empty place

Расслабься. Дождь настырно бьётся о запотевшие стёкла машины. Печка работает в полную мощность, но Рэй чувствует, что мёрзнет. — Когда им приставляют в ассистенты девку, позорно сбежавшую из собственного клана, Годжо, если честно, похуй. Рядом с ними надолго не задерживаются; его скверный характер и холодное безразличие Сугуру — не лучшие коллеги. Они умеют работать вдвоём, лишние отсеиваются временем. Впрочем, у этой Рэй что-то из разряда жизненной ситуации, и просто так сваливать она, видимо, не собиралась. Они встречаются глазами при знакомстве. Сатору этого мимолётного мгновения хватает, чтобы понять: и в штаны не залезет, и в душу. Воспитана так, что не придраться: и кланяется, и обращается с уважением, и молча терпит все их придирки, даже глаза не закатывает, когда он откровенно издевается, заставляя её работать сверх меры. Окей, Рэй — синоним слову удобство. Тело и разум выточены по образу и подобию прилежной жены; послушная, ответственная, трудолюбивая, за выпрямленной спиной клан, не великий, конечно, но уважаемый. Хорошая родословная. И она — хорошая. Тихая. Услужливая. Если подумать, прямо-таки идеальная. Без вопросов делает за них отчёты, без вопросов приносит кофе, забирает волосы в хвост, носит штаны и закрытые рубашки, прокладывает путь с учётом неусидчивости Сатору и его постоянного нытья про голодный желудок, заучивает важное: сколько сахара жрёт Сатору, какими сигаретами давится Сугуру, как оба ведут себя после миссий и что в этих случаях от неё требуется. В её карманах теряются запасные зажигалки. Конфеты. Записная книжка с номерами нужных гостиниц и нужных девушек. Она не жужжит над ухом, не пытается завести бессмысленный разговор; ради опыта здесь, как прилежная маленькая шаманка. Маленькая ли? Годжо не знает, сколько ей. Но знает, что, кроме опыта, ей нужна защита; понимает — Рэй терпит их от безысходности. У неё нет выбора, кроме как сдавить себе горло, пряча любой намёк на дискомфорт, и затолкнуть в уши мерзкий шёпот, струящийся и оплетающий каждую мысль, — под крылом Сильнейших она в безопасности. Да, они могут по любой тупой и не очень причине вернуть её обратно в клан. Им плевать в любом случае — что с ней, что без неё, а Рэй пытается, чтобы с ней было удобнее. Рэй знает, что они богаты, но не ощущает этого; они привыкли жить на скорую руку. Есть ли смысл в дорогих номерах, дорогих машинах, дорогих телефонах или дорогих квартирах, когда вся их жизнь — водоворот, где картинки реальности смазываются и сменяются несколько раз в секунду? У Годжо пентхаус в центре, а он живёт в техникуме. У Гето раскладушка (обычно забытая на дне дорожной сумки), потому что сенсоры слишком часто выходят из строя или бьются мелкой крошкой на заданиях (рабочий телефон на троих один — у Рэй). Годжо и Гето снимают дешёвые номера, потому что влом заморачиваться и потому что всего на несколько часов. А потом снова работа. До последнего оставшегося нерва, до последних суток в часах работают; усталость неподъёмной тяжестью ложится на тело, пряча гниль собственных мыслей. Рэй чувствует этот запах, но молчит. Когда Годжо срывается на друга — пустотой в глазах, холодом в словах, она продолжает просматривать отчёты, упираясь зрачками в буквы и меж них растворяясь. Когда Гето бьёт зеркало в ванной кулаком, потому что отражение уродливыми линиями расползается перед глазами, она убирает осколки и обрабатывает его руки. Молча, без единого взгляда и вопроса. Потому что никакого права, потому что неинтересно, потому что молчание — золото и спокойствие в ночи. Дешёвый номер. Одна кровать. Каждый чёртов раз, когда они выезжают за пределы Токио. Сатору будто намеренно вычёркивает из памяти тот факт, что теперь они с Сугуру не тандем. Она глотает и это, заталкивает глубже, чтобы ни взглядом, ни выражением лица, ни позой не выдать клокочущего внутри недовольства. И, конечно, не спит с ними. Не хочет переступать чужие границы и не хочет, чтобы переступали её. Им и вдвоём порой тесно. Рэй наблюдает за ними в полумраке; даже во сне бессознательно не прижимаются друг к другу, не воруют одеяло, не нарушают невидимую черту, за которой начинается чужая половина. Ей даже завидно немного: растянуться бы в длину, укутаться в простыни, опустить тяжелую голову на мягкую подушку и утонуть в удобстве, комфорте; ей приходится спать за столом. Потому что где такое видано, чтобы спать с двумя мужчинами в одной кровати, даже если просто спать? Рэй уверена, что это неправильно. А им плевать, что правильно, а что нет. Они и есть правильное и неправильное одновременно. Нет, серьёзно, разве может в человеке умещаться стихия, катастрофа, мощь, выползающая с кончиков пальцев разрушением и смертью, но спасающая, оберегающая и защищающая человеческие жизни? Впрочем, нет, они ведь уже давно не люди — чудовища. Чудовища, потому что столько силы и ответственности ни один человек не сможет взвалить на свои плечи. Они вдвоём могли бы сломать мир пополам. Человечеству определённо повезло, что чудовища они лишь фигурально. Во сне ни один из них не выглядит спокойным или расслабленным. Во сне они выглядят так, будто сейчас откроют глаза и с невозмутимым видом пойдут на войну, как к себе домой. Иногда ей кажется, что они не спят вовсе. После нескольких недель, сложенных над столом, каждая мышца в теле надрывно ноет, велит запихнуть гордость подальше и попросить отдельную комнату; и она просит. Но получает отказ. — Мы не на отдыхе, клановая девочка, — упрёк льётся из уст Сатору медовой патокой. Только сладость перебивает кислотный яд, голос пробирает до дрожи; интонация безэмоциональная, но режет холодом. Взглядом может подогнуть колени, заставить сердце биться в горле, не прикладывая усилий. Годжо — глыба льда, об которую бьются самые непробиваемые корабли. Она в этом океане власти — хрупкая лодка. Бьётся об его присутствие, словно хрусталь. Рэй для них — пустое место. Поэтому они при ней говорят (о делах клана Годжо, о девушках, с которыми иногда удаётся перепихнуться, о сложных заданиях, о секретах, меж собой, — троих, — разделённых), поэтому не одеваются после душа, поэтому не препятствуют возможности залезть в их ноги и свернуться калачиком. Рэй для них — маленькая надрессированная собака; и услужит, и согреет, и прикроет в случае необходимости, но самое главное — держит язык за зубами. Реагирует на команды, не на похвалу; налёт воспитания в клане. Удобная сука. Перед переездом она слышала много разговоров и слухов: от сестры, родственников, незнакомцев, сенсеев, отовсюду; ветер любовно ласкал их имена на своих устах, каждый угол Токио пропитан ими, услышать о них не мог разве что глухой. И Сатору, и Сугуру опытные, взрослые шаманы. Приветливые, общительные, добрые; с их лиц не сползает улыбка, об которую можно порезаться, а взгляд теплее солнечных лучей, от которого мёрзнешь, перестаёшь чувствовать конечности, умираешь. Тебе повезло, Рэйму. Сестра толкнула в сторону размякшее тело; сама привезла, сама вручила — из рук в руки буквально, — Яга-сенсею, сама пошла на отчаянный шаг: вызволить младшую из родного клана после смерти её мужа. Наберёшься опыта, — или отрастишь яйца, — подружишься. Не разочаруй меня, Рэйму, — не возвращайся в клан. Не разочаруй их. Не прыгай выше головы. Не умирай. Не. Не. Не. Это просто — в теории. Быть собой у неё получалось лучше всего; учтивой, послушной, знающей своё место. Стоя у двери и, скорее, ради спокойствия найдя опору в услышанных ранее слухах, Рэй ожидала чего-то более… тёплого? Может, более дружелюбную атмосферу? Но осколки мягко вошли под кожу, — как только она зашла за порог кабинета Годжо Сатору, — вырезая надежду, как раковую опухоль. Рэй волнуется. Рэй в себе сомневается. Почему она вообще на что-то надеялась? Она ведь уже не маленькая девочка, но почему-то шанс выбраться из семейного поместья и оказаться под защитой двух могущественных магов показался ей билетом в счастливую жизнь. Вот только за ширмой нет ни тепла, ни счастья. За ширмой тандема Сильнейших — кромешный ад. Об этом ей никто не сказал. —       Сатору любит напряжённые битвы; мозг отключается, тело работает, поглощает, перерабатывает безудержные всплески адреналина, от которых под венами искрится. Энергозатратно после — когда жажда уничтожать отпускает, но не отпускает стояк. Две извечные проблемы — расколотый от боли череп или мерзко елозившее натяжение внизу живота. Как же заебало. Сатору устало откидывает голову на подголовник, вздыхает, расставляя ноги. Мышцы сводит, усталость утяжеляет мысли. Думать не хочется — только избавиться от зуда. Даже не возбуждение, остатки эйфории; можно было бы передёрнуть, но они в пути чёрт знает сколько и чёрт знает когда вернутся. Годжо скашивает глаза; Рэй, сидящая рядом, в белой рубашке, строгой юбке (стариканы прикопались за дресс-код на собрании. Сатору до сих пор принципиально не переодевается, в отличие от Сугуру и Рэй, потому что им-то потом работать, а не просиживать свои ленивые жопы) и с поджатыми губами — устала; просматривает документы. Асфальт ровный, колёса не бьются о кочки, ей удобно. А ему, блядь, нет. Не удобно. Тишина сопровождается треском разбушевавшегося за окном урагана; дождь, с силой вбивающийся в безжизненный металл, смоет его эгоизм, ошибки, слабость. Дождь будет свидетелем, как и Сугуру, крепко сжимающий руль, что он… устал. Устал думать обо всех, кроме себя. Пульсация в висках пожирает рассудок, ей-богу, ему хочется выстрелить себе в голову. Секс тоже не доставляет особого удовольствия; ничего приятного в сексе уже давно нет, но после разрядки, хотя бы на мгновение, пружина сжимающегося напряжения, сидящая под желудком, лопается. Он забывается. Чувствует мягкость в костях и мыслях. Тишину в голове, лёгкость в теле. Это длится недолго, всего несколько мгновений, но этого хватает, чтобы понимать вкус перепихона. Точнее, его послевкусие. Только проблема есть здесь и сейчас, а Сатору, — уставший, раздражённый и возбуждённый Сатору, — по-человечески хочет быть эгоистом. Он привык потакать миру, прогибаться, давать им себя, но он, вообще-то, заебался. Но этого мир не видит; это видит только Сугуру. Потому что тоже заебался. И Рэй. Потому что и она, в общем-то, тоже. В машине концентрат заёбанности превышает возможные границы. Границы заёбанности придумали они. Не предупреждает — дёргает за запястье с силой, разворачивает лицом к себе, затаскивает на колени. Выжидает. Когда взбрыкнёт, откажет, слезет с колен — плюнет в лицо своим «нет». А Рэй… ну, нихуя не делает. Дышит загнанно, смотрит удивлённо-настороженно, не сопротивляется. — Да или нет, Рэйму? — ради приличия; знает ответ до того, как она осознаёт происходящее и формирует его в своей голове. Сугуру тянется к панели, делает радио громче. Отбивающий ритм капель, танцевального трека из динамиков и её сердца не перебивает оглушающего оцепенения. Годжо смотрит в глаза, скользя пальцами к застёжке лифчика; она не двигается. Ни да, ни нет. Но бездействие — тоже ответ. Она в его руках превращается в пластилин — бесформенная, податливая глина. Годжо всегда было интересно, насколько распространяется её уступчивость и послушание; усадил на бёдра на пробу. Убил двух зайцев разом: и узнал, и нашёл решение своей проблемы. Расслабься — приказ. Его голос тих, холод врезается под рёбра. Рэй поджимает губы и пытается, но расслабление не приходит; каждый мускул сведён судорогой отчаяния. В голове пульсацией бьются мысли, давящие любой намёк на сопротивление: что, если он будет недоволен? Что, если меня уволят? Что, если отправят обратно? Что, если… — в детстве она мечтала о семье. О любви, муже, детях. Под розовыми очками — поколение Юкида в искренней взаимности, а не в расчётливых договорах и будущих детях, зачатых по обязательству. Ей всегда казалось, что занятие — не сексом, — любовью — высшая форма близости. Переплетение не тел, но души. Признак безоговорочного доверия. Рэй была слепа и глупа. Тогда, в юности. Когда родители поставили перед фактом, что у неё уже есть жених, она верила, что полюбит его; без любви нет счастья ни им, ни детям. Только мужчина, представший перед ней, оказался старше. Широкий в плечах, выше ростом, с большими руками и шрамом, полностью пересекающим щёку. Ему было тридцать шесть. Ей — всего двадцать. Она не почувствовала искр, на которые смогла бы подуть, чтоб пожар любви разгорелся. Но почувствовала неловкость, стыд, беспомощность. Отрицание. Он не был ей симпатичен. После еды его руки всегда были жирными, как и взгляд. Он принимал душ раз в несколько дней, а трахать её любил потным и грязным, после миссий. Потому что только после миссий его желания хватало, чтобы заняться сексом. В обычной, мирной жизни у него на неё даже не стоял. Она его не возбуждала. Впрочем, как и он её. Он лил ей между ног так много смазки, что под бёдрами на простынях расплывалось огромное мокрое пятно. Хлюпающие звуки вызывали тошноту, отвращение к себе. Он брал её сзади — как шлюху, а не жену. Толкался между ног долго, и лишь когда ускорялся, когда она начинала скулить или плакать — кончал внутрь. А после уходил. Просто долг. В этом не было ни намёка на «семью». Не было разговоров, тёплых взглядов, совместных вечеров, объятий. Было осознание, что так — на всю жизнь. Было мерзко, грязно, неправильно. Семейная жизнь, о которой мечтала Рэй, превратилась в бесконечный кошмар; она ненавидела себя за то, что хранила глубоко внутри мечту — чтобы муж не вернулся домой. Она боялась забеременеть. Боялась, когда он всё же возвращался, молчал, скользил по ней незаинтересованным взглядом, раздевал, жаля холодом, вжимал лицом в подушку. И нет, он не принуждал. Принуждали порядки, воспитание; сказать нет — поставить под сомнение авторитет главы семьи. Её бы унизили, выпороли, наказали. На её спине — ни одного шрама. Её сестра — исполосованная. Потому что до безобразия упрямая, потому что себя уважала — вытачивала, не прогибаясь под выстроенные кланом и родителями рамки. Удачно вышла замуж, сбежала из-под опеки семьи, а Рэй осталась, потому что в ней не было ни грамма смелости. Под кожу настолько въелось послушание, что сопротивление казалось грехом, от которого никогда не отмыться. Чистота кожи — повод для гордости. Так она думала. Тогда, в юности. Семья. Каково это — возвращаться в уютный дом, встречать ласковую улыбку и топот маленьких ножек? Встречать с порога поцелуи и вкусный запах еды? Встречать ласку податливым телом, делить постель с единственным, кому сердце и душа нараспашку, с которым соединяет не только клятва и кольца, но и общий ритм любви? Никто из них не знает. Всё это — не про них и не для них. Очки лопаются, реальность врезается под радужку; в магическом мире для любви не остаётся ни времени, ни сил. Семьи создаются с целью продолжить род, сделать наследников. Некогда занятие любовью превратилось в механический процесс. Всунуть-(желательно)кончить-высунуть. Конец. Перспектива секса пугает, но она послушно остаётся на месте. Не то чтобы Рэй не могла с этим справиться, — всегда ведь справлялась, — просто нервничает. Вдруг Сатору разочаруется? Вдруг её неспособное возбуждаться тело покажется ему бревном настолько, что он самолично вернёт её обратно в клан, сдаст, как дефектную игрушку? Рэй понимает — сейчас, за неимением других вариантов, она — не хороший, но приемлемый. И у неё почему-то есть привилегия отказать. Но… она никогда не говорила нет. Её не этому учили. У неё никогда не было выбора. Поэтому тело дрожит, поэтому ответ застревает в глотке, царапает сухие стенки, пытаясь вскарабкаться до рта, и с кислым привкусом проваливается обратно. Она знает — он бы остановился; не в его стиле загонять в кого-то насильно. Но Рэй… в ужасе. Подчиняться проще, когда выбора по умолчанию не существует. А Сатору видит, от его глаз ничего не может спрятаться, она и её страхи — тем более. Поэтому издевается. Поэтому спрашивает. Спрашивает, когда знает ответ, потому что вопрос выбивает её из колеи сильнее, чем незапланированный секс. Рэй боится брать на себя ответственность за выбор, поэтому не отвечает. Молчание — трусость. Но всё равно ответ. За спиной щёлкает застёжка. Давление ткани ослабевает, холодные пальцы лезут к груди, давят, обхватывают — словно взвешивая, примеривая. Он будто греет ладонь об её грудь — и её пробирает дрожь; им обоим холодно. Расслабься, — повторяется, подушечкой пройдясь по соску. — Иначе будет больно. Он получает выдох и напряжённый кивок, но по-прежнему молчание. Тишина между ними оглушает. И успокаивает. Баюкает. Ему не хочется пихать в неё член, она даже не в его вкусе, а стоит у него просто потому, что он даже за тридцать взбалмошный и несдержанный, особенно когда дело касается сражений, где можно спустить напряжение. Но то напряжение, скапливающееся чёрной субстанцией за глазницами, лбом, черепом — внутри, оплетает каждую извилину его искрящегося мозга. Это напряжение — дело рук тела. Оно тоже искрится. Жаль, что не от женщин. Жаль, что не от людей в принципе; и Сугуру бы сошёл, перепихон по дружбе никто не отменял. Только Сугуру после миссий не в состоянии нормально функционировать; ему нужно время — несколько бесконечных часов, чтобы сверлить взглядом белую стену, курить и искать смысл во всём, что они делают. По его плечам скользит шлейф вымученной, пережёванной, но застрявшей в горле меланхолии; то, что осталось после сожравшей его депрессии. Годжо в боях редко уносит настолько, чтобы после прибегать к помощи; чаще ему приходится справляться не с возбуждением, а с ядовитой болью. Сегодняшний день скорее исключение из правил, а Сатору всегда отдавал предпочтение сексу. Потому что боль… она наполняет его с силой, с которой он — Сильнейший — не в состоянии справиться. Она впивается в виски осколками, прокручивается под веками ржавыми гвоздями, скользит лезвием по позвоночнику, и ни одни обезболы не могут полностью заглушить её. Да, Годжо бы лучше выбрал стояк, а не коленно-локтевую от нескончаемого звона, сверлящего виски. Перепихнуться проще, чем подавить боль. Сатору определённо уважает её решимость молча потакать ему, поэтому вкладывает в прикосновения абсолютное ничего; Рэй неприятны его касания сильнее, чем секс. Весь процесс походит на осмотр пациента — пальцы не задерживаются на одном участке, и участки под ладонями не повторяются — от спины к груди, от груди — к животу. Конечный пункт известен им обоим, но он не торопится и не горит желанием лезть ей в трусы, потому что знает — там, в отличие от него, нихуя не искрится. Он отодвигает её к коленям и за бёдра поднимает, чтоб спустить бельё; лезет в карман за пачкой презервативов. Движения заучены и доведены до автоматизма; в них бессмысленная пустота, как и в глазах у обоих. Не секс — вынужденная мера. Сатору сидит несколько минут, смотря в пространство между ними. Рука действует автоматически; ей не нужен хозяин тела. Ему кажется, что он смотрит на это со стороны: как проводит по всей длине ладонью, как с лёгкостью надевает резинку, как смачивает пальцы слюной и всё же лезет в неё в иллюзорных попытках упростить жизнь им обоим. Там жарко и пиздецки тесно; просто не будет никому. Его пальцы — наждачная бумага. Рэй морщится — между ног сухо; отсутствие смазки усиливает тошноту от самой себя. — Ты ведь не хочешь. Почему не отказала? — Простите, Годжо-сан. Её тело безмолвно отвергает его, отвергает физический акт. У него на коленях, кажется, впервые невозбуждённая девушка. Её дрожь давит на выжженную пустошь совести, дождь за окном — подходящий фон для напряжения в машине. Но Сатору не думает. Ни о чём. Он устал. Он просто хочет снять напряжение. Это же так просто, тогда почему всё в его жизни — даже самое простое — превращается в давящий груз? Годжо заменяет пальцы членом. Внутри у неё всё холодеет, боль искрами распространяется по телу. Но она молчит, только цепляется пальцами за его плечи и впивается зубами в нижнюю губу. Он тянет её ближе, вплотную, падает затылком на подголовник, ей позволяет уложить голову на своё плечо. Смотрит в потолок расфокусом, не двигается; даёт время привыкнуть и ей, и себе. Она и ощущается в его руках как пустое место; отголоски мимолётных сомнений стираются, вместо них — эгоистичное желание. Она — это она. Услужливая, тихая клановая девочка, и не его вина, что она за — сколько ей вообще лет? — не научилась говорить нет. В ней тепло. Тесно, но тепло. Пожалуй, между её ног теплее, чем во всём Токио. Сгусток болезненного напряжения в желудке тает, клубок развязывается, расползается — он толкается дальше, глубже; она впервые издаёт звук. Не отрицание, какое-то бесполезное мычание — попытка обратить внимание на то, что ей, сука, больно. Ему тоже больно. Сугуру, кстати, тоже. Так больно, но на физическом уровне боль — ничто. Не сжимайся. Тело Рэй — бесчувственный кусок льда. Её мышцы натянуты; он играет с ними долго, бережно, как со струнами, греет, заставляет работать. На себя, не на неё — ей не легче. У него дыхание тяжёлое, обжигает ей шею до болезненных ожогов, у неё — едва ощутимое, холодное. Рэй всё равно мёрзнет; неуверенно тянется кончиками пальцев к его затылку, оглаживает шею. Её руки дрожат, в груди застревают звуки, боль впивается в каждую клетку тела, но всё, что она делает, это ждёт. Сатору много не нужно — жар, теснота и с десяток ленивых толчков, чтобы кончить. Она чувствует, как его потряхивает; и напряжение словно по щелчку покидает её тело. Мозг размякает, от усталости немеет каждый нерв. Рэй прикрывает глаза. — Вам стало легче, Годжо-сан? — слова касаются его мягко, и Сатору выдыхает из лёгких всю скопившуюся тяжесть. В груди больше не сдавливает, живот не распирает от зудящего ощущения, шею не оплетают искрящиеся импульсы напряжения. Он поддевает резинку, стягивающую её волосы в тугой хвост; тянет назад, позволяя прядям рассыпаться по худой спине. Аксессуар оставляет на руке, ладонью вплетается в копну, медленно распутывает, пальцами массирует кожу её головы. — Да. Стало. Она не шевелится под его прикосновениями. Ничего не говорит. Бледнеет — тошнота пульсирует под кадыком. Не слышит льющуюся из динамиков мелодию; ни такта песни, ни дыхания Годжо, ни слов Гето — только свой пульс. Он оглушающе звенит в висках, ушах, под веками темнота звенит тоже. Всё её тело — один сплошной звон. Переливающийся, яркий, отчаянный — так кричат о помощи её внутренние инстинкты. Машина замедляет ход, останавливается у придорожного мотеля. Сугуру заглушает двигатель; в возникшей тишине не чувствуется неловкости. Только бессилие. Усталость. Усталость сковывает руки, ноги, разум. Сатору стащил её с себя несколько минут назад, но Рэй не делает ни малейшей попытки привести себя в порядок. Потому что теряется. Не замечает даже, когда они оба выходят из машины. Мозг долго обрабатывает информацию и перезагружается, но она находит в себе силы быть благодарной — за время, которое они дали ей, чтобы побыть в одиночестве. Рэй заторможенно трёт вспотевшие ладони: кожа отвратительно липкая. Ощущение холодных прикосновений не отмыть, не оттереть, не вырезать. Они на изнанке остаются ржавыми отметинами, отпечатываются словно в назидание: это — твоя роль. Кости в шрамах чужой силы, тело ей не принадлежит и никогда не. Сестра спасла её — от обязанностей, от брата, от извращённых порядков клана. Сбежав от семьи, Рэй вдохнула полной грудью — жизнь, свободу. Этот промежуток был слишком коротким; путь от родового поместья до Токийского техникума показался ей путём в лучшую жизнь. Но дорога неожиданно оборвалась на кабинете Годжо Сатору. За порогом оказалась пропасть глубже предыдущей. Она поджимает губы и жмурится, всё ещё ощущает пустоту там, где мгновение назад был его член. Пульсация между ног и растущее напряжение в животе не дают забыть о случившемся. Стыд и вина съедают заживо. Но Рэй глубоко дышит. Дрожащими руками возвращает трусы на место, одёргивает юбку и повторяет как мантру Всё хорошо. Про себя, вслух. Долго, отчётливо, шёпотом, потом громче. Интонация играет важную роль, когда дело доходит до того, чтобы убедить себя. Они взрослые люди. Такое случается. Всего лишь секс. Она в безопасности. Она не там, здесь, где-то на пути в Токио. Миссия была тяжёлой. Они все устали. Ничего страшного не случилось. Это лучше, чем… вернуться домой. Рэй выходит из машины. Одежда и волосы моментально мокнут под дождём. Она чувствует себя грязной, ни одна вода не способна смыть это ощущение. Оно в ней слишком глубоко. Слишком давно. Губы растягиваются в кривой улыбке. Она здесь. Она в порядке. — Дни обращаются в месяцы, месяцы — в годы. Их присутствие сливается с потоком времени, в котором Рэй до сих пор барахтается, пытаясь выбраться на поверхность. Но поверхности нет, а на дне слишком холодно, чтобы тратить силы на попытки согреться. Её не замечают, не воспринимают без присутствия Годжо и Гето. Скользят взглядом мимо, будто она пустое место. Больше нет Рэй, нет дочери главы клана Юкида, нет ассистента Токийского техникума, нет личности, нет человека. Просто клановая девочка. Просто — продолжение их самих. Податливая тень, плывущая за Сильнейшими. Рэй всматривается в отражение витрины и видит размазанное очертание собственного тела. Вокруг шумит город. Мимо двигаются люди. Она слышит плач ребёнка и милый рокот матери, качающей его в коляске. Поворачивает голову в сторону, натыкается взглядом на обнимающуюся пару, на весело смеющихся школьников с рюкзаками, на старушку, о чём-то спрашивающую прохожую девушку. Всё вокруг живёт, дышит, пульсирует энергией. Рэй замерзает. Чувствует удушье. — Не знаю, за какие грехи меня наказывают, — она давится словами и отворачивается к окну. Вчера у Сатору погиб ученик. А солнце продолжает слепить глаза. Вселенной плевать, что в этих давящих четырёх стенах трескаются, крошатся, внутренне умирают люди. На небе ни облачка — все тучи в душе. — О чём ты? Сатору подходит ближе. Она слышит тихое соприкосновение подошвы с полом. Ей кажется, он даже к полу относится бережливее, чем к ней. С уст Рэй срывается тихий смешок; он на грани между истерикой и глубоким безразличием. Она ставит бутылку с крепким саке на стол и смотрит на него, поджав губы. Вспоминает. Как эгоистична была, как хранила в себе греховные мысли. И как радовалась, когда та самая Вселенная услышала её просьбы. Её больше не вжимали в кровать, ни телом, ни взглядом. Больше не было молчаливых упрёков, сильных затрещин, горы немытой посуды. Больше не было синяков на бёдрах, стягивающей боли внизу живота. Больше не было страха проснуться от недостатка воздуха. Ей принесли дурные вести. А она не смогла сдержаться; на заявление брата о том, что её муж погиб на миссии, она заплакала. От радости. В её глазах блеснуло облегчение. Отец решил, что отсутствие детей спустя несколько лет брака — её вина. Она кожей впитывала насмешливые, брезгливые взгляды; недостаточно старалась, недостаточно горевала, недостаточно женщина, недостаточно-недостаточно-недостаточно. Рэй помнит как вчера события шестилетней давности: как испуганно смотрела на брата, загоняющего её в угол в собственной комнате. Как блестели теперь уже его глаза; от извращённой жажды и чувства триумфа. Все недвусмысленные намёки облачились в плоть его сильных ладоней, все споры с семьёй, давление, смерть мужа, любезная помощь с переездом — совокупность слаженных действий. Брат был будущим главой. Её будущим. Тогда Рэй поняла, что проклята. Столько грехов на её совести. Разве могла она радоваться смерти человека? Разве могла ослушаться родителей, которые воспитали её, дали ей всё? Разве могла она… оттолкнуть брата? А позволить? Разве могла сбежать, поджав хвост, под защиту тех, к кому не полез бы даже самый отчаянный? О ней, она уверена, быстро забыли. Забыли. Фокус сменился, брат женился на другой, — она знает, — у них уже сын. Её племянник. Они живут спокойно, а Рэй дёргается, её горло сжимается каждый раз только от одной мысли, от одного упоминания о том, чтобы вернуться домой. Домой… Где на самом деле её дом? Есть ли он вообще? Будет ли когда-нибудь? — Я просто… я устала, Сатору-сан. Я хочу… не знаю, уехать? Тишина вязким слоем прилипает к коже — хочется отмыться, сбежать от молчаливого неодобрения. Рэй чувствует, как кожу стягивает холодом — его пальцы сжимают подбородок и дёргают, заставляя смотреть снизу вверх. — Нельзя. Твоё место здесь. — Я знаю. — Да, ты знаешь. Но продолжаешь жалеть себя, — лезвие входит по рукоять прямиком под сердце, а Сатору с садистским интересом из раза в раз прокручивает его, заставляя гореть от агонии. Она устала чувствовать боль. Она устала жить в страхе перед кланом, в напряжении рядом с ними. Ей хочется спокойствия. — Я её не заслуживаю? Нормальную жизнь… — Дело не в том, заслуживаешь ты или нет. У нас просто её нет. И не будет. И, Рэйму, вопросы о нормальности не в приоритете. Иначе чокнешься. Чокнешься? Ха. Они уже давно. Рэй много думает. Много анализирует. Проникает внутрь себя, а там дышать нечем. Слишком глубоко, слишком холодно. Рэй знает, что умирает; замерзает, исчезает. В детстве она много мечтала. О человеческом: найти лучшего друга, например, завести котёнка и вырастить его, посадить дерево, выучиться; мечтала, чтобы родители ею гордились, мечтала работать, выйти замуж, любить, спасать чужие жизни, ходить с коллегами в кафе, побывать на чьей-нибудь свадьбе и своими глазами запечатлеть счастье. Столько искренних, чистых желаний. Столько в груди нежности, добра и любопытства к миру. Было. Но её шанс прожить счастливую, мирную жизнь упущен с момента рождения. Она просто родилась не в то время, не в том месте. И теперь расплачивается за это.