Bella come il sole, capelli come rose rosse

      Ты — человек. И это прекрасно. «Прекрасный, как солнце, и волосы его красные, как розы». Лаконичный, как прямоугольник закатно-кровавого света на стене и пурпорово-сиятельный, по-теплому громкий, как огромный комок чистого пуха, как пуховые кролики — жаль, живут они недолго. Какая ирония, ведь, кажется, ты никогда не умрешь. Такой свет не может умереть — лишь покинуть оболочку. Меня, наверное, радовала бы мысль, что ты всегда был бы где-то далеко и при этом так близко — только руку протяни, ощути холодный силуэт в воздухе, поймай клочок внимания и беги, беги, беги по всем заметкам, закрепляя по пути на доске задач новую, столь драгоценную фразу, единицу, деленье счастья — ведь littera scripta manet . Жаль, что я не доживу. Нет, не жаль. Сама мысль о твоем несуществовании претила бы мне — даже оказавшись вновь незнакомцами, что нас всенепременно ждет, уж в этом придется дать упор, такое всегда происходит, как бы мы не сражались; но об этом позже, — так вот, даже оказавшись по разные стороны памяти, одно мгновение понимания, что где-то живет Счастье, заключенное в человеческое тело, что где-то живет человек, одариваемый этим Счастьем — одно осознание этого заставило бы и заставляет меня думать о мире не столь плохо, сколь я думаю всегда. Но не будем говорить о будущем, оно меня пугает, оно лишает меня всего самого дорогого. Дело не во мне, а во времени. Но иногда само понимание, осязание факта, что однажды я тебя потеряю — ох, какая драма, как погано звучит! — будто ты умер, типун мне на язык и сплюнуть три раза, — причиняет мне боль. Но иначе нельзя. Я думаю, что иначе нельзя.       Однажды ты освободишься от моей рутины. И это прекрасно. Как там? «Плыви по течению и делай этот мир лучше» — хорошо звучит.       И я плыву. Знаешь что? Мне действительно лучше. Во всех смыслах. Спасибо. К черту это напряжение. Это и есть урок, дополнительный урок, который я вынес — и ты был моим учителем, окончательным венцом моего обучения — ab ovo ad mala .       «И волосы его красные, как розы». А если синие? Синие-синие, с темными, плотно прилегающими корнями, синие, как плетение акриловых волокон, как свежеразбавленные чернила, как бездна, как море. Море волос. Море прядок, море кудрей, море, спускающееся благословляющим каскадом вниз, океан соли, ограненной почище бриллианта, сияющей каждой гранью белесой песчинки. И плыть по этому морю бледными кораблями из кожи нужно с уважением к богу-хозяину этого моря, этого озерца, озерца за гранями век, видимо, едино окрасившего пышный ворс блеска своего под оттенок, — плыть, чтобы не потревожить блаженствующий образ тления очищенного, плыть быстро, но с той кроткой, смиренной быстротой, periculum in mora , не смея затронуть более, чем следует, с сухой резвостью вздергивая каждый паутиной сплетенный волосок, тугой канат красоты, корни древа греха — будь красота грехом, тебя сожгли бы на костре. Прелесть — смесь грешных самоправедности и самообольщения, так?       Ты — хозяин моря, божественной силы частичка духовности, ты — засохшая кисть и распустившийся тюльпан, очистки с луковицы и ночник, при ударе меняющий цвет. Есть в тебе какая-то грация, в руках цвета сахара и словах слаще меда. Иногда мне кажется, будто я слышу твой голос. Он чистый и звонкий — и это прекрасно.       Non sum qualis eram , ты — не тот, каким был прежде. Я более не вижу тебя как солнце. Ты не звезда — ты созвездие. И твоя цель вовсе не затмевать единость другого светила, но быть ему спутником, опорой, каркасом, пока светило не разорвется. Ты соединяешь в себе сотни звезд — огромных, раскаленных, голубых, как твои глазницы, и алых, холодных, как прежний блеск твоих волос. Ты, точно эмбрион, чист и неприкосновенен, когда закрыт от мира. В коленях твоих — Саиф и Ригель, у бедра твоего, свернувшись, точно верный пес, покоится Энсис, Альнилам украшает сгиб талии между ребер, под ребрами же разгораются Минтака и Альнитак, на плечах, как библейские ангел и демон восседают Бетельгейзе и Беллатрикс, а крошечная, еле заметная Меисса прячется в затылке, там, где крошечный отдел мозга твоего отвечает за зрение, отвечает за то, что ты видишь, за то, на что твои зрачки расширяются, а на что — сжимаются в точки, как съезжается в ноль объектив фотоаппарата.       С такой же силой, с какой мое повелительство тобой окрашивает мои вены, твое перо окрашивает альбомные листы. Ты не рисуешь, ты пишешь, пишешь, пишешь — как я пишу буквы, ты пишешь символы и иероглифы на своем собственном языке, на языке искусства. На языке, где каждая ошибка — грамматическая, пунктуальная, логическая, какая богу будет угодно! — дарит новое, новое, новое. Дарит новое видение, что-то призрачное, голубое, нежно-зеленое, приторно-розовое и желтое, желтое, желтое, как оперенье канарейки, как нарциссы, как пористая кожура лимона. И желтое, как позолота в Екатерининском дворце, как выгоревшая кожа, как желтый, мягкий, струящийся по плечам, приталенный, изящный у бедер — как атлас, атлас, атласная ткань, атласные канаты, и запах моря, бьющийся в ноздри, как подарок судьбы — и ты взбегаешь по вантам, ты вдыхаешь эту соль, эта соль оседает на ладонях, протертых от пера, оседает на лице, потерявшим каждый оттенок синяка в странной, здоровой своей свежести, оседает на пышных, чуть заостренных к углу глазницы ресницах цвета жженого золота. Есть в тебе что-то даже не морское, не речное, а именно озерное — как когда в детстве, пуская кораблик по мутной луже, видишь в нем отражение великих морских путешественников. От тебя веет чем-то по-детски простым и таким… Комплексным, изменившимся. Ты идешь сквозь настоящее, разрезаешь его, как ледокол — белоснежный покров, и настоящее трескается, трескается, ломается под напором, проседает — и его грани исчезают. Настоящее — это та секунда, в которую я пишу эту строку. Настоящее — это тот миг, когда ты читаешь эту строку. Что есть настоящее? Впрочем, этот вопрос в прошлом. И все же, все же, все же — ты человек будущего. Будущего — но не того, о котором нужно думать. Ты человек осмысленного, предопределенного и при этом такого изменчивого, покорного, как глина под рукой, будущего. Ты — хозяин своей судьбы. Как бы эталон человека. Как и мы все, в какой-то мере.       Ты — человек будущего. И это прекрасно. Ты — человек будущего. Будущего, которое вечно.       Возможно, потому что ты — искусство, часть искусства, искусства быть собой и быть частью одного большого, важного будущего. Ты — со всеми своими минусами, ты — со всеми твоими добродетелями и со всем любимым жизнью, что в тебе есть. Ты — как произведение искусства. Vita brevis, ars longa . И ты вечен. Вечен в памяти тех, в ком ты оставил свой след — след кисти по бумаге, след грифеля, ломающегося под невольным напором, но такого живого, живого, живого — живого, как искусство, как язык, как изменчивость. Живого, как будущее. Как ты сам — ребенок солнца, ребенок всего того, что мы все однажды получим. Ребенок перемен и при этом — душевного равновесия.       Ты — человек, и errare humanum est . Так не кори себя за это, даже если никогда не признаешь этого, не кори себя за ошибки. Не кори себя за все то плохое, что мог причинить, ведь, даже не зная своей святости, можно эту святость утерять. И это нормально. Не кори себя за моменты, в которые тебе хочется, чтобы тебя никто не видел, не стыдись резких действий и того, как ты можешь выглядеть в чужих глазах. Не стыдись того, что пугаешь или напрягаешь людей.       Не стыдись того, что иногда пугаешь меня — впрочем, ты и не стыдишься, так прошу, продолжай. Будь выше этого. Будь здоров, будь спокоен, будь уверен в себе — но нет смысла стыдиться, закрываться от пропаж и страхов, нет смысла бояться не оправдать чужое видение Бога — ты человек, человек, и это прекрасно. Пожалуйста, продолжай, продолжай быть человеком, не Богом, не олицетворением музы, будь человеком.       Я вижу твою святость во всем твоем, в твоем олицетворении человечности, в иронии и том, как ты можешь, можешь, но не хочешь меняться. И это прекрасно. Это — часть тебя, тебя, как смысл, да не позлишься ты на меня за эти слова — хотя, нет, злись, злись, ведь это — человечность, человечность, сидящая в уголках твоих голубых, как пушкинская лазурь, бирюзовых, как отлив морской волны по белому песку, синих, как пробуждающееся зимнее небо, когда на нем видна лишь Венера, темных, как едко-склизкое, резко тянущее рыбой и выпотрошенным мясом тело угря, светлых, как неожиданное, протянутое свыше озарение, глаз.       Ранее я хотел, чтобы ты остановился, чтобы ты стоял, чтобы ты ждал меня, ждал, пока я прикоснусь к очертанию твоего века, ждал, пока я дотянусь до тонкого узелка истины в твоей задумке, но чего-то всегда не хватало, чего-то было недостаточно, как химиката в венах для отключки или, может, чего-то более животного, более голодного, как раздвинутая острозубая пасть, готовая поглотить меня, а тебя, как мою тогдашнюю единую отдушину, оставить на берегу, на свободе. Но tempora mutantur et nos mutamur in illis — теперь я знаю, чего. Не хватало движения. Движения, как моргание нежно-голубых, ромашковых, протертых до дыр моими взглядами, как CD-дисков, блестающих серебром огранки, глаз. Движения, как стянутые связки, как осипший голос. И теперь я молю тебя только об одном — двигайся, двигайся, пожалуйста, двигайся. Будь путеводной звездой, покажи мне себя, доверься мне — хоть чуть-чуть, позволь мне коснуться тебя, нет, не телесно, духовно, позволь мне узреть тебя, увидеть, что ты скрываешь, хоть чуть-чуть, позволь мне думать, что я помогаю тебе, исследуя тебя, как личность, исследуя грань твоих глаз. Позволь мне победить, прошу тебя, ведь между нами есть первый мост победы, есть блеск, первая искорка, первый миг согласия, ведь amat victoria curam — и я готов увидеть и то, чьи проблески я вижу в перерывах, в мигах восторга своего, которые, умоляя свою слепость, после перечитываю. Я готов увидеть не сторону, за которую я боготворю тебя, нет, она проста и тем же и жестока, как испанская инквизиция, что я, ослепленный идеализацией тебя, на секунду забыл, что ты человек. И теперь я хочу узнать человека — человека за покровом то красных, как розы, то синих, как море, то черных, как пепел, волос, человека за покровом чисто-голубых, именно голубых, как осколки неба, глаз. Я хочу увидеть это сплетение веры и живописи, я хочу увидеть тебя — тебя внутреннего, ведь даже если ты думаешь, будто вывернул свою душу наизнанку, мне всегда будет мало — я был бы рад узнать тебя любым. Я был бы рад увидеть, как ты обижаешься, как ты злишься, как ты плачешь — а плачешь ли ты? Даже если от счастья, но плачешь.       Confiteor solum hoc tibi — я готов отдать каждый свой грешок, чтобы увидеть, как ты творишь, ведь именно в творчестве пробуждается художник во всей своей красе, говорящий кистью вместо губ, произносящий мазки вместо слов, держащих опору позыва, опору текста. Как черепаха держит на себе трех слонов и землю. Я иногда могу закрыть глаза и представить кисть в твоих руках, сосредоточенность в твоих глазах, и все это, под опасением маниакальности, я скрываю в себе. Я скрываю все это в себе, но не боюсь сказать одного — без латыни и вычурности, просто так, просто так, как ты этого заслуживаешь, Божий художник, я говорю тебе это так, как передает привет мертвая, кинематографическая пленка живому рисунку, живой картине, о, живому человеку, не меньше!       Делай то, что ты делаешь и иди по земле с миром даже тогда, когда войны не станет. Когда не станет меня. Когда ты останешься — продолжай. Делай то, что ты делаешь, ради чего ты рожден, ради чего ты стараешься, ради чего ты достиг всего того, чего достиг. И, раз уж мне этого не дано, то ты и только ты — познай самого себя. 2024.