Глава 26. Пробуждение сердца.

Клонящееся к западу солнце заливало долину янтарным светом, окрашивая травянистые холмы в золото и медь. Шесть тысяч всадников разбили лагерь у подножия мрачной горы, чьи изломанные очертания вздымались к сереющему небу, словно каменные клыки древнего чудовища. Последний привал рохиррим перед решающим броском к Минас Тириту был полон тихой тревоги и сдержанной решимости. Теоден стоял на небольшом возвышении, окидывая взглядом раскинувшийся внизу лагерь — шатры, расставленные в строгом порядке, кони, привязанные группами, воины, проверяющие оружие и доспехи. Его седая борода золотилась в лучах заходящего солнца, а в глазах отражалась тревога, смешанная с гордостью за своих людей. — Шесть тысяч копий, — произнес он, когда Арагорн подошел и встал рядом. — Половина того, на что я рассчитывал. Наследник Исильдура смотрел на воинов Рохана — сильных людей в кольчугах и кожаных доспехах, с длинными копьями и щитами, украшенными изображением бегущего коня. Даже шесть тысяч таких воинов представляли собой внушительное зрелище, но... — Шести тысяч не хватит, чтобы сокрушить легионы Мордора, — сказал Арагорн тихо, но твердо. Теоден бросил на него испытующий взгляд, в котором читалась смесь раздражения и понимания. — Будет еще, — ответил он, возвращая взгляд к своему войску. Арагорн нахмурился. Промедление казалось ему невыносимым, когда каждый час мог решить судьбу Белого Города. — Каждый час приближает падение Гондора, — произнес он, не скрывая тревоги. — Ждем до рассвета и выступаем. Король кивнул, молча соглашаясь. С вершины холма они оба могли видеть, что по всему лагерю лошади вели себя странно. Обычно спокойные боевые кони рохиррим метались на привязи, дергали головами, били копытами о землю и громко ржали, отказываясь от корма и воды. Их беспокойство передавалось и всадникам, заставляя многих нервно поглядывать на темный силуэт горы. Внизу, среди шатров, Адлер вырывался из рук Гияры, которая пыталась успокоить его. Конь мотал головой, глаза его были широко раскрыты, белки блестели в сумеречном свете. Он раздувал ноздри, словно чуя невидимую опасность, и вставал на дыбы, едва не роняя эльфийку на землю. — Тише, друг мой, тише, — шептала она, гладя его по морде и шее, но её эльфийская магия, обычно так легко успокаивающая животных, сейчас, казалось, не действовала. — Что ты чувствуешь? Что тревожит тебя? Но конь лишь продолжал метаться, и вокруг нее другие лошади вели себя так же — ржали, бились, отказывались от корма. Некоторые рвали привязи и носились по лагерю, создавая хаос среди шатров и костров. Неподалеку Леголас проходил между палатками, внимательно наблюдая за этим беспокойством. Рядом с ним шагал Гимли, чья рука не отпускала рукоять боевого топора, словно ожидая нападения в любой момент. — Кони встревожены, — заметил Леголас, глядя, как несколько рохиррим пытаются поймать вырвавшегося жеребца. — А люди подавлены. Его острый эльфийский слух улавливал шепотки среди воинов — суеверные рассказы о проклятой горе, истории о призраках и жутких звуках, доносящихся из ущелья в безлунные ночи. Эомер, проходивший мимо, остановился, услышав слова эльфа. — Рядом с этой горой им не по себе, — ответил он, кивнув на темную громаду, нависающую над лагерем. Его обычно уверенное лицо выглядело напряженным. Гимли перевёл взгляд с беспокойных лошадей на мрачную расщелину в скале, которая зияла, словно рваная рана, в каменном боку горы. Оттуда, казалось, веяло неестественным холодом даже в теплый вечер. — Что это за дорога? — спросил гном, указывая на темный проход. — Куда она ведет? Леголас посмотрел на ущелье, и что-то в его глазах изменилось — тень древнего знания затуманила их ясную синеву. — Это дорога на Димхольт, — ответил он тихо. — Подгорный проход. Узкая щель в скале вела в темноту, которая казалась гуще и чернее обычной. По обеим сторонам входа высились каменные изваяния — не фигуры, а скорее искаженные подобия человеческих силуэтов, с течением веков ставшие почти неузнаваемыми. Мох и лишайник покрывали эти древние стражи, придавая им еще более зловещий вид.  — Оттуда никто не возвращался, — отозвался Эомер, и в его голосе сквозило суеверное уважение к древним тайнам. — Это дурное место. Гияра, пытавшаяся успокоить Адлера, услышала их разговор. Она привязала коня покрепче и поднялась с камня, на котором сидела. Что-то в рассказе о Димхольте отозвалось в ней — смутное воспоминание, возможно, из историй, рассказанных Гэндальфом в долгие ночи странствий. Она подошла ближе к расщелине, всматриваясь в непроглядную темноту. Сначала не было ничего, кроме чернильной тьмы. Но затем... на грани видимости, в глубине прохода, возник слабый зеленоватый свет. Он пульсировал, словно биение сердца, становясь то ярче, то тусклее. Гияра сделала еще шаг вперед, не в силах оторвать взгляда от этого странного свечения. И тогда свет принял форму — призрачный силуэт высокого воина в древних доспехах. На его голове сияла полупрозрачная корона, а глаза горели потусторонним огнем. Лицо, изможденное и древнее, хранило следы былого благородства, но искаженное проклятием или страданием. Видение было настолько ясным и одновременно нереальным, что Гияра застыла, широко раскрыв глаза от изумления и шока. Это не было обманом зрения или игрой теней — призрак был столь же реален, как скалы вокруг, хоть и состоял, казалось, из самого эфира. Их взгляды встретились через разделяющее их пространство — живой эльфийки и мертвого короля. И в этот момент Гияра почувствовала, что призрак не просто случайно появился перед ней. Он искал кого-то, звал кого-то, и она случайно перехватила этот зов, словно эхо, предназначенное для других ушей. — Гияра! — резкий голос Гимли вырвал её из этого оцепенения. Гном подошел к ней, встревоженный её неподвижностью и пристальным взглядом. — Надо подкрепиться. Гном буквально выдернул её из состояния, подобного трансу. Гияра моргнула, словно пробуждаясь ото сна, и повернулась к Гимли. Его обеспокоенное лицо под густой рыжей бородой напомнило ей, где она находится и что происходит вокруг. Она снова бросила взгляд на ущелье, но призрачный король исчез, как утренний туман под лучами солнца. Лишь тьма зияла в проходе, безмолвная и непроницаемая. — Ты в порядке? — спросил Гимли, заметив её растерянность. — Выглядишь так, будто призрака увидела. Гияра почти улыбнулась иронии его слов, но сдержалась. Вместо этого она кивнула, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — Да, все хорошо, — ответила она. — Просто... странное место. Гимли хмыкнул, покрепче перехватывая топор. — Вот уж точно, — проворчал он. — Даже топор в руке словно холоднее становится. Пойдем к костру, там еще осталось немного похлебки. Он направился обратно к лагерю, но Гияра задержалась на мгновение, снова глядя на темный проход. Что это было?  Она пошла вслед за Гимли, чувствуя, как тревога скручивается внутри неё тугим узлом. Завтра они выступят к Минас Тириту, навстречу, возможно, величайшей битве Третьей Эпохи. Но сейчас, в тени проклятой горы, Гияра не могла отделаться от ощущения, что судьба готовит им неожиданный поворот.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Сумерки опускались на лагерь рохиррим, принося с собой странный холод, который, казалось, исходил от самой земли. Гияра сидела у небольшого костра, заворожённо глядя на пляшущие языки пламени. — Ты едва притронулась к еде, — заметил Гимли, протягивая ей кусок хлеба и вяленого мяса. — А воину нужны силы! Гияра слабо улыбнулась, принимая предложенную пищу. — Спасибо, друг мой, — сказала она тихо. — Просто мысли одолевают. Гимли опустился рядом с ней, его густая борода отливала медью в свете костра. — Это место на всех навевает тревогу, — проворчал он, кивая в сторону горы, нависавшей над лагерем черной громадой. — Даже кони чувствуют. Неподалёку Адлер беспокойно фыркал и переступал с ноги на ногу, несмотря на все усилия Гияры успокоить его раньше. Его ноздри раздувались, улавливая какой-то запах или ощущение, недоступное людям. Другие кони тоже проявляли признаки тревоги — ржали, натягивали привязи, отказывались от корма. Конюхи ходили между ними с озабоченными лицами, шептали успокаивающие слова, но даже самые выдержанные боевые кони, прошедшие не одну битву, сегодня были неспокойны. — О чём ты думаешь? — спросил Гимли, внимательно наблюдая за задумчивым лицом эльфийки. Гияра помедлила, подбирая слова. То, что она видела, было трудно облечь в простое описание — как рассказать о мимолетном ощущении, о тени, мелькнувшей на грани зрения? — Я видела... что-то. У входа в подгорный проход, — наконец ответила она. — Призрачную фигуру, светящуюся зеленоватым светом. Гимли едва не поперхнулся куском мяса, которое жевал. — Призрак? — прошептал он, непроизвольно оглядываясь, словно ожидая увидеть зеленоватое свечение за своей спиной. — Ты уверена? — Не знаю, — честно призналась Гияра. Языки пламени отражались в её глазах, делая их похожими на две звезды, упавшие на землю. — Это длилось лишь мгновение. Может быть, просто игра теней и моего воображения. Но она знала, что это неправда. То, что она видела, было реальным — настолько же реальным, как костёр перед ней или звёзды над головой. Призрачная фигура с короной на голове, взгляд, полный древней печали и невысказанной просьбы. — Что говорят о Димхольте? — спросила она тихо. — Ты слышал легенды? Гимли нахмурился, его густые брови сошлись над переносицей, как две пушистые гусеницы, сближающиеся для битвы. — Только то, что сказал Эомер. Дурное место, откуда никто не возвращался. — Но должна быть какая-то история, — настаивала Гияра. — Никто не боится места без причины. Ветер усилился, швыряя искры от костра в ночное небо. Они поднимались, словно крошечные огненные духи, танцующие на фоне темноты, прежде чем погаснуть. Где-то вдалеке раздался крик ночной птицы — резкий, пронзительный, полный тревоги. Разговор прервал Леголас, бесшумно подошедший к костру. Его лицо казалось бледнее обычного в неровном свете пламени, черты заострились, став ещё более эльфийскими, почти неземными. — Есть история, — сказал он негромко, опускаясь рядом с Гиярой. Его движения были плавными, как течение реки, но Гияра заметила напряжение, скрытое за этой грацией. — Очень древняя. Я слышал её от отца, когда был ещё ребёнком. Он замолчал, и Гияра невольно подалась вперёд, желая услышать продолжение. Гимли тоже напрягся, его глаза блестели от любопытства. — Много лет назад Горный Народ принёс клятву последнему королю Гондора… — начал Леголас, и его голос стал глубже, словно сама история требовала уважения, как древний храм или могила великого воина, — прийти на помощь в битве. Но когда пришло время... когда Гондор был в беде, они бежали… скрылись в сумраке гор. Огонь потрескивал, выбрасывая языки пламени в ночной воздух. Тени плясали на лицах собравшихся, создавая впечатление, что сама история оживала в игре света и тени. — Предатели! — фыркнул Гимли. — Исильдур проклял их, — продолжил Леголас, не обращая внимания на замечание гнома. Его голос был ровным, но в нём звучали нотки, заставлявшие слушателей ощутить холодок по спине. — они не найдут покоя, пока не исполнят свою клятву. И они ушли в горы, исчезли. А с тех пор в Димхольте видят призраков — мёртвых, которые не могут обрести покой. Тишина, последовавшая за его словами, казалась почти осязаемой. Гияра смотрела на огонь, но видела не языки пламени, а бесплотные фигуры, блуждающие во тьме, обреченные на вечные скитания между жизнью и смертью. — Гэндальф однажды упоминал о Пути Мёртвых, — произнесла она тихо. — Когда мы путешествовали вдоль этих гор. Он сказал, что это дорога, предназначенная для одного-единственного человека, который придёт в час величайшей нужды. Леголас посмотрел на неё долгим взглядом, в котором читалось понимание. — Наследник Исильдура, — произнёс он тихо. — Тот, кто может освободить их от проклятия. Гимли беспокойно заёрзал, его пальцы постукивали по рукояти топора в нервном ритме. — Но какое нам дело до древних призраков и клятв? — проворчал он, явно пытаясь отогнать растущее беспокойство бравадой. — Наш путь лежит к Минас Тириту, а не в проклятые горы. Гияра чувствовала, как что-то меняется в воздухе, в самой ткани реальности вокруг них. Как будто они стояли на пороге решения, которое изменит весь ход войны. И, возможно, их собственные судьбы.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Костры горели, отбрасывая длинные тени на шатры и лица воинов. Разговоры становились тише, многие уже отправились на отдых, набираясь сил перед грядущим маршем. В шатре Эовин, стоявшем чуть поодаль от остальных, горел мягкий свет. Внутри племянница короля Теодена перебирала доспехи, выискивая что-то подходящее среди стопки кольчуг и шлемов. Мерри наблюдал за ней с нескрываемым любопытством. — А этот? — спросила Эовин, поднимая небольшой шлем, украшенный гравировкой в виде бегущей лошади. — Думаю, он подойдет. Мерри примерил шлем. Тот оказался чуть великоват, но Эовин быстро подложила внутрь свернутый лоскут ткани, и шлем сел идеально. — Теперь ты выглядишь как истинный воин Рохана, — улыбнулась она, отступая на шаг, чтобы оценить результат. Мерри выпрямился, стараясь казаться выше. В шлеме, с серьезным выражением лица, он действительно напоминал юного воина Рохана. — Настоящий воин должен иметь меч, — сказал хоббит и с гордостью выхватил свой клинок из ножен. Лезвие тускло блеснуло в свете масляной лампы. Это был простой, ничем не примечательный клинок — короткий, по меркам людей, но для хоббита идеальной длины. — Не беспокойтесь, — добавил Мерри, заметив оценивающий взгляд Эовин. — Он не опасен. Даже не заточен. Эовин нахмурилась, протягивая руку. Мерри отдал ей меч. Она провела пальцем по лезвию, проверяя остроту. — Это никуда не годится, — решительно сказала она, возвращая оружие. — Тупым клинком много орков не зарубишь. Отнеси его в кузницу, пусть наточат как следует. Глаза Мерри загорелись. — Правда? Прямо сейчас? — Лучшие кузнецы Рохана сопровождают войско, — кивнула Эовин. — И я уверена, они будут рады заточить меч для воина, который едет на битву за их родину. Мерри благодарно улыбнулся и поспешил к выходу из шатра. Эовин вышла следом, наблюдая, как хоббит в слишком большом для него шлеме быстро шагает между палатками в поисках кузнеца. Неподалеку, у небольшого костра, сидел Эомер. Он чистил свой меч, методично проводя точильным камнем по лезвию. Искры вспыхивали при каждом движении, отражаясь в его задумчивых глазах. — Не надо его подзадоривать, — произнес он, не поднимая взгляда от меча. Камень скользил по лезвию с тихим шипением, как шепот змеи. — Он может решить, что действительно способен сражаться в настоящей битве. В его словах не было презрения, только практичность воина, оценивающего возможности оружия по его размеру и весу. Вечерний свет падал на его лицо, подчеркивая резкие черты, усталость последних дней и ту твердость, которая была неотъемлемой частью его натуры. Эовин обернулась, сверкнув глазами, в которых отразилось пламя ближайшего костра. Её светлые волосы, заплетенные в тугую косу, казались почти серебряными в сгущающихся сумерках. — Не стоит в нем сомневаться, — в её голосе звучала та же решимость, что и во взгляде. Эомер вздохнул, откладывая меч и точильный камень. Движение было усталым, но исполненным терпения — как у человека, привыкшего к упрямству своей сестры и знающего, что спорить с ней всё равно что пытаться изменить направление ветра. — Я не сомневаюсь в его храбрости, — ответил он спокойно. Его голос звучал глубже в вечернем воздухе, как будто сама земля добавляла ему веса. — Только в длине руки. Эовин сложила руки на груди, в ее глазах вспыхнул знакомый упрямый огонь. Она стояла перед братом, тонкая и прямая, как клинок, но в этой хрупкости была сила, которую невозможно было не заметить. — Почему он должен оставаться в тылу? — спросила она с вызовом. Ветер играл с выбившимися из косы прядями, словно пытаясь смягчить резкость её слов. — У него не меньше причин воевать, чем у всех остальных. Почему он не может сражаться за тех, кого любит? В ее голосе было столько страсти, что Эомер внимательно посмотрел на сестру. Она говорила не только о Мерри — она говорила и о себе. В каждом слове, в каждом жесте звучало её собственное желание, её собственная борьба против ограничений, наложенных на неё полом и традициями. Эовин выдержала его взгляд лишь мгновение, затем развернулась, намереваясь вернуться в свой шатер. Но Эомер остановил ее, его рука, мозолистая от меча и поводьев, легко коснулась её предплечья. — О войне ты знаешь не больше этого хоббита, — сказал он тихо, но твердо. В его глазах читалась забота, которая иногда казалась Эовин невыносимой. — Когда его охватит страх, когда вокруг него будет кровь, крики и весь ужас бойни... Уверена ли ты, что он выстоит? Эовин не ответила, но ее глаза сузились, в них читался немой вызов. Полумрак делал её лицо почти призрачным, как у воительницы из древних легенд. — Он сбежит и будет прав, — продолжил Эомер. Огонь ближайшего костра отбрасывал на его лицо движущиеся тени, делая выражение то суровым, то неожиданно мягким. — Война — мужское дело, Эовин. Последние слова он произнес с ноткой сожаления, но это только разожгло пламя в ее сердце. Не сказав больше ни слова, она развернулась и быстро направилась к своему шатру. Её шаги были легкими, но в них чувствовалась сдерживаемая ярость, готовая вырваться наружу. Эомер смотрел ей вслед, качая головой. Он любил свою сестру и знал о ее доблести, но не мог избавиться от желания защитить ее от ужасов войны. И все же, глядя на ее прямую спину и гордо поднятую голову, он не мог не испытывать гордости. В ней текла та же кровь, что и в нём — кровь королей и воинов, непокорная и сильная. Гияра наблюдала за этой сценой, стоя в тени соседнего шатра. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькало понимание, почти сочувствие. Она понимала чувства Эовин, как мало кто другой. Сколько раз в своей долгой жизни она сталкивалась с тем же предубеждением, с тем же снисходительным покровительством, с тем же непониманием? Она хотела подойти к Эовин, сказать что-нибудь ободряющее, но передумала. В этот момент гордой дочери Рохана нужно было побыть одной со своими мыслями. Гнев должен был перегореть, превратившись в нечто более холодное и опасное — в решимость. Вместо этого Гияра подошла и встала за спиной Эомера, который вернулся к своему занятию. Точильный камень снова зашипел по лезвию меча, высекая искры, словно крошечные звезды, падающие на землю. — Есть опасности, от которых можно только бежать, и это не будет трусостью, — сказала она негромко. — Но есть и такие, которым нужно смотреть в лицо, независимо от роста, пола или возраста. Эомер не обернулся, но его рука на мгновение замерла. Он узнал голос, хотя не ожидал её появления. — Я не хотел её обидеть, — ответил он, продолжая затачивать меч. — Просто хотел защитить. — Знаю, — кивнула Гияра, хотя он не мог видеть этого жеста. — Но иногда самая большая защита, которую мы можем предложить тем, кого любим — это позволить им самим выбирать свой путь. Эомер наконец повернулся к ней. В тусклом свете угасающего дня его лицо казалось старше, морщины вокруг глаз глубже. Война оставляла свой след даже на самых молодых воинах. — Ты говоришь, как тот, кто потерял кого-то, — произнес он, внимательно глядя на неё. Гияра встретила его взгляд, не отводя глаз. В её собственных была печаль, слишком глубокая для слов — печаль, которая приходит только с веками опыта и потерь. — Я говорю, как тот, кто видел, как кто-то теряет себя, потому что ему не позволили быть тем, кем он должен был стать, — ответила она тихо. Тень понимания скользнула по лицу Эомера. Он опустил взгляд на свой меч, блестящий и острый, готовый к битве. — Моя сестра всегда была упрямой, — сказал он с ноткой гордости в голосе. — Ещё ребёнком она требовала, чтобы её научили владеть мечом и щитом, когда другие девочки учились вышивать и петь. — И ты учил её? — спросила Гияра, хотя уже знала ответ. Эомер кивнул, на его губах появилась лёгкая улыбка — тень воспоминания о более простых временах. — Сначала тайком, потом открыто, когда стало ясно, что никто не сможет её отговорить, — признался он. — Она быстро училась. Иногда слишком быстро. Гияра улыбнулась в ответ, представляя юную Эовин с деревянным мечом, упорно повторяющую движения за старшим братом. — Тогда почему сейчас? — спросила она. — Почему ты хочешь, чтобы она осталась в стороне, когда пришло время применить эти уроки? Эомер провёл рукой по лицу, стирая усталость, которая, казалось, въелась в его кожу за последние недели. — Потому что это не учебный бой, — ответил он. — Там не будет места для ошибки. Один неверный шаг, один момент промедления... Он не закончил, но Гияра поняла невысказанное. Страх потерять сестру, единственную оставшуюся в живых родную душу, был сильнее логики и справедливости. — Я понимаю, — мягко сказала она. — Но подумай, Эомер. Что случится с Эовин, если ты запрёшь её в золотой клетке? Даже если ты сохранишь её жизнь... останется ли она той, кого ты любишь? Эомер долго молчал, глядя в сторону шатра Эовин. Тени удлинялись, вечер окутывал лагерь сумраком, и только костры, разбросанные тут и там, боролись с надвигающейся темнотой. — Когда наши родители погибли, — наконец произнёс он, — я поклялся всегда защищать её. Это обещание... оно всегда со мной. — Самая большая защита, которую ты можешь ей дать — это вера в неё, — ответила Гияра. — Вера в то, что она сделает правильный выбор, каким бы он ни был. Эомер посмотрел на неё так, словно видел впервые — не просто эльфийку из далёких земель, а кого-то, кто понимал вещи, которые он только начинал осознавать. — Ты мудра, Гияра, — сказал он с лёгким наклоном головы — не полный поклон, но знак уважения. — И твои слова справедливы, хотя принять их нелегко. — Мудрость редко бывает лёгкой, — улыбнулась она. — Особенно когда дело касается тех, кого мы любим. Она положила руку на его плечо — лёгкое прикосновение, но в нём была поддержка, которую он, казалось, почувствовал и оценил. — Поговори с ней, — сказала Гияра. — Не как воин с женщиной, не как брат с сестрой, но как равный с равным. И, возможно, вы оба поймёте друг друга лучше. Эомер кивнул, хотя в его глазах всё ещё читалось сомнение. Он был человеком действия, а не слов, и разговоры о чувствах давались ему труднее, чем командование целым войском. — Я подумаю над твоими словами, — сказал он, вставая. — И... спасибо. Гияра кивнула и отступила в тень, позволяя ему пройти. Эомер направился к шатру Эовин, его шаги были тяжёлыми, но решительными, как у человека, который готовится к трудному, но необходимому разговору. Она проводила его взглядом, затем повернулась и пошла в противоположном направлении. Ночь опускалась на лагерь, принося с собой прохладу и покой, который казался особенно ценным в преддверии грядущей битвы. "Каждый должен найти свой путь," подумала Гияра, глядя на звёзды, начинавшие проступать на темнеющем небе. "И никто не может пройти его за другого, каким бы сильным ни было желание защитить." Она знала это лучше, чем кто-либо. И всё же, наблюдая за лагерем, готовящимся к завтрашнему дню, за людьми, которые могли не дожить до следующего заката, она не могла не чувствовать щемящей боли в сердце. Ибо каждый путь имеет свою цену, и иногда она непомерно высока.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Арагорн и Гимли сидели у костра, языки пламени бросали на их лица переменчивые отблески, превращая знакомые черты в загадочные маски. Ночь была тихая, почти безветренная, но в этом покое таилось напряжение — как в натянутой тетиве лука перед выстрелом. А вдалеке на примятой траве у своего шатра сидел Леголас. Он сидел на коленях, склонившись над разобранным луком, осторожно проверяя тетиву и изгиб древесины. Его пальцы двигались с отточенной грацией, выверяя каждую деталь оружия, которое могло спасти не только его жизнь, но и жизни тех, кто сражался рядом. Лунный свет, пробившийся сквозь клочья туч, ложился серебристым свечением на его светлые волосы, на его сосредоточенное лицо — спокойное, но напряжённое. Гияра остановилась на мгновение, наблюдая эту картину: три воина, готовящихся к битве, каждый по-своему. Арагорн с его задумчивым взглядом, устремлённым в огонь, словно ища в нём ответы на невысказанные вопросы. Гимли, методично проверяющий лезвие своего топора, его рыжая борода казалась почти огненной в свете костра. И Леголас — отдельно от них, но в то же время часть их маленького братства, связанного испытаниями и дорогой. — Эй, Гияра! — окликнул Гимли, заметив её фигуру в полумраке. — Иди к нам, составь компанию двум уставшим путникам! Она подошла, улыбаясь его энтузиазму, который, казалось, не могло погасить даже предчувствие битвы. Гияра присела на пенёк, и гном сразу же сунул ей в руки кружку и подлил из фляги тёмную жидкость, которая пахла медом и травами, с крепким оттенком спирта. — Погрейся, — сказал он с той грубоватой заботой, которая была его отличительной чертой. — Ночь становится холоднее. Она приняла кружку с благодарным кивком, вдыхая аромат. С первым глотком тепло разлилось по её рукам, проникая глубже, согревая не только тело, но и что-то внутри, что последние дни казалось замерзшим. — Эти рохирримы знают толк в напитках, — одобрительно заметил Гимли, делая глоток из своей кружки. — Не так изысканно, как эльфийское вино, но зато согревает до костей! — А ты большой знаток эльфийских вин, — поддразнил его Арагорн, и в его глазах мелькнул проблеск веселья — редкий гость в последние дни. Гимли хмыкнул, его борода дёрнулась в усмешке. — После Лориэна я стал ценителем многих эльфийских вещей, — признался он. — Хотя никогда не думал, что скажу такое. — Мир полон сюрпризов, — сказала Гияра, отпивая из кружки. Напиток был крепким, но приятным, с нотками диких трав и мёда диких пчёл. — Вот именно! — воодушевился Гимли. И он пустился в рассказ, который, похоже, был результатом нескольких кружек этого же напитка и щедрого воображения роханцев. История была о всаднике, который заблудился в тумане и чей конь привёл его не только домой, но и к невесте, о которой тот даже не знал. Арагорн слушал с вежливым вниманием, попыхивая трубкой. Дым поднимался тонкими струйками, сливаясь с ночным воздухом. Его лицо в этот момент казалось моложе, менее обременённым заботами, которые легли на его плечи. Гияра слушала, улыбалась в нужных местах, но её взгляд то и дело возвращался к одинокой фигуре Леголаса. Эльф теперь закончил с луком и принялся перебирать стрелы, проверяя каждое оперение, каждый наконечник с тем тщанием, которое было результатом не только многовековой практики, но и осознания, что каждая стрела может означать жизнь или смерть. Она поймала себя на том, что следит за движениями его рук, за тем, как лунный свет скользит по его лицу, подчёркивая чистые линии скул, изгиб губ, сосредоточенный взгляд. Было что-то завораживающее в его спокойной сосредоточенности, в гармонии его движений. — ...и тогда конь сказал: "Если бы я знал, что ты такой тяжёлый, я бы оставил тебя в том болоте!" — закончил Гимли с громким смехом, ударяя себя по колену. Арагорн вежливо улыбнулся, но его взгляд был устремлён на Гияру, и в нём читалось понимание, от которого ей стало неловко. Он видел её взгляды, видел то, что она пыталась скрыть. — Иди к нему, — сказал он тихо, не глядя на Гияру, словно обращаясь к огню. — Ночь коротка, а завтрашний день неизвестен. Она вскинула голову, в глазах промелькнуло удивление. Неужели её чувства были настолько очевидны? Или Арагорн, с его даром видеть сердца людей, просто заметил то, что другие пропустили бы? — Пока любишь кого-то всем сердцем, — в твоей жизни ещё остаётся надежда, — продолжил он, и в его голосе прозвучал опыт человека, который сам жил с таким чувством годами. Каждое слово было взвешено, словно драгоценный камень, который он осторожно передавал ей. — Даже если вам не суждено быть вместе. Последние слова он произнёс почти шёпотом, словно для себя, и Гияра понимала, о ком он думал — о прекрасной эльфийской деве, чья судьба была так тесно переплетена с его собственной, несмотря на различия их рас и путей. Гияра покачала головой, глядя в свою кружку, уже наполовину пустую. Внутри неё разгорался другой огонь — сложное смешение страха, надежды и любви. Гимли продолжал что-то воодушевлённо рассказывать, его голос звучал как далёкий гул, перекрываемый стуком её собственного сердца. Она не слышала, прислушиваясь к себе, к тому тихому голосу внутри, который всё настойчивее шептал: "Иди к нему. Пока есть время. Пока вы оба здесь." Она снова обернулась на эльфа, который стал ей так дорог за время их путешествия. Он собрал лук, уложил стрелы, и теперь просто сидел, глядя на звёзды, мерцающие между разрывами туч. В его позе было что-то бесконечно одинокое, как будто даже среди людей, готовящихся к битве, он оставался сам по себе. — Наш путь ведёт во тьму, Арагорн, — наконец произнесла она, отводя взгляд от Леголаса. — Какая может быть надежда, когда всё, что мы видим впереди — война и смерть? Её голос был тихим, почти смиренным, но в нём звучал вопрос, который задавали себе, наверное, все в этом лагере: стоит ли открывать сердце, когда завтра может не настать? — Мир и вправду полон опасностей, — мягко сказал Арагорн, и его глаза, глядящие в огонь, казалось, видели сквозь пламя, сквозь ночь, сквозь все преграды, — и в нём много тёмного, но много и прекрасного. Нет такого места, где любовь не была бы омрачена горем, но не становится ли она от этого только сильнее? Гимли затих, прислушиваясь к их разговору. Его лицо стало серьёзным, борода неподвижной, как будто он внезапно превратился в одну из тех каменных статуй, что украшали залы его народа. — Я прожил меньше вас обоих, — сказал он неожиданно, и в его грубоватом голосе прозвучала непривычная мягкость, — но даже я знаю, что жизнь слишком коротка для сожалений о несказанных словах. Гияра смотрела на них обоих — на человека, который любил и ждал вопреки всем преградам, и на гнома, чьё сердце было таким же твёрдым и верным, как камень его родных гор. Их лица в свете костра казались одновременно и знакомыми, и странно новыми, как будто она видела их впервые. — Вы правы, — сказала она наконец, поднимаясь. Она передала кружку Гимли, который принял её с понимающим кивком. Арагорн просто смотрел на неё, его глаза были спокойны, в них читалась поддержка и что-то ещё — может быть, воспоминание о собственных нерешительных шагах к любви. — Не упусти своего звёздного света, — произнёс он так тихо, что она скорее угадала, чем услышала его слова. Гияра глубоко вдохнула ночной воздух, наполненный запахами костра, травы и приближающейся росы. Её сердце билось быстрее, чем обычно, но в этом биении была не тревога, а решимость. Она направилась к Леголасу, её шаги были легкими на примятой траве. Гияра остановилась на миг, просто глядя. В этом молчаливом движении, в точности его пальцев, в спокойствии, которым он будто окутывал пространство вокруг, было нечто умиротворяющее. Но она видела — он, как и все, чувствовал приближение шторма. Просто умел прятать это лучше других. — Тетива не ослабла? — спросила она мягко, подходя ближе. Леголас поднял взгляд и тут же чуть улыбнулся. Легко, как будто она вернула его из глубины тревожных мыслей. — Пока держится. Эльфийская работа долговечна, — ответил он. — Но даже лучшая тетива однажды треснет, если слишком долго держать её натянутой. Он говорил не только о луке, и она это поняла. — В нас самих тоже есть предел, — сказала она, поднимая взгляд к небу. — Только не все хотят в этом признаться. — Звёзды сегодня яркие, — сказал он, откидываясь и опираясь на свои руки. — Даже сквозь тучи они пытаются пробиться, чтобы дать нам свет. Его голос был мягким, мелодичным, как песня ручья в лесной тишине. Гияра смотрела на его профиль, чётко вырисовывающийся на фоне ночного неба, и чувствовала, как слова, которые она готовила, исчезают, оставляя только чистое, незамутнённое чувство. Она опустилась рядом с ним на траву, чувствуя её прохладную мягкость сквозь ткань одежды. Они сидели так близко, что она ощущала тепло его тела, слышала его ровное дыхание, видела, как лунный свет играет на его волосах. — О чём ты думаешь? — спросила она, глядя не на звёзды, а на него. Леголас помолчал, словно собирая мысли, разбросанные по небосводу. — О времени, — ответил он наконец. — О том, как по-разному оно течёт для разных существ. Для звёзд наши жизни — лишь мгновения. Для мотылька, живущего один день, мы кажемся вечными. — Время — странная вещь, — сказала она тихо. — Иногда один миг содержит в себе вечность, а иногда годы проходят незаметно, не оставляя следа. Леголас посмотрел на неё, и в его взгляде было понимание, которое не требовало слов. Она осторожно протянула руку и коснулась его ладони, лежащей на траве. Это прикосновение было легким, как падение пера, но оно содержало в себе всё, что она не могла выразить словами. Леголас не отстранился. Вместо этого он медленно перевернул руку ладонью вверх, принимая её прикосновение, переплетая их пальцы. Его кожа была тёплой, живой под её пальцами, и в этом простом жесте было больше близости, чем во многих словах. У костра Арагорн и Гимли молча наблюдали за ними, их лица были серьёзны, но спокойны. В глазах Арагорна мелькнула тень улыбки — не весёлой, но полной глубокого удовлетворения, как будто он увидел, что что-то встало на своё место в этом мире, полном хаоса и неопределённости. — Ну вот, — проворчал Гимли, но в его голосе не было недовольства, только странная смесь смущения и радости, — теперь у нас ещё одна забота — присматривать за этими двумя. Арагорн тихо рассмеялся, выпуская кольцо дыма, которое поднялось к ночному небу и растворилось среди звёзд. — Не думаю, что им нужна наша забота, друг мой, — сказал он. — Некоторые вещи находят свой путь даже во тьме. Гияра посмотрела на небо. Луна скрылась за тенью, ветер усилился. Ночь, казалось, становилась тяжелее. Несколько мгновений они просто сидели в тишине, слушая отдалённый звон оружия, топот шагов, редкие голоса. Всё вокруг напоминало — завтра они войдут в легенду. Или канут в небытие. И всё же, где-то внутри, она чувствовала: несмотря на мрак, они ещё не проиграли. — Мы ещё здесь, — прошептала она. — Я хочу подарить тебе кое-что, — Леголас подхватил лук и поднялся с земли, открывая вход в свой шатер. Гияра легко поднялась следом и, пригнув голову, вошла. Внутри было тихо. Пахло травами и лесом — запах, который всегда сопровождал эльфа, словно частица его родного Лихолесья следовала за ним повсюду. Свет маленькой лампы отбрасывал мягкие тени на стены шатра, создавая ощущение уединения и покоя посреди военного лагеря. Леголас опустил полог за её спиной, отсекая шум и суету внешнего мира. На мгновение они остались наедине со звуком своего дыхания и с той невысказанной нежностью, которая давно жила между ними. — Закрой глаза, — попросил он тихо, и в его голосе скользнула едва уловимая нотка волнения. Гияра повиновалась, ощущая, как её сердце ускоряет свой бег. Она слышала его легкие шаги, шорох ткани, а затем — его голос рядом: — Теперь можешь открыть. В его руках был букет, в котором кроме душистых цветов ярко мерцали крошечные светлячки, похожие на упавшие звезды. Они придавали цветам волшебное сияние, словно внутри каждого лепестка горел собственный маленький огонек. Гияра смотрела на этот светящийся букет с лёгким изумлением, словно в ладонях Леголаса возникло что-то, о чём она давно мечтала, но боялась попросить у мира. Словно частичка лета, заблудившаяся в холодной весенней ночи. Словно память о мире, каким он был до войны. — Ты собрал это… — прошептала она, пальцами осторожно касаясь одного из цветков, не смея нарушить волшебство. Светлячки дрогнули, будто отозвались на её прикосновение, и продолжили свой тихий танец среди лепестков. — Сегодняшняя ночь, возможно, последняя перед бурей, — ответил Леголас. — Мне захотелось, чтобы в ней было хоть немного красоты. Для тебя. Он смотрел на неё серьёзно, и в его взгляде не было ни тени игривости, только нежность и тихая сила чувств, которые он больше не прятал. Он протянул букет ей, и Гияра приняла его, прижав к груди. — Спасибо, — сказала она, с трудом справляясь с нахлынувшими эмоциями. — Я… не знаю, что сказать. Это… — Просто останься со мной. Этой ночью, — перебил он мягко. — Ничего не нужно говорить. Она посмотрела на него. Тепло от его слов проникло куда-то глубоко, согревая то, что давно замирало под грузом тревог и усталости. Гияра кивнула. — Я останусь. Она вдохнула сладкий аромат цветов, и на мгновение ей показалось, что она снова в Лориэне, под золотыми меллирнами, где время течет иначе, а печали смягчаются волшебством древней земли. — У меня есть ещё кое-что для тебя, — сказал Леголас, протягивая ей завернутый в мягкую ткань предмет. Гияра бережно отложила букет и развернула ткань. Внутри лежала серебряная флейта, тонкая работа, на её поверхности были выгравированы переплетающиеся листья и звезды. Инструмент светился мягким светом, как все предметы, созданные эльфийскими мастерами. — Леголас... — она подняла глаза, полные изумления. — Она прекрасна. — Я нашел её у торговца в Эдорасе, — объяснил он, его голос звучал мягко, почти интимно. — Он сказал, что это работа эльфов Серебряной Гавани.  Гияра провела пальцами по холодному серебру, ощущая под подушечками тонкую гравировку. — В детстве отец учил меня играть на похожей флейте, — сказала она, и в её голосе прозвучала нотка светлой грусти.  Леголас налил в две кружки ароматный травяной чай, который заварил ещё до её прихода. Аромат мяты и каких-то горных трав наполнил шатер, смешиваясь с запахом цветов. — Сыграешь для меня? — спросил он, протягивая ей кружку и садясь на походное ложе. Гияра приняла кружку, сделала глоток тёплого напитка и кивнула. Она поднесла флейту к губам, на мгновение замерла, закрыв глаза, словно вспоминая что-то давно забытое, а затем первая нота, чистая и звенящая, как родниковая вода, наполнила тишину шатра. Мелодия полилась из-под её пальцев — простая и нежная, как колыбельная. В ней слышался шёпот листьев Лотлориэна, журчание Серебрянки, далёкий отзвук эльфийских голосов, поющих в сумерках под звёздами. Леголас сидел, не шевелясь, завороженный не столько музыкой, сколько той, кто её создавал. Его взгляд следил за каждым движением её пальцев, за тем, как свет от лампы золотил её кожу, как мягко ложились тени на изгиб её шеи. Он боялся моргнуть и потерять этот миг — хрупкий, как лепесток в утренней росе. Гияра стояла прямо, с закрытыми глазами, и в её лице было что-то неуловимо юное — воспоминание о безмятежности, которую отняла война. Флейта светилась в её руках бледным серебром, отражая тусклый свет свечи. Когда мелодия перешла в новую вариацию, ещё более тихую и проникновенную, Леголас поднялся и встал позади неё. Глаза его вспыхнули внутренним огнём, когда он осторожно коснулся её косы, начиная медленно расплетать тугое плетение. Волосы струились сквозь его пальцы, словно жидкое золото — мягкие, шелковистые, пахнущие травами и ветром. Гияра дрожала под его прикосновениями, но продолжала играть, мелодия стала немного неровной, словно отражая учащённое биение её сердца. Она играла для него, только для него, вплетая в музыку те чувства, которые хранила в сердце. Леголас коснулся прохладными пальцами её щеки, легко, почти неощутимо, но от этого прикосновения по коже Гияры пробежала волна жара, и флейта замолчала на полуноте. Она подняла к нему глаза, в которых отражался свет лампы и что-то ещё — более глубокое, более живое. В его взгляде она увидела то же пламя, которое разгоралось в ней с каждым мгновением. Не стихийный огонь, пожирающий всё на своём пути, а тот священный огонь, который эльфы хранят в своих сердцах тысячи лет — глубокий, чистый, вечный. Он наклонился к ней, и его дыхание коснулось её губ за мгновение до поцелуя. Его губы встретились с её — нежно, сладко, с трепетом. Время словно застыло в этой точке соприкосновения, в этом соединении дыхания и тепла. Дыхание Гияры сбилось, флейта выскользнула из её пальцев и беззвучно упала на мягкий ковёр. Её руки поднялись к его лицу, пальцы скользнули по высоким скулам, коснулись тонких косичек у висков, линии челюсти. Она изучала его так, как хотела давно — не украдкой, не мимолётным взглядом, а открыто, без страха и сомнений. Поцелуй углубился, став более настойчивым, но сохраняя ту же нежность. Его руки скользнули по её плечам, притягивая ближе, словно боясь, что она исчезнет, растворится, как сон на рассвете. Когда они наконец отстранились друг от друга, их дыхание смешалось в воздухе, и Гияра увидела в его глазах всю глубину звёздного неба. — Я бы просил тебя бежать со мной... — тихо сказал Леголас, его голос был немного хриплым. Гияра улыбнулась, и в этой улыбке была вся нежность, которую она так долго хранила в сердце. Леголас провёл пальцами по её волосам, зарываясь в золотистые пряди, и на его лице отразилось благоговение, словно он касался чего-то невероятно драгоценного. — После стольких веков жизни я не думал, что смогу ощутить это, — тихо сказал он. — Словно каждый цвет стал ярче, каждый звук чище, каждый вдох полнее. — Это то, что люди называют любовью? — спросила Гияра, хотя уже знала ответ. — Это то, что эльфы зовут «индилис», — ответил Леголас. — Пробуждение сердца. Когда твоя душа узнаёт родственную душу и стремится к ней через все преграды. В его словах Гияра услышала эхо древних эльфийских легенд о любви, которая длится дольше жизни звёзд. О соединении душ, которое не прерывается даже смертью. — Завтра может не быть, — прошептала она, и в её голосе прозвучала тревога. — Мы идем навстречу тьме, навстречу битве, которая может стать последней для всех нас. Леголас взял её лицо в свои ладони, заставляя смотреть ему в глаза. — Тогда пусть сегодня будет вечностью, — прошептал он. Его голос дрожал не от страха, а от силы чувств, которые захлестнули, как шторм. Он смотрел в её глаза, будто в последний раз, но держал так, будто никогда не отпустит. В них отражалась вся бесконечность, что вместило время их судеб: долгие годы одиночества, скитаний, битв… И в этом миге — неожиданная, выстраданная нежность, глубокая, как самые древние воды Лориэна. Гияра чуть приподнялась на носки, положила руки на его грудь, ощутив, как под кожаной бронёй бьётся его сердце. Одно движение — и её губы нашли его. Поцелуй был не робким и не страстным — он был полным. Словно за всю жизнь они хранили его в себе, как нечто слишком драгоценное, чтобы растрачивать раньше. Их дыхание смешалось. Вкус прощания, нежности, боли и света. Мгновение, которое стало вечностью — той самой, о которой он говорил. Когда они отстранились, в её глазах стояли слёзы, но она не позволила им упасть. — Я не побегу, — тихо сказала она. — Даже ради тебя. Я не могу. — Я не стану просить, — Леголас наклонился, коснулся её лба. Гияра кивнула, чувствуя, как её сердце наполняется тем самым светом, о котором он говорил. Свет, который не могли затмить ни тучи над Мордором, ни угроза грядущей битвы, ни страх перед будущим. Она снова потянулась к нему, и их губы встретились в новом поцелуе — на этот раз более глубоком, более страстном, словно они пытались выразить в этом единении всё то, что не могли сказать словами. Под её ногами будто разверзлась бездна, и только он мог удержать её над ней. И она цеплялась за его плечи, как за якорь, желая лишь одного — чтобы он целовал, касался… иначе она падёт. Его руки — нежные и сильные — скользнули по её спине, расстёгивая пряжки её кожаного доспеха. Он делал это медленно, почти благоговейно, будто освобождал не тело, а душу, что так долго скрывалась за бронёй. Кожаный нагрудник мягко упал на ковёр, приглушив звук падения. Гияра задохнулась, когда его губы, горячие и настойчивые, коснулись маленького шрама на её плече — следа битвы, которую они выиграли, но не забыли. Она выгнулась, подставляясь под ласки — под губы, что будто заучивали её кожу наизусть, и под руки, что скользили по изгибам её тела, то лаская, то удерживая. Он не спешил. Каждый его жест был полон чувства — как будто он не просто касался её, а молился, как к живому свету в темноте этого мира. Она дрожала в его объятиях, не от холода — от силы, что нарастала в ней. Поцелуи Леголаса опускались всё ниже, вдоль линии ключиц, груди, живота, и в каждом из них была нежность и страсть, сдержанная веками. Её дыхание участилось, пальцы сжимали ткань его рубахи, а потом — кожу под нею. Она не думала, не колебалась. Была только эта ночь, этот шатёр, этот эльф, которого она любила. Он поднял взгляд, и их глаза встретились — глаза, полные желания, и боли, и любви. Всё смешалось в них. Она провела рукой по его серебристым волосам, обвивая их вокруг пальцев, и притянула его ближе. — Моя жизнь принадлежит тебе.. — прошептала она. — как и мое сердце. Он ответил не словами — телом. Коснулся губами тонкой линии шрама на её боку, осторожно скользнул горячим языком по отметине на бедре, и губы его словно впитывали в себя каждый отзвук боли, что она пережила когда-то. Эти шрамы не уродовали её, а лишь придавали особое величие её хрупкой красоте. Она была прекрасна, как будто тысячи звёзд рассыпались по её коже и теперь сияли слабым перламутровым светом. Когда её пальцы, дрожа от желания, коснулись его, он содрогнулся так, словно лёгкий ветерок прошёлся по его нервам. А она ощутила, как внутри вверх по позвоночнику поднимается тихий стон, готовый вырваться наружу. Он чуть приподнял её за талию, и она, принимая это движение, с готовностью опустилась на мягкий, словно густая трава, ковёр. Тепло его рук, прижимавших её к себе, будто окутывало всё её существо. Трепет, охватывающий её в эти секунды, сменялся жгучим пламенем, разливавшимся внизу живота. Как молния, это пламя скользило по жилам, заставляя сердце биться быстрее, а губы искать его губы в неутолимой жажде. — Если у нас будет вечность.. — прошептал он, касаясь губами ее уха. От его дыхания по телу Гияры прошелся рой мурашек. Как нежен он был. — я хочу провести ее с тобой.  Когда их взгляды встретились, в них, подобно разлившейся реке, смешались страсть, боль и любовь. Он посмотрел на неё так, будто в мире существовала лишь она — единственная, неповторимая, наконец обретённая. Она проникла пальцами в его серебристые волосы, и их губы вновь сомкнулись в поцелуе, пропахшем любовью и слабой горечью утрат. Но в этот момент они оставили за порогом всё: мысли о войне, тревоги лагеря, холодную обречённость ночи. Грудь Гияры быстро вздымалась от желания, волнения и переполняющей ее любви. Коленки слегка дрожали, но это был Леголас. Ее эльф, ее любимый эльф, ее принц из далекого Лихолесья. Гияра любила его так, что сердце в груди щемило меж ребер, а вены наливались раскаленным железом. Ей хотелось всего Леголаса, с головы до пят, хотелось слиться с ним воедино и никогда, никогда больше не покидать друг друга. Она провела ладонями по его телу, изучая каждую линию, каждый изгиб. Звуки поцелуев, тихих вздохов и трепет крыльев светлячков наполнили шатер. — Я не боюсь смерти, — шептала она, задыхаясь от его поцелуев. — Боюсь потерять тебя.. Он отвечал на каждый ее шепот движением своего тела, горячей пульсацией, сливающейся с её дыханием. Сцеловывал её слезы. Их ритм становился всё более упругим и завораживающим, унося их прочь от всяких забот. Словно два пламени, слившихся в один бушующий факел, они горели напролёт ледяной ночи, освещая друг для друга новый мир — мир, в котором они наконец-то были одним целым.  Гияра приникла к нему всем телом, чувствуя, как волны желания перекатываются внутри, сливаясь с его размеренными движениями. Медленное, почти гипнотическое покачивание связывало их в единый ритм, похожий на биение общего сердца. Тёплые ладони Леголаса скользили по изгибу её спины, обжигали кожу и мягко направляли её движения. Ощущение близости усиливалось каждым новым толчком: всё вокруг исчезало, становилось лишним и незначительным. Только он и она, сжатые в этом тесном, прекрасном пространстве, где не существовало страхов, а только чувственность, отдававшаяся в каждом касании. Её руки, охваченные страстью, сжимали его плечи, и от этого легкого давления в нём вспыхивало ещё больше огня. В полутёмном мерцании света глаза Гияры ловили чёткие черты его лица: напряжённые скулы, приоткрытые от прерывистого дыхания губы и серо-голубые глаза, полные пульсирующего желания. Она провела кончиками пальцев по его шее, задержалась на ключицах, затем скользнула вниз — по рельефу мышц, которые двигались в такт их единому ритму. Вдруг он наклонился, и мягкие серебристые пряди коснулись её плеча. Его поцелуи, жадные и настойчивые, вызывали в ней дрожь, которую уже невозможно было сдерживать. И каждый вдох, каждый выдох становились для них обоих дополнением к этому диалогу тел. Всё, что было между ними раньше — страхи, сражения, путь сквозь холод ночи — растворялось в тёплом сумраке. Их объятия говорили больше, чем могли бы сказать слова, и казалось, в это мгновение они действительно принадлежали не миру битв и потерь, а друг другу, без остатка, без оглядок. Их дыхание слилось, движения стали ритмичными, унося их всё дальше от лагеря, войны, мира… и ближе — друг к другу. Они были единым существом, пульсом в темноте, огнём на фоне ледяной тьмы. А когда всё стихло, и только сердца стучали в унисон, Леголас укрыл её своим плащом и притянул ближе. Её голова покоилась у него на груди, а его пальцы всё ещё скользили по её плечу — теперь медленно, лениво, как дыхание после шторма. — Когда ты рядом, я верю в свет. Даже если вокруг темнота, — тихо, дрожащим голосом прошептал Леголас. Гияра провела ладонью по его ладони и переплела пальцы в замок. — Даже если все исчезнет — я найду тебя, — хрипло продолжил он. — Всегда. Гияра улыбнулась уголком губ, оглаживая костяшки его рук большим пальцем. Она смотрела на дрожащих светлячков, свет которых отражался в ее глазах, и слушала размеренное сердцебиение под ухом, которое подстраивалось под ритм ее собственного сердца.  — Это не конец, — прошептала она, почти на грани сна. — Нет, — отозвался он, — это только начало. За стенами шатра мир готовился к войне. Ветер приносил запах дыма и предчувствие крови. Но здесь, в этом маленьком пространстве, отгороженном от всего внешнего, был только свет — в мерцании светлячков, в серебряном блеске флейты, в глазах двух эльфов, нашедших друг друга на пороге конца времен.