпориалов, Ирина возвращает себе контроль над окружающими жизнями. Сила и мастерство вдыхают в грудь уверенность, что она принадлежит только самой себе. Кружась с музыкой, девушка думает о том, что во Фьерде не было танцев, как не было и звучания инструментов. Их празднество её успокаивает, пусть людская близость остаётся неприглядной и гадкой.       Дамы хохочут неподалёку, и темп мелодии сменяется. Придерживая тяжёлую ткань юбки, она обходит одного мужчину и встаёт в пару с другим, поднимая обе руки. Она привыкает не смотреть на их лица, не искать окрас слов, находя их неважными и непрошенными, но ныне девушка едва волочит ноги, когда музыка начинает бег вновь, так что господину приходится утянуть её за собой. Она знает, чьё сердце так бьётся, — она помнит их все. И то, что стучит перед ней, следует остановить в то же мгновение, когда Ирина подаёт мужчине ладонь. — Кто бы мог знать, что ты так ладно танцуешь, прелестная Брута, — северная речь рябью опускается в тело, стоит сердцебитке вскинуть голову.       Нелепость велика, пред ней не стоит фьерданец — тех вообще к жизни Равки не допускают. Господин пред ней является керчийским дипломатом, чей тёмный рыжий цвет волос и чистый лик с желтоватой кожей нисколько не льстит северном образу. Пурпурная жилетка на нём и элегантный покрой одежд представляют островную моду. Но подлинная природа этого человека глубоко под шкурой заключена, потому что ни одному правительству не полагается быть обделённым шпионами. Того Ирина однажды исцеляет во Фьерде. И того же зрит пред собой. Никто не обратит внимание, никто не заподозрит о беде, потому что теперь она, вероятно, является единственной, кому известно, что его союз принадлежит фьерданскому королю. Тяжесть рук гнусна настолько, что Ирине чудится, её вновь обливают ледяной водой и ударяют головой о стену. И она вновь истекает кровью. — Я не вольна знать, кого ты зовёшь, Ланс. — И сам король не поверит, что мне подвернулась такая удача, — смеётся мужчина истинно по-волчьи. — Я с трудом смог тебя признать. — Ты лишь никогда не видел меня здоровой и неискалеченной, — приседая с тактом музыки, Ира выпрямляется тяжело. Ей кажется, её позвоночник в любой час может переломиться от сковывающего тело напряжения. — И дерзости в тебе я знал меньше, — цыкает Ланс, как мог бы и заметить, что дерзость вообще не полагается прислуживающим гришам. Позабытый животный азарт пьяными искрами вспыхивает в его тёмных глазах. — Как тебя зовут здесь? — Я не обязана отвечать тебе, — возражение горячо, когда они поворачиваются в танце. И семи лет не проходит со дня, в который за тот же тон ублюдок ударяет её по лицу. Хочет и сейчас, Ирина это видит. Она не уверена, если не заставит его истечь кровью прямо под хрусталём дорогих люстр и сырым камнем бального зала. Но вместо того он обводит её липким взглядом. — Ты одета подобно принцессе или знатной госпоже. Тряпки и золото достойно скрывают твою природу. Дрюскели сказали, что ты была убита, когда я вернулся в Ледовый двор. Но я никогда не переставал догадываться, что сгубить тебя не было бы так легко. К кому ты вернулась? Я видел твою маленькую семью, — неожиданно замечает Ланс, заставляя продрогнуть. — Дело, которое нашим солдатам не удалось завершить. Они принимают тебя? — Они любят меня. Они дорожат мной… — Глупость, — едко перебивает мужчина. — Разумеется, они не могли бы заботиться о том, что принадлежит Фьерде, как принадлежит в равной мере и мне самому. — Я никогда не принадлежала тебе, — шепчет Ира звучно, когда они кланяются друг другу. — Ты лишь подумал, что мог бы купить у короля драгоценную игрушку, забрать её только для себя, когда она тебе приглянулась, — девушка выпрямляется неспешно. — И ты взял меня силой, а после бросил обратно в пасти волкам, когда я посмела не быть благодарной тебе за спасение. — Детали, — пренебрежительно отмахивается Ланс. Сердцебитке следует дёрнуть плечом и отвернуться, когда он вновь берёт её за руку, болезненно сжимая пальцы. Кто-то заметит, кто-то её отведёт… Раздавить его сердце среди гостей непозволительно, Ирина никогда не докажет чужие преступления и выставит себя безумной. — И напоминает мне о них ведьма, которая убила моего же ребёнка во чреве. Ты идёшь со мной.       Едва не задевая какого-то старого сударя, сердцебитка позволяет себя увести, не переставая смотреть по сторонам. Правящей четы уже нет в зале к началу танцев, и среди множества людей не получается различить присутствие её семьи. Покрытый морскими узорами камень вокруг переливается от серого к голубому, колонны искрят белым, когда они выходят в главный коридор, по которому идут редкие пары. За ту их сочтут, если Ирина не закричит в тот же час. Но ей не приходится. Едва они отдаляются от музыки, из дверей какого-то кабинета под ноги Ланса буквально вываливается невысокая фигура. Ругань невелика, скоро мужчина вытягивается статно, пока высоко смеясь, мальчик пред ними поправляет полы чёрного кафтана. Его фигура невелика и невнушительна, но воздух вокруг искрится силой, а голову тяжелит царственный обруч, чьё золото холодно. — А я везде вас ищу, — царевич растягивает слова так, будто сперва не замечает дипломата пред собой. — Кажется, вас ожидают за королевским собранием, оно уже началось. — Благодарю, Ваше величество. Я поспешу к нему, как только… — Сразу, — перебивает мужчину Адриан, слегка вознося брови и видно улыбаясь. — Вы поспешите к нему сразу. Не думаю, что вас станут ждать. Я бы не стал, — замечает мальчик неожиданно. Он протягивает Ирине руку, и не ища иного мгновения, она выворачивает Лансу запястье одним мановением пальцев, заставляя того взвиться от боли. — И вы однако, — не внимая чужому шипению, мальчик ожидает того, что девушка зайдёт за его спину, — выбрали для себя исключительную компанию. От её одной как принц я бы советовал вам на собрание никогда не являться. Иначе, боюсь, быстро заслышите звон кандалов. — Ты не принц, мальчишка. Ты сын узурпатора и ведьмы, — сплёвывает Ланс, когда юный наследник равкианского престола занимает место пред ним. Он с трудом возвышается хотя бы над поясом Ирины, но его монаршая воля гораздо больше детского тела. Только сейчас девушка позволяет себе признать, насколько сам царевич внимателен к их дому. Кто бы ни указал ему на керчийца, Адриану известно о его злодеяниях. — И обращаться к тебе полагается как к таковому. Даже сила Дарклинга склоняется пред дипломатией, пусть хоть его гнев пошатнёт эти болеющие земли. — Вам не его следует бояться. А того, что королева заслышит о вашем преступлении. Или в вашей стране не верят в святое прощение? — Мы почитаем духов, а не Еретиков. — Тогда почему вы дрожите, когда один стоит прямо за вами? — заставляя дам позади охнуть и поспешить в стороны, мальчишечий смех заливает коридоры, когда Ланс дёргается назад себя, ожидая встретить там сол-королеву или самого Дарклинга. Он едва не поскальзывается на коврах от того, как сильно дрожат его ноги, потешая принца ещё сильнее. Осознание тяжело, даже царевичу не дозволено сделать много. Керчия особенно заботится о своей неприкосновенности. — Простите, не смог удержаться. Вы выглядите так, будто можете обмочиться. — Что вы себе дозво.., — возмущение мужчины обрывается в том, как царевич несколько раз хлопает в ладони, подзывая к себе стражу. Скоро из стен зала начнут сбегаться люди, желающие поглазеть на то, как господина берут под руки. Сожаление Ирины принадлежит только тому, что вероятно, Ланс не получит заслуживаемое наказание. — Бросьте его в тюрьму у маяка, пока иным не будет решение ваших правителей, — оставляя ребячество, приказывает юный принц, пока от стен отражаются завлекающие людей возгласы и возражения. — Хотя бы вот за оскорбление равкианской короны.       По небольшим толпам дворян и пьяных гостей бегут вздохи, когда Адриан предлагает направиться к дальней стороне коридора, что удалена от празднества. Люди их не видят, так Ира это понимает, хоть и редко становится свидетельницей тому, как царевич исчезает и появляется вновь. Он подводит её к диванам, прося принести воды и бокал крепкого вина. — Ваш брат — Николай, заметил дурное, — улыбка царевича мила вполне, когда он говорит вновь. — Я могу рассчитывать, что не бросил в темницы честного господина? — Боюсь, вы бы нашли его мёртвым, если бы поступили иначе, Ваше высочество, — признаёт Ира, смачивая губы в воде. — Его сиятельство, княжна Валерия и генерал Воскресенский ныне говорят с королём и королевой. Мне следует отозвать кого-то из них? «Если то будет дозволено», — выдыхая, коротко выговаривает Ира. Объяснения пред своим царевичем не могут быть велики. Если короне не известно это уже, одна правда того, что керчийский представитель является чужим шпионом, была бы достаточным основанием, чтобы казнить его. Адриан не требует больше. • По прошествии половины и четверти года — осень. В имении Румянцевых за несколько месяцев до смерти Миры.       Ступни Ирины босы, пока она восседает с ногами в одном из кресел возле камина. Согревая, огонь трещит впереди, отбрасывая танцующие тени им под ноги. Позади неё на одном из диванов за подносом с остывшим чаем Надя дремлет на груди Дмитрия, пока его руки обнимают её живот. Валерия уходит совсем недавно, чтобы помочь с кормлением своего сына, пока Михаил в это время занимает другую сторону очага, похлопывая свою спящую дочь по спине. Их разделяет только Владим, что сидит прямо пред огнём, где свет играет ярче всего. Держа в ладони небольшую тряпицу, он берётся обтирать меч, подаренный Ире отцом, словно сталь может переломаться от пыли. Она тому не возражает, находя угодным вид любимого оружия в его руках. Сердцебит умеет с ним обращаться и заботиться тоже умеет, что в каждый час приятно колет девушке сердце. Потянуться к рукояти хочется сильнее, когда Владим смеет с ней играться. На второе его бедро положен открытый сборник, с которого мужчина читает для них в уходящий час. Холод войны совсем не портит его голос. И если он проводит в доме Румянцевых вечера или ночи, никто не отказывает себе в удовольствии его послушать. Они все привыкают к его присутствию. И даже если Ирина откажет ему в причинах приезжать, она верит, Владим уже никогда не будет чужим этому порогу. — Это страшная война, — говорит он, когда Михаил спрашивает о вестях с юга, где сёстры Табан сражаются за свой трон. — Ядовитая и полыхающая — более агрессивная, чем я мог знать. Если одна из шуханских королев вознадеется надавить на нашу границу или занять земли, наш царь созовёт армию вновь. Мои отряды пока знают свои дома, но мы пойдём следующими, если не сумеем отвадить южан от нашей земли дипломатией. — Военное собрание щедро хвалит твои заслуги, — отстранясь к изголовью кресла, Ирина наклоняется к подлокотнику. К удивлению, руки Владима зависают над сталью. — Что тебя гложет? — К покою быстро привыкаешь, — плечи мужчины вздымаются слегка. Мгновение он рассматривает собственное отражение, которое рисует металл. — После того, как Дарклинг отозвал мои полка с севера, а Фьерда сложила оружие, я стал чаще видеть своего брата и матушку. Моя бойкая сестрица, — выглядывая из-за спинки кресла, Владим ищет мирно спящую фигуру Нади, — кажется, счастливо устроена в жизни. Я обрёл тебя после всех этих лет, — избегая взгляд Михаила и вкладывая оружие в ножны, заявляет Владим. — Но война, как и прежде, смердит смертью, и теперь упустить всё чрезвычайно легко.       Ирина верит, горделивым зазнавшимся мальчишкам полагается бросать службу с первой же большой победой и знать нескончаемую славу. Но мужчина не оставляет долг сквозь годы, и ныне почти не знает придворные устои, разменивая благородный лоск на ношу, которой является покой Равки. pov Владим В ту же ночь.       Когда в поздний вечер от собственной постели его просят подняться к опочивальням старшей госпожи дома, Владим находит глубоко чуждым то, что Ирина желает его видеть в своих покоях. В особняке Румянцевых он редко ищет её комнаты, и она сама предпочитает душным стенам просторные залы и прогулки на улице. Сердцебитам непозволительно терять дух, но мужчина обмирает на пороге чужих спален, стоит служанке закрыть за ним двери. Ирина стоит к нему спиной в дальней стороне разделённой постелью комнаты, высокое зеркало рисует отражение её лика и кружев ночной рубашки, полы которой отпущены к бокам нагого тела. Огонь трещащей лампы окрашивает шрамы кармином, пока руки девушки подносят гребень к волосам, расчёсывая золотистый шёлк прядей. Нет того, что корпориалы не знают в человеческом теле, но дерево полов скрипит свидетельством того, как мужчина разворачивается на своём месте. Он не позволит себе смотреть, но уйти не может, потому что она желала его видеть. — Посмотри на меня. — Я не посрамлю свою честь и воспитание, — рассматривая играющие под ногами тени, Владим не знает, что становится причиной этой дерущей сердце откровенности. Он не является мальчиком, но он в ней не нуждается. Мужчина не понимает, чем заслуживает веру в то, что может позариться на её тело. Женщину полагается любить иначе. — Не проси меня об этом, Ира. — Забудь о своей чести, — велит девушка отрывисто. — Взгляни на меня.       Шаг не слышен в молчании, но вновь обращаясь к зеркалу, Владим не позволяет себе опустить голову. Он задирает её выше, не двигаясь из-под взгляда Ирины, что смотрит на него через отражение. Порог комнат мраком обрисовывает его образ. Но сердцебитка откладывает гребень на столик, разворачиваясь к нему в своём подлинном естестве. Под кожей связывается острая ноющая боль, что расползается по всему телу. Владим знает, она ему не принадлежит, но если бы он мог, он бы хотел забрать её целиком. Сердцебит ощупывает нить тонкой правды, что связана на сердце Иры. Она не знает ужаса от его присутствия, пусть и её щёки горячи. — Какую часть этого тела ты любишь? — неожиданно спрашивает она, заставляя сощуриться. Но любое раздумье покидает Владима, когда он вспоминает о том, с каким пожеланием приходит в этот дом однажды. И он не покидает его до сих пор, не делая для Ирины понятным то, что он может искать вновь. — Что в нём тебя столь привлекает? На мне нет и куска кожи, который мне не был бы противен… Как на мне нет и того места, которого фьерданцы бы не касались, — голос Иры проваливается, так что не удаётся отыскать правду, становится ли тому причиной отчаяние воспоминаний или то, как Владим неспешно идёт вокруг её ложа. Ничего лёгкого нет в её признании, густую муку можно только облегчить. — Его нет даже внутри меня. Я чувствую их надругательства у себя в глотке и внутри чрева. Так ответь уже, — требует Ирина, пока блеск в её глазах дрожит вместе со светом лампы. — Что в нём столь сильно тебя привлекает? — её голос не стихает, даже когда Владим предстаёт пред ней, не ища приличия. В этом нет ничего вульгарного, только сердечно откровенное. И с тем он берётся за пару верхних пуговичек чужих ночных одежд, покрывая половинами ткани чужие неровные груди. Так будет теплее и удобнее. Но стоит пальцам попытаться продеть петельки, ладонь Иры ложится поверх его запястья, придерживая руку у груди. — Что из этого хоть кому-то способно нравиться, если мне на себя смотреть противно? Я ненавижу это тело — память и боль, которые оно хранит. — Я люблю то, как бьётся твоё сердце, — легко отвечает Владим. Слышать то, как бой в её груди перемежается с собственным, является естественным, отрадным. И его жизнь сейчас тоже обнажена для неё, пока уста девушки остаются приоткрыты в немом смятении. — То, как ты дышишь и судишь о вещах. Пусть ты никогда не возжелаешь, чтобы я тебя касался, — мужчина слегка сдавливает ткань рубахи под пальцами, — я могу мечтать о том, что очередной день встретит меня твоей улыбкой. — Тогда, может быть, ты заслуживаешь знать, почему улыбаться мне хочется реже прочего, — заявляет Ира, слегка опуская голову. Нет ничего иного, что Владим мог бы позволить себе утаить за сердцем. Это волнение приятно, правда чего в тёплых ладонях заключена и мирном настроении. Лёгкий жест её руки зовёт отпустить полы одежд, позволить им разойтись вновь. — Прошу, Ирина, — слову должно сойти на мольбу, когда девушка подводит его ладонь к своей груди. — Не причиняй себе боль моими руками. Я не могу это позволить. — Коснись меня, — высоко просит Ирина, отпуская его запястье и заставляя мужчину покачать головой. — Коснись так, как ты бы прикоснулся ко мне в ночь после нашего венчания. Я тебе позволяю.       Близость корпориалов не бывает тяжела, и Владим надеется, одна их сила крадёт нелестный чужой образ его руки, когда он осторожно опускает её на бок девушки, заводя пальцы под ткань лёгких одежд. Поглаживая большим пальцем её кожу, он притягивает к ней тёплое покалывающее чувство — неизменно приятное и ласковое. Его ладонь лежит под одной из розовеющих отметин. Валерия проделывает над ней большую работу, это можно видеть. Владим не уходит от жеста, когда рука Иры ложится над его плечо так, словно она надеется себя поддержать на ногах. Печаль подменяет воинственное упрямое выражение. — Эти шрамы… Они болят до сих пор, каждый день они не перестают болеть. И ты, — лёгкое схожее на улыбку очертание обрамляет губы девушки, стоит ей заглянуть в лицо Владима. — В тебе нет ничего похожего на них. Но это чувство, сама близость твоей кожи… Они невыносимы, — объясняет она. — Иногда от одного представления о них мне становится тошно и нестерпимо жарко. Я не перестаю переживать эту жестокость раз за разом. Я чувствую их даже сейчас. Я помню, как они воняют, и как они двигаются. С каждым днём я надеюсь, что эти воспоминания отступят, но они никогда не затихают, — Ирина вертит головой недолго прежде, чем её рука накрывает ладонь Владима. Она крадёт её, переносит к животу, так что чувству полагается быть щекочущим, когда он проходится по измученной коже костяшками пальцев. — Это… Это хорошо. Необыкновенно вполне. Никто не касался меня так. И я бы очень хотела, чтобы это было единственным, что я чувствую, — память о многих из ран умрёт только, когда жизнь оставит это тело. И лечить её почти невозможно, позволено только загладить и смягчить. Ирина подносит его руку и к груди, на одной из которых лежит расплывчатый рисунок волчьей головы, что некогда заставляет желать отрезать от себя кусок. Девушка говорит, госпожа Женя Сафина помогает Лере разглаживать клеймо, хоть и она сама не всегда смеет верить, что когда-нибудь рисунок уйдёт. — Ты бы мог принять его? — Я уже принимаю его. Твоё тело удивительно. Оно прошло с тобой через все эти годы и поддерживает тебя живой. Но моя любовь неважна, — не находя малую робость, заключает Владим. — Важна только твоя собственная. Только то, что однажды тебе станет легче жить с ним.       Владим просит о позволении — о нескромной возможности подвести Иру к постели, где верхние покрывала уже откинуты к изножью кровати, а подушка взбита. Он помогает ей снять сорочку, обнаруживая, что ткань ночью девушке досаждает, вгоняя в удушающее чувство, которое мужчина под кончиками пальцев осязает. С открытых окон в комнатах бежит прохладный ветер, когда Владим занимает второй край постели, ткань которого пронзительно холодна. Чувство того незначительно, стоит лечь набок. Даже протянутая рука тяжело пересечёт расстояние, которое отделяет его от Ирины. Первый разделённый вдох тяжёл, скорый бег сердец стремительно выдаёт волнение, которое принадлежит и Владиму. Он рассматривает продолжительные мгновения то, как девушка складывает волосы у себя на плече, чтобы они не измялись. Её лицо обретает мирное спокойное выражение, а щёки красны слегка, делая приметным то, что она знает окутывающий вес его силы. Она не способна испугать или напомнить о людской жестокости, она не похожа ни на что иное. Близость корпориалов всегда называют чарующей и подлинно волшебной, способной рождать удивительные незнакомые людям чувства. И сейчас Владим сглаживает то, как высоко вздымается грудь Иры в тяжёлых вдохах. Он собирает с её тела липкий непереносимый жар. Её кожа нежна, когда мужчина спрашивает о том, может ли он взять её руку. Движению должно быть невесомым, пока сердцебит одними подушечками пальцев обводит неровные костяшки, с поглаживанием проходясь по тонкому предплечью. Искать то, что не окунёт девушку в память о дурных чувствах, совсем не трудно. И Владим позволяет себе осторожно коснуться губами тыльной стороны её ладони, пуская по пальцам лёгкую дрожь. — Ты могла бы уснуть вот так? — Ты смеешь спрашивать, — тон госпожи является истинно грозным из-под прикрытых век, забавит щедро, — когда твоя собственная сила лежит на моём сердце? — Я никогда не использую её против тебя, — обещает сердцебит. — Я не посмел бы забрать твою волю. К тому же, — усмешка скатывается с его губ, заставляя Ирину открыть очи, — с утра ты меня уже не увидишь. После этой ночи кто-то из твоих братьев непременно попытается оторвать мою голову, пока моя дорогая сестрица им поаплодирует. — Ты направишься моим братьям. Больше, чем я ожидала бы в своих юных годах. Владим, чего ты ищешь в этом доме? — не отпуская бодрость чувств, Ира вопрошает вновь. Её колени под покрывалом высоко подняты к груди, словно она намеревается сжаться. Так девушка привыкает спать. — И кем ты мне будешь? Кем ты хочешь мне быть? Прошу тебя, я не являюсь девочкой, ответь мне честно. — Мужем. Верным господином. — Я не хочу, чтобы ты таил ложные ожидания, — пальцы сердцебитки несильно сжимаются на его руке. Их подушечки играют на мозолистой коже ладони. Владим предчувствует, она будет ждать, что ему удастся укачать беспокойство в её теле и склонить к крепкому сну, потому что иначе Ирина не сможет его найти. — Я не буду Воскресенской. Я не пойду под твой дом и не оставлю этот. Я не знаю ненависти к твоему роду, но я не оставлю свою фамилию. Ничто иное от собственной сути мне более не принадлежит. — Для меня не будет большей чести, нежели позволение твоего брата принять дом Румянцевых. Я знаю в нём только доброту, — удаётся рассмотреть, Ира не понимает причины, от которых забава не покидает лицо Владима. Следует уточнить, доброта ему полагалась не всегда. И для него найдётся щедрая доля вещей, которым он желает научиться, видя не все из порядков рода подходящими для себя. — Я не могу дать тебе детей.       Ирина не способна выразить нежелание никому другому, их общество его не примет. Несмотря на голод и холод клеток, сила гришей поддерживает её тело. И почти в каждый из годов, которые она проводит во Фьерде, девушке приходится защищать свой живот. Но она никогда не позволяет себе привести детей к Ледовому двору, фьерданцы их не получают. И зная бой, Владим зреет, насколько сердечно нестерпимо представление о том, что Ира могла бы вложить хрупкую младенческую жизнь в злые руки. Вероятно, она сама не смогла бы на неё смотреть, несколько раз за год заставляя себя кровоточить в чёрной надежде, что ей никогда не придётся качать этих детей на руках, кормить их или отвергать в памяти о том, как их в неё вложили. С возвращением в Равку даже с умелыми руками Валерии проходит несколько лет прежде, чем здравие тела возвращается к Ирине. И Владим не перестанет напоминать ей обо всех удивительных вещах, на которое оно способно. Но сердцебитка не желает быть матерью, она не хочет, чтобы её ребёнок знал мир, который причинил ей худшую боль. Никто не должен знать право этому выбору возразить. Но Ира судит иначе — не понимает, почему Владим так страстно желает лишить себя всякой доли, которая полагается благородному господину. — Я знаю большую радость в своих племянниках и детях твоего дома, как бы я мог требовать от тебя свою кровь? Я останусь здесь с тобой, Ирина. Я буду рядом для тебя, — их сердца окутаны покоем, пока за окнами шумит. — И ради тебя, пока ты не велишь мне иное.       Некоторые дни тяжелее остальных — так говорит Валерия в часы, когда волнение не оставляет её семью. Но даже для неё находится час, в который тревога пережитого оказывается сильнее. И тогда Михаил заботится о своей княжне. Андрий ухаживал за своей дорогой женой Алисой после того дня, в который их имение потрясли солдаты короля. Владим не пожелает иное для Иры. И никогда не посмеет просить или искать для неё меньшее.