Глава 29. Там, где надежда умирает и рождается вновь. Там, на Пеленнорских полях.

Они шли по Пути Мертвых в полной тьме — густой, вязкой, как древняя пыль, оседающая на коже и в мыслях. Небо осталось далеко за их спинами, здесь не было ни звезд, ни луны, ни даже малейшего намека на свет. Под ногами что-то хрустело — то ли мелкие камни, то ли давно истлевшие кости. Гимли фыркал, бормотал себе под нос ругательства и цеплялся за стены, будто боялся провалиться сквозь землю. Арагорн шел впереди уверенно, словно ночь была его родной стихией, и не оборачивался ни разу. Он знал, что за ним следуют. Леголас ступал бесшумно, будто был тенью среди теней. Его светлые волосы едва различались в темноте, но глаза — те были широко открыты, и в их глубине отражалось нечто большее, чем страх. Он не говорил почти ничего с тех пор, как они вошли в эту безмолвную тропу. Он слушал. Прислушивался — не к мертвым, нет, — а к сердцу. К чему-то далекому.  И вдруг он остановился. Резко, будто кто-то схватил его за грудь. Гимли, не заметив этого, почти налетел на него. — Что с тобой, эльф? Испугался темноты? Леголас медленно повернулся. Его лицо было как высеченное из мрамора, но в глазах — тревога, внезапная, жгучая. Он заставил себя моргнуть, сбрасывая наваждение, как сбрасывают морок, и ответил гному холодно, с колкостью, которую тот давно знал. — Тьма, как и высота, пугает лишь тех, чья душа приземиста. Гимли буркнул что-то в бороду, но отстал, оставив эльфа в покое. А Леголас снова шагнул вперёд, однако сердце его больше не было спокойным. Оно сжималось при каждой мысли о ней. О ней, кто осталась позади. О той, чьё имя он не произнёс вслух ни разу с тех пор, как они расстались.  Он не знал, откуда пришло это чувство — это внезапное, как удар, предчувствие беды. Но он чувствовал её боль. Её одиночество. Возможно, это была всего лишь тень, игра разума, ловушка этого мрачного пути. А может… нечто большее. Он вспомнил, как она смотрела ему вслед. Как не сказала ни слова — но он всё понял, даже в её молчании. Они пообещали встретиться вновь — у Белых Стен. Это было больше, чем клятва. Это была надежда. И теперь она казалась такой хрупкой, как тонкий луч света в сердце горы. Гимли споткнулся о выступивший из земли камень и с глухим ругательством качнулся вперёд, уже готовый поцеловать эту древнюю пыльную тропу лбом, но чья-то рука стремительно подхватила его за плечо и удержала. — Что, гном, тебя так и манит земля? — прошептал Леголас с усмешкой, в которой сквозила ирония, но и явное облегчение.  — Ни черта не видно в этой кромешной яме, — буркнул Гимли, отряхивая руку. — Хоть бы один факел зажгли… Арагорн с ума сходит, если думает, что это нормально — идти по следам мертвецов, как слепые мыши. — Я бы сказал — как кроты, — сказал Леголас, но уже отворачивался, бросив последний взгляд вглубь темноты, словно что-то всё ещё звало его назад, прочь отсюда. Эльф ускорил шаг и беззвучно нагнал Арагорна, чьи шаги, несмотря на темноту, оставались уверенными. Он шел, словно знал этот путь с рождения, будто сама судьба вела его вперед. Эльф шагал рядом, но взгляд его был рассеян — не здесь, не в этих стенах, полных мертвого дыхания веков. — Ты неспокоен, — сказал Арагорн негромко, когда они пошли рядом. — Что-то тревожит тебя? Леголас не ответил сразу. Он смотрел вперёд, в бесконечный черный туннель, и будто видел не стены из камня, а серебряный свет, струящийся сквозь листву… флейту в её руках, её глаза, наполненные прощанием. Арагорн краем глаза заметил его тревогу.  — Мы успеем, Леголас. Вовремя, — в полумраке туннеля его голос прозвучал мягко, но с уверенностью. Леголас чуть обернулся к нему, словно хотел что-то сказать, но замолчал. Он не мог высказать вслух, что терзало его. Образ Гияры вновь всплыл в сознании — её глаза, её руки, тёплая мелодия, которую она играла на флейте в последний вечер перед расставанием. Он не знал, что стало с ней. Только ощущал где-то внутри себя тревогу, как будто ниточка между ними натянулась до предела и вот-вот могла оборваться. — Не всё в наших силах, Арагорн, — тихо проговорил он наконец, — но есть вещи, которые слишком дороги, чтобы терять их без боя. Арагорн кивнул, шаги их глухо отдавались под сводами. — Мы успеем, — произнёс он твёрдо, глядя вперёд. — Клятва дана, и путь открыт. Мы придём к ней. И к тем, кто ждёт. Во имя тех, кто ещё держится Леголас не ответил. Но его шаг стал твёрже, и в глазах снова вспыхнул свет, — не просто отражение факела в руке Арагорна, а отблеск памяти, любви и несломленного сердца. Он сжал пальцы на древке лука, будто напоминая себе, кто он, кем стал — и ради кого идёт этим путём. Слова Арагорна не развеяли мрака в груди, но дали ему опору — не в надежде, но в действии. Воин не может позволить себе упасть духом, пока битва не окончена. А сердце… оно подождёт. — Она сильная, — наконец сказал он. — Даже сильнее, чем я когда-то думал. Но сейчас, когда мрак надвигается со всех сторон… я чувствую: если с ней что-то случилось — я это узнаю. Как узнаёт лес, когда срубают его самое древнее дерево. Арагорн взглянул на него, и его лицо на миг смягчилось. — Ты слишком многое носишь в себе, друг мой. Но запомни: Гияра — дитя света, её не так просто сломить. Я видел, как она сражается. Видел, как она смотрит на тебя. Так смотрит лишь тот, кто любит — и ждёт. На мгновение в глазах Леголаса мелькнула улыбка. Тонкая, будто солнечный луч в рассветной листве. — Если она ждёт, — сказал он, — я найду путь сквозь любые тени. Сзади послышался глухой топот — Гимли догонял их, ворча: — Я бы предпочёл любые тени, кроме тех, что шепчут мне за спиной! У меня мурашки даже под кольчугой! Сколько ещё идти в этой треклятой норе? — Потерпи, друг, — отозвался Арагорн, не сбавляя шага. — Свет уже близко. И призраки тоже. А в глубине Путей Мёртвых воздух стал гуще. Шёпот становился всё отчётливей. И даже камни начинали дрожать — будто вспоминая старую клятву. Гимли поравнялся с ними, недовольно оглядываясь по сторонам, словно ожидая, что из камня вырастут руки. — Я бы сказал, — буркнул он, — что ни один здравомыслящий гном не сунулся бы сюда без крайней нужды.  Леголас усмехнулся. — С тобой, Гимли, даже Путь Мёртвых превращается в непрерывное ворчание. Это, пожалуй, хуже, чем мрак. Гимли фыркнул. — Ворчание — это инстинкт самосохранения. У тебя, эльф, его просто нет. А у меня он работает за троих! Арагорн, не оборачиваясь, сказал спокойно: — Будьте тише. Здесь слушают. Леголас замер. Ветер в коридоре стих. Было так тихо, что каждый шаг отзывался гулким эхом. Словно действительно кто-то — или нечто — стояло совсем рядом, невидимое, безмолвное… но живое в своей древней злобе. Гимли сжал топор крепче, костяшки побелели. Каждый шаг давался ему с трудом — под ногами что-то хрустело, и он боялся представить, что именно. Холодный пот выступил на лбу, но гордость не позволяла показать страх перед эльфом. — Что там? Что видишь? — хрипло спросил он, заметив, как Леголас всматривается в клубящуюся впереди темноту. Эльф замер, его обычно безмятежное лицо напряглось. В сером свете факелов его глаза казались почти серебряными. — Очертания людей и коней, — тихо произнес он. — Где? — Гимли судорожно огляделся по сторонам, но видел лишь каменные своды и пляшущие тени. — Бледные стяги как клочья облаков. Копья торчат как зимние заросли сквозь пелену тумана. — Голос Леголаса стал еще тише, почти шепотом. — Мёртвые идут. Их созвали. — Мёртвые? Созвали? — Гимли попятился. — Так и знал. Хорошо, очень хоро.. Леголас! Арагорн остановился, не оборачиваясь. Его силуэт застыл в тусклом полумраке, словно высеченный из камня. — Не смотрите под ноги, — раздался его голос, глухо отозвавшийся под сводами. Гимли резко поднял голову, стараясь не думать о том, что с хрустом ломалось под сапогами. Он боялся признаться даже самому себе — не то что этому остроухому — насколько ему не по себе. Страх стягивал грудь, как тугой ремень, и каждый шаг казался тяжелее предыдущего. Воздух стал еще холоднее. Дыхание превращалось в клубы белого пара, быстро таявшего в сыром воздухе. Где-то впереди, в сердце туннеля, раздался звук — не шёпот и не стон, но нечто между. Звук древний, переполненный тоской и горем, которому не было конца. — Они чувствуют нас, — прошептал Леголас, и его рука медленно легла на тетиву. Из темноты начал стелиться зеленоватый туман. Он поднимался с пола, как живая ткань, и обвивал ноги, охватывал лодыжки, поднимался выше. Из него вытягивались полупрозрачные руки — худые, скрюченные, как сучья мертвых деревьев. Эти руки касались их плеч, скользили по ногам, будто пробуя на ощупь живую плоть. Гимли застыл, когда одна такая кисть приблизилась к его лицу. Пальцы были длинными, изогнутыми, ногти — черные, словно обугленные. Он не позволил ей коснуться его: зажмурился, размахивал руками, дул изо всех сил, надеясь разогнать эту призрачную дрянь. Но рука лишь дрожала в воздухе, как дым, не рассыпаясь и не отступая. — Не смотрите под ноги, — снова повторил Арагорн, и в этот миг Гимли сделал шаг вперёд… и что-то хрустнуло под его сапогом с отвратительным, сухим звуком, будто ломались старые ветки. Гном вздрогнул всем телом. Он изо всех сил старался не глядеть вниз, не думать о том, что это могло быть. Но, словно подчиняясь зову ужаса, всё же скосил глаза. Черепа. Сотни, тысячи черепов покрывали землю, как булыжники на древней мостовой. Они лежали в беспорядке, безмолвные свидетели гибели, давно случившейся — или никогда не завершившейся. Пустые глазницы смотрели ввысь, челюсти были раскрыты в беззвучном крике, в застывшем ужасе. Призрачный туман струился меж ними, просачиваясь сквозь трещины в кости, словно вбирая в себя то, что осталось от душ. Гимли инстинктивно отшатнулся, но путь назад был столь же жуток, как и вперёд. Они вышли из узкого, душного коридора в громадную пещеру. Воздух здесь был тяжелым, влажным, пропитанным древней тишиной. Позади осталась зияющая пропасть — бездонная и чернильно-чёрная, как сама смерть. Впереди же, высеченная из твёрдой скалы, поднималась лестница. Её ступени, неровные и истёртые веками, терялись в густой тьме под сводом пещеры. Над головой — ни звёзд, ни луны. Лишь камень и мрак, и древняя дрожь в стенах. С каждым шагом эхом отдавался звук их движений — будто кто-то невидимый следил за ними сверху. — Кто вторгся в мои владения? — голос прогремел, как гром в подземелье. Из тумана материализовался Король Мертвых. Его доспехи были изъедены временем, корона покосилась на черепе, а из глазниц сочился зеленоватый свет. У Гимли челюсть чуть не отвисла до пола, но он крепко сжал рукоять топора, не показывая страха. — Тот, кому ты будешь служить, — отозвался Арагорн. Он был тверд, как скала. Несокрушимый. — Мёртвые никогда не пропускают живых. — Ты меня пропустишь. Арагорн сделал шаг вперёд, и даже мрак отступил на миг — не от света, но от силы в его голосе и воли. Смех эхом прокатился по сводам. Тишина, густая и давящая, повисла над лестницей, словно сама гора затаила дыхание. Призрачный король не двигался, но воздух вокруг задрожал. Из тени начали медленно проступать другие фигуры — сотни, тысячи воинов, бледных и полупрозрачных, как воспоминания о павших. Их доспехи светились тусклым зеленым светом, копья и мечи дрожали в костлявых руках. — Путь закрыт. Этот путь проложен мёртвыми. И мёртвые хранят его. Голос прокатился эхом, будто сама скала говорила через зубы кости. Из мрака они выступили — бледные, полупрозрачные, словно сотканные из старого дыма и печали. Мёртвые сомкнули кольцо, беззвучное и неотвратимое. Холод ударил, как волна — густой, липкий, неестественный. Дыхание вырывалось белыми сгустками пара, мгновенно превращаясь в лёд на губах. Гимли, сжав топор, стоял как скала, но пальцы его слегка дрожали. Он не сводил взгляда с ближайшего призрака, челюсти стиснуты до боли. — Что ж, — пробормотал он, — если это не ловушка, то очень уж на неё похоже… — Путь закрыт. Тебе придётся умереть. Слова раздались со всех сторон, словно сыпались с потолка, будто ветер шептал их прямо в уши. Леголас молча натянул тетиву и пустил стрелу. Она со свистом пронеслась через лоб Короля Мёртвых, не встретив ни малейшего сопротивления, — как сквозь плотный туман — и исчезла в глубине пещеры. — Я призываю вас исполнить клятву! — Никто, кроме короля Гондора, не может повелевать мной! Арагорн шагнул вперёд и выхватил Нарсил. Клинок вспыхнул, серебряный, как лунный свет, в тусклом сумраке пещеры. На миг тьма отпрянула, будто узнала меч. — Клинок был сломан! — Его перековали, — отчеканил Арагорн и поднял оружие к самому горлу призрачного короля. — Бейтесь за нас и восстановите честь. Что скажете?  — А, не теряй времени, Арагорн, — буркнул Гимли. — У них не было чести при жизни, нету и после смерти. — Я — наследник Исильдура! — голос Арагорна звучал, как раскат грозы. — Идите со мной в бой, и я сочту ваши клятвы исполненными. Что скажете? Король Мёртвых хрипло рассмеялся — звук был похож на шорох костей, катящихся по камню. Армия теней начала растворяться в воздухе, как пепел в ветре. Холод отступал, но напряжение — нет. — Даю слово! — крикнул Арагорн, делая шаг вперёд. — Бейтесь — и я освобожу вас от этой мёртвой жизни! Отвечайте! — Стойте, предатели! — разразился Гимли, бросаясь вперёд, не в силах сдержать себя. Гора содрогнулась, как живое существо, испустив последнее дыхание. Где-то в глубине раздался глухой гул — словно сердце скалы треснуло. С потолка посыпался мелкий песок, за ним — тяжелые камни. Несколько черепов рухнули с высоты, разбившись у их ног на осколки, как фарфоровые чаши. Пещера разразилась стоном, похожим на рев умирающего гиганта. Каменные стены заходили ходуном, трещины разрастались, как черные молнии. — Уходим! Леголас! Бежим! — выкрикнул Арагорн. Сверху посыпалась лавина. Черепа срывались десятками, сотнями, катясь вниз с глухим грохотом, сбивая друг друга, разлетаясь прахом. Обломки костей и камней летели вниз в зияющую пропасть, поглощённые чёрной пастью бездны. Они рванулись к узкому коридору. В клубах пыли и тумана фигуры метались, как тени. Гимли, тяжело дыша, отчаянно барахтался на ногах, отставая с каждым шагом. Его сапоги соскальзывали по костлявому полу. Леголас обернулся, без слов подскочил к гному, схватил его за руку и, не сбавляя хода, втянул в проход, где уже исчезал силуэт Арагорна. Трое исчезли в спасительной темноте, а за их спинами гора продолжала рушиться — шумная, безжалостная, будто сама смерть запирала за ними дверь. Они выбежали из проклятого чрева горы, будто вырвались из пасти самой смерти. Солнце ударило в глаза, ослепляя после беспросветной тьмы, и Гимли инстинктивно зажмурился, захлебнувшись в первом глотке свежего воздуха. В лёгкие ворвался не затхлый запах гнили и праха, а живой ветер, напоённый солнцем и травой, — и от этого хотелось жить. Леголас, почти не сбавив хода, остановился первым. Его взгляд, острый как клинок, метнулся к далёкому горизонту. По глади Андуина скользили чёрные силуэты, точно тени ночи, пришедшие днём. Сердце эльфа сжалось. Он застыл, словно в его груди остановилась жизнь. Губы сами прошептали: — Нет… Он сжал древко лука так сильно, что костяшки пальцев побелели. Вены на руке вздулись, как натянутая тетива. Внизу по реке, над гладью воды, словно чёрные раны в теле земли, плыли корабли. Десятки. А может, и больше. По палубам кишели силуэты вражеских воинов — уроды из Умбара, наёмники, слуги тьмы. Черные флаги полоскались на ветру, как саваны над гробами. Леголас ощущал, как отчаяние поднимается в нём ледяной волной. Гияра. Она там… в городе. Он поклялся. Он обещал быть рядом. С подкреплением. С надеждой. А теперь… Теперь к белым стенам Минас Тирита шла не помощь... теперь вместо спасения к городу плыла смерть. — Минас Тирит… — выдохнул Арагорн. Он стоял, как скала, а потом медленно опустился на колени, точно подломился под невидимой тяжестью. Лицо его побледнело, взгляд угас. Он смотрел в сторону реки, где чёрные корабли плыли по глади воды, как похоронная процессия, несущая смерть. Молчание повисло над ними, гнетущее и страшное. Надежда, которая ещё недавно мерцала, угасла в глазах будущего короля. — Я подвёл их всех, — прошептал он. Голос дрожал, едва слышный среди шороха травы и далёкого шума ветра. — …Боромир был прав. Я не король. Я всего лишь странник, заведший всех в тупик. Он опустил голову, и плечи его дрогнули. Не от холода — от чего-то более страшного. Рухнули мечты, надежды, бремя наследия Исильдура. Леголас подошёл тихо, без слов. Он опустился рядом и положил ладонь на плечо Арагорна. Прикосновение было почти невесомым, но в нём чувствовалась сила — как луч света, что проникает сквозь трещину в скале. Он ничего не сказал. Не нужны были слова. Всё, что он чувствовал, было в этом молчании. Арагорн поник. Его голова склонилась, а волосы упали на лицо, скрывая сдерживаемые слёзы. Он был наследником великого рода, но сейчас — просто человек, раздавленный болью и виной. Гимли стоял чуть поодаль. Он не смотрел на них. Лицо его было мрачным, но глаза блестели. Он шумно сморкнулся в бороду и отвернулся, смахнув слезу большим пальцем. — Проклятые мертвецы… — пробормотал он сквозь зубы. — Предатели при жизни, предатели и после смерти. Ветер с реки доносил запах дыма и железа. Где-то там, за горизонтом, решалась судьба Средиземья. А они стояли здесь, беспомощные, сломленные. Черные паруса скрывались за поворотом реки, неся смерть к белым стенам. Тишина повисла между ними тяжелым саваном. Казалось, даже ветер стих, словно сама природа оплакивала их поражение. Но тут из скалы показался зеленоватый свет. Король Мертвых материализовался перед ними, его призрачная фигура колыхалась, как пламя свечи. Воздух вокруг него стал холоднее. Арагорн поднялся, встречая призрака. В его глазах еще блестели слезы, но что-то изменилось. Последняя надежда. Последний шанс. — Мы с тобой, — произнес Король Мертвых, и его голос прозвучал как эхо из забытых времен. За его спиной из скал начали проступать тысячи призрачных воинов. Их доспехи звенели беззвучно, знамена развевались на ветру, которого не было. Мертвая армия, наконец, готовая исполнить свой долг. Гимли повернулся, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Отчаяние медленно отступало, уступая место чему-то другому — решимости. — Ну наконец-то, — проворчал он, но в голосе его звучало облегчение. — А то я уж думал, нам придется плыть на этих кораблях в одиночку. Леголас выпрямился, его лицо просветлело. Надежда — такая хрупкая, почти неуловимая — снова зажглась в его сердце. Гияра. Он еще мог ее спасти. Мог сдержать обещание. Арагорн кивнул, вытирая последние слезы. Наследник Исильдура исчез — перед ними стоял король. Тот самый король, которого ждал Гондор. — Тогда в бой, — произнес он твердо, голос окреп. — За Гондор. За тех, кто верит в нас. Армия мертвых зашевелилась за спиной своего короля, готовая последовать за живыми в последний бой.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Наш дом уснул

Но мир не ждёт,

Зовёт дорога нас вперёд.

Покуда шлёт лучи звезда,

До грани ночи, а тогда -

Уйдёт туман, исчезнет тень,

Наступит новый светлый день...

Светлый день...

Великий Белый город, казалось, утопал в море черноты. Вокруг его стен кишела огромная армия — десятки тысяч орков и троллей. Огромные осадные башни и катапульты обстреливали стены, некогда считавшиеся неприступными. А над всем этим витали крылатые тени — назгулы на своих крылатых тварях, наводящие ужас даже издалека. Гияра сжала рукоять меча, её сердце колотилось от смеси страха и гнева. Прозвучал звук рога — глубокий, резонирующий, разносящийся по долине и горам. Рог Рохана, созывающий всадников, объявляющий о прибытии союзников. Гияра видела, как на стенах Минас Тирита защитники поднимали головы, вглядываясь в сторону Рохана. Надежда — вот что принес этот звук в город, осажденный бесчисленными врагами. Теоден выехал вперед, его белый конь встал на дыбы, словно бросая вызов самой тьме. Король поднял руку, останавливая войско на гребне холма. Внизу, перед ними, раскинулось Пеленнорское поле — обширная равнина перед стенами Минас Тирита, которая была покрыта темной массой орков. С высоты холма они казались муравьями, но Гияра знала, какой ужас они несли. Шеститысячная армия выстроилась в длинные ряды. Копья поднялись вверх, как лес металлических стеблей, шлемы и доспехи блестели в первых лучах восходящего солнца. Тени, которые ранее укрывали небо, начали рассеиваться, словно само провидение помогало Рохану в этот час. Гияра заняла позицию в центре строя, рядом с королевским знаменем. Её взгляд был прикован к Теодену, который поехал вдоль передних рядов, осматривая свое войско. Лицо короля под шлемом было суровым, но в глазах горел огонь решимости, который передавался каждому воину. Недалеко от Гияры, ближе к левому флангу, Эовин прижала Мерри к себе. Хоббит сидел перед ней в седле, его маленькая фигура почти терялась в складках её плаща. — Смелее, Мерри, — прошептала Эовин, и её голос был едва слышен из-под шлема. — Смелее ради друзей. Послышался голос короля, теперь уже отдающего приказы командирам. — Эомер! Веди свой эоред на левый фланг! — Левый фланг! — отозвался тот, поднимая руку. Эомер повернул своего жеребца, собираясь выполнить приказ. Проезжая мимо Гияры, он на мгновение задержал на ней взгляд — безмолвное прощание и пожелание удачи. Она кивнула ему, и этот простой жест заключал в себе всё, что они могли сказать друг другу в этот момент. — Гамлинг! Двинешься за королевским знаменем по центру, — продолжал Теоден, ведя своего коня вдоль переднего ряда. — Гримбольд! Поведешь своих направо, как только пройдете за стену. Вперед! И не страшитесь тьмы! Он остановился, обернувшись к войску. Его конь переступал с ноги на ногу, чувствуя напряжение момента. Теоден поднял меч, и солнце блеснуло на лезвии. — В бой! В бой всадники Рохана! — он проходился по рядам. Эовин машинально опустила голову, когда дядя проскакал рядом, боясь быть узнанной. — Копья вздымайте! Щиты крушите! День сечи! День славы! Вперед навстречу заре! Гияра вытащила Итилдур, сталь зазвенела, выходя из ножен. Вокруг неё тысячи воинов делали то же самое. Воздух наполнился звоном металла и возбуждённым ржанием коней. Она чувствовала, как древняя сила просыпается в её крови. — В бой! — Теоден поднял меч и пронесся по переднему ряду, касаясь мечом каждого копья, словно благословляя его. — В бой! В последний бой этого мира! На смерть! Войско отозвалось как единый организм, тысячи голосов слились в один оглушительный крик: — На смерть! Гияра глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух наполняет её легкие. Вокруг неё всадники взревели снова, громче и яростнее: — Смерть! Гияра кричала вместе со всеми, её голос смешивался с голосами рохиррим. Пульс участился, дыхание сбилось. Она предвкушала битву, не как жаждущий крови берсерк, но как воин, готовый защищать то, что считал правильным. И Итилдур в её руке отзывался на зов — древний меч, казалось, светился изнутри, предвкушая встречу с врагами. Адлер взбивал копытами почву, заражаясь боевым духом всадницы. — Вперед, Эорлинги! — голос Теодена взлетел над полем как клич вечности. Рог запел снова, на этот раз призывая к атаке. Его звук был глубоким и чистым, пробирающим до костей, дающим силы уставшим и надежду отчаявшимся. Шеститысячная конница двинулась с холма вниз, на поле битвы. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, превращаясь в неудержимую лавину стали и плоти. Земля задрожала под копытами тысяч коней, воздух наполнился их пыхтением и топотом. Гияра скакала в первых рядах, рядом с Эомером. Ветер свистел в ушах, конские копыта грохотали по земле, как гром. Она видела, как армия Мордора начала разворачиваться им навстречу, видела блеск доспехов, лица орков, искажённые гневом и страхом. Они двигались слишком медленно, слишком неорганизованно — привыкшие осаждать неподвижный город, они оказались не готовы к фронтальной атаке кавалерии. Расстояние между двумя армиями сокращалось с каждым ударом сердца. Гияра слышала, как Теоден продолжает кричать впереди, его голос был как сталь, звенящая о камень. — Смерть! А затем они врезались в ряды врага. Первый удар был оглушающим. Тяжёлые кони сметали орков, как тростник на ветру, копья пронзали тела, мечи рубили и крошили доспехи. Армия Мордора была захвачена врасплох этой яростной атакой, и первые её ряды были смяты, растоптаны, уничтожены. Гияра вонзила Итилдур в грудь огромного урук-хая, стоявшего прямо на её пути. Клинок прошел сквозь черную броню, как сквозь масло, и орк упал, даже не успев закричать. Адлер топтал упавших врагов, прокладывая путь среди хаоса и резни. Вокруг неё кипела битва. Эомер рубил врагов своим длинным мечом, каждый его удар находил цель. Его доспех уже был забрызган черной кровью орков. Гамлинг и его всадники прорвались глубоко в ряды противника, сея смерть и разрушение. Копье Теодена, казалось, не знало промаха, поражая врага за врагом. Гияра рубила направо и налево, Итилдур со свистом рассекал воздух, находя плоть орков. Кровь брызгала на её доспехи, но она не замечала этого, сосредоточенная на битве, на выживании, на победе. Крики, звон стали, ржание коней, вопли умирающих. Всадники Рохана прорубали себе путь через армию Мордора, как горячий нож через масло. — За Теодена! — кричал Эомер, его меч поднимался и опускался, оставляя за собой шлейф крови. — За Рохан! — отвечали воины, продолжая атаку. Гияра заметила Эовин — она держалась чуть позади основного строя, но её меч тоже нашёл свои цели. Мерри, сидящий перед ней, выглядел ошеломлённым от скорости и жестокости битвы, но его маленький клинок тоже был в крови. Тяжёлые кони рохиррим сметали орков — железные подковы дробили черепа и кости, копыта погружались в плоть, превращая упавших в кровавое месиво. Копья пронзали орочьи доспехи, словно бумагу, сталь вонзалась в плоть с влажным хрустом, вспарывая внутренности, разрывая сухожилия и артерии. Кровь хлестала фонтанами, орошая землю Пеленнорских полей, превращая её в скользкое, багровое болото. Гияра погрузилась в жестокий танец смерти. Итилдур казался живым существом в её руках — молниеносные выпады, изящные повороты лезвия, немыслимые для человеческого глаза финты. Сталь со свистом рассекала воздух и находила свои цели с беспощадной точностью. Один взмах — и голова орка отделилась от тела, кровь брызнула тёмным гейзером, забрызгав лицо Гияры горячими каплями. Второй — и орк, пытавшийся зацепить её копьём, потерял руку по локоть, его вопль утонул в общем хаосе битвы. Третий — и клинок вошёл под подбородок урук-хая, пронзил горло насквозь и вышел через затылок. Адлер под ней был как продолжение её тела — чуткий и смертоносный. Конь поднимался на дыбы, его копыта дробили черепа, он поворачивался, как в танце, давая Гияре идеальную позицию для нового удара. Вместе они были смертоносной машиной, рассекающей ряды врагов с пугающей эффективностью. Кровь заливала доспехи Гияры, её лицо, её волосы. Она чувствовала металлический привкус на губах, ощущала, как тёплые капли стекают по шее за воротник. Но она не замечала этого — всё её существо было сосредоточено на ритме битвы, на следующем ударе, на выживании. Орк с обезображенным лицом и единственным глазом попытался стащить её с седла, вцепившись в ногу. Гияра развернулась и вонзила кинжал ему в глазницу — лезвие легко проникло в мозг, тело дёрнулось в конвульсиях и обмякло. Она вырвала кинжал, и вместе с ним вышел кусок серого вещества. — За Средиземье! — кричала она, и её голос сливался с тысячами других в едином боевом хоре. Но орки отвечали с отчаянной жестокостью обречённых. Мечи вонзались в плоть и кости, топоры дробили шлемы и черепа, стрелы свистели в воздухе, находя свои цели среди сражающихся. Гияра заметила воина Рохана, окружённого тремя урук-хаями. Мгновенное решение — и Адлер понёсся в их сторону. Она выхватила кинжал и отправила его в полёт — клинок вошёл точно в глаз первого, пронзив голову насквозь. Не теряя ни секунды, она наклонилась в седле и одним чистым движением обезглавила второго. Третий попытался ударить её копьём, но Адлер развернулся, и копьё лишь скользнуло по доспеху. Гияра выгнулась в седле, её клинок описал смертоносную дугу и вонзился под мышку, разрывая артерию — фонтан тёмной крови брызнул на песок. Спасённый воин кивнул ей в благодарность и снова бросился в гущу боя. Таков был негласный закон битвы — спаси того, кто рядом, и надейся, что кто-то спасёт тебя, когда придёт время. Гияра выпрямилась в седле, пытаясь оценить ситуацию. Битва превратилась в хаос, но первый натиск рохиррим был успешным — ряды орков были смяты, сотни тел устилали землю, а оставшиеся в живых враги в панике разбегались. Вокруг неё всадники Рохана преследовали бегущих врагов, их копья и мечи красные от крови, лица искажены боевым неистовством. Вдруг над полем сражения разнёсся звук, от которого кровь застыла в жилах — пронзительный, нечеловеческий крик, проникающий в самую душу. Назгулы. Их кричащие голоса достигли каждого уголка Пеленнорских полей, парализуя волю, внушая первобытный ужас. Даже Адлер, бесстрашный в обычном бою, затрепетал под ней. Гияра подняла глаза к небу и увидела их — чёрные силуэты на фоне серых облаков. Крылатые твари, подобные драконам, но без чешуи — их кожаные крылья рассекали воздух с ужасающим свистом. На их спинах сидели они — Назгулы, Кольценосцы, некогда великие короли людей, теперь — слуги Тёмного Властелина, лишённые плоти, но не воли к разрушению. Один из них спикировал вниз, его крылатый зверь схватил когтистыми лапами всадника и коня, поднял их высоко в воздух, а потом разжал когти. Крик воина оборвался, когда его тело разбилось о землю. Рохиррим, ещё минуту назад такие бесстрашные, начали в панике озираться. Их кони, не привыкшие к такому противнику, бросались из стороны в сторону, отказываясь повиноваться. Строй окончательно распался, всадники сбивались в маленькие группы, пытаясь защититься. — Гияра! — донёсся до неё крик Эомера. Она резко повернула голову и увидела, что один из назгулов направляется прямо к ним. Его крылатый зверь раскрыл пасть, готовясь схватить добычу.  Не раздумывая ни секунды, Гияра направила Адлера вперед, прямо навстречу опасности. Её руки действовали быстрее мысли — эльфийский лук, спрятанный за спиной, оказался в её руках, тетива натянута. Не одна стрела, а три сразу легли на тетиву. Адлер нёсся галопом, но её рука была тверда. Она прицелилась, выжидая момент, когда тварь окажется достаточно близко, чтобы не промахнуться, но не настолько, чтобы не успеть выстрелить. Время, казалось, замедлилось. Она видела каждую морщину на кожаных крыльях зверя, каждый клык в его пасти, даже пустоту под капюшоном назгула, где должно было быть лицо. Выдох. Пальцы разжались, отпуская тетиву. Три стрелы устремились к цели, как три молнии в грозовом небе. Их наконечники, острые как бритва и прочные как митрил, пронзили шею летающей твари, найдя то самое уязвимое место, где кожа была тоньше. Тварь издала душераздирающий вопль, её полёт сбился. Она пошатнулась в воздухе, пытаясь удержаться, но раны были слишком глубоки. С последним хрипом чудовище рухнуло на землю, придавив нескольких орков. Эомер, оправившись от шока и воспользовавшись моментом, подъехал к Гияре. — За этот выстрел я готов назвать тебя сестрой Рохана! — крикнул он, и его голос, несмотря на ужас ситуации, звучал почти весело. — Держи левый фланг! — крикнул он ей, указывая на группу рохиррим, сражающихся у подножия холма. — Не дай им прорваться к лучникам! Гияра кивнула и направила Адлера в указанном направлении. Но не успела она проскакать и двадцати шагов, как земля под ними содрогнулась, заставив боевого коня испуганно заржать. Тяжёлые удары, похожие на барабанный бой великанов, разнеслись по полю битвы, вибрируя в самих костях сражающихся, заставляя внутренности сжиматься от первобытного ужаса. Из-за южного холма показались они — мумаки, боевые слоны Харада. Гигантские твари, движущиеся стены плоти и мускулов, порождения кошмаров для любого воина, когда-либо сталкивавшегося с ними. Их серая кожа, толстая как доспех, была дополнительно усилена боевыми пластинами, расписанными кроваво-красными узорами, изображающими древних божеств южных земель. Бивни — не просто окованные железом, а превращенные в оружие — настоящие мясорубки, способные разрывать людей пополам, пронзать кольчуги и сминать щиты в бесформенную массу. Они сверкали на солнце, отражая агонию смерти своим жутким блеском. На спинах, покачиваясь как при землетрясении, возвышались башни из дерева и кости, полные лучников с раскрашенными в цвета смерти лицами. Харадримы, опьянённые кровью и боем, выли, как демоны Мелькора, посылая чёрные стрелы в дождь смерти. Первая волна стрел прошила ряды ближайших всадников. Гияра видела, как они падают — молодые и старые воины, чьи тела внезапно превращались в подобие ежей с торчащими стрелами. Их крики боли и ужаса разносились по полю, а кони, лишившиеся всадников, метались в панике, топча раненых и дезорганизуя строй. — Эру милосердный, — прошептала Гияра, но её голос потонул в какофонии ужаса. Воздух пропитался запахом смерти — металлическим привкусом крови. Мумак, огромный, как скала, с глазами, полными слепой ярости, устремился прямо на группу всадников рядом с ней. Его ноги сотрясали землю, каждый шаг — как молот, дробящий кости и доспехи. Трое рохиррим, пытавшиеся ускакать, оказались слишком медленными — исполинская нога опустилась прямо на них, и от людей и коней остался лишь кровавый отпечаток на земле, будто кто-то раздавил жуков. — Мумаки! — закричала она. Крик вырвался из её горла, охрипшего от пыли и ужаса. Эомер обернулся, его лицо исказилось яростью и отчаянием. Кровь струилась из рассечённой брови, заливая глаз, с подбородка капала смесь крови и слюны. Его доспех был вмят в нескольких местах, кольчуга прорвана. — Перестраиваемся! — крикнул он, и его голос, усиленный годами командования, прорезал хаос битвы. — Готовимся встретить мумаков! Рохиррим начали перегруппировываться. Это было непросто посреди бушующего ада битвы, где каждый фут земли был залит кровью и устлан телами, где орки всё ещё атаковали, используя смятение, вызванное появлением новой угрозы.  Первый мумак достиг передней линии защитников. Огромные ноги-колонны опустились с чудовищной силой, давя людей и лошадей, как муравьёв. Хруст костей и доспехов сливался с предсмертными криками в симфонию агонии. Тела ломались, как сухие ветки, кровь орошала землю тёплым красным дождём. Бивни двигались из стороны в сторону с сокрушительной мощью. Всадник в ярко-зелёном плаще был подброшен высоко в воздух, его тело извивалось, как тряпичная кукла, брошенная ребёнком. Они видели, как он падает обратно, прямо под ноги зверя, где его доспехи и плоть были растоптаны в кровавую кашу. С башни на спине зверя сыпались стрелы — беспощадный дождь смерти, добивающий тех, кто пытался уклониться от тяжёлых ног или атаковать уязвимые места. Харадримы целились умело, их стрелы находили щели в доспехах, отверстия для глаз на шлемах, незащищённые шеи. Один из капитанов рохиррим, пытавшийся организовать контратаку, получил стрелу прямо в горло. Он захрипел, кровь хлынула изо рта, заливая его бороду и нагрудник. Его глаза расширились от осознания собственной гибели, а затем потухли, когда жизнь покинула его. Другой мумак атаковал левый фланг. Его огромный хобот схватил молодого всадника, который кричал и извивался в этой смертельной хватке. Животное подняло его высоко, так что все могли видеть его ужас, а затем с чудовищной силой швырнуло его о землю. Звук, с которым его тело встретилось с твёрдой почвой, был подобен треску ломающегося дерева. Третий исполин, двигаясь с неожиданной для такого огромного существа скоростью, врезался в плотный строй пехоты, смяв его, как волна смывает песочный замок. Люди кричали, пытались бежать, но были либо растоптаны, либо подняты хоботом и разорваны пополам, словно бумажные фигурки.  Гияра сжала зубы так, что услышала их скрежет в собственной голове. Пот и кровь стекали по лицу, смешиваясь с грязью. Рука, сжимающая Итилдур, дрожала от напряжения и ярости. Сердце колотилось о рёбра, словно птица, пытающаяся вырваться из клетки, каждый удар отдавался в ушах, заглушая даже крики умирающих. Адлер под ней дрожал, его уши прижались к голове, ноздри раздувались, втягивая запах крови и смерти. Его инстинкты кричали о бегстве, но преданность всаднице удерживала его на месте. Гияра знала, что у них мало шансов. Мумаки были почти неуязвимы для обычного оружия — их толстая кожа отражала стрелы, а массивные кости защищали внутренние органы от копий и мечей. Единственными уязвимыми местами были глаза, но попасть в такую маленькую цель на движущемся гиганте было задачей почти невыполнимой. Вокруг рохиррим, осознавая неминуемую гибель, поднимали оружие в последнем жесте неповиновения судьбе. Их лица — исполосованные ранами, перекошенные, забрызганные кровью — отражали не страх, а ярость. Лютую, отчаянную ярость тех, кто знает, что умрёт, но решил забрать с собой столько врагов, сколько сможет. Эомер, покрытый ранами и кровью, как живое воплощение самой войны, поднял меч, на котором уже не осталось чистого места — весь клинок был покрыт чёрной кровью. — За короля! — проревел он, и его голос прорезал какофонию битвы как клинок. — За Теодена! За Рохан! На смерть! Его крик был подхвачен сотнями голосов, превращаясь в единый рёв, от которого дрожал воздух. Но Гияра слышала в этом крике не только вызов — в нём было осознание. Осознание, что они все падут здесь, на этих полях, вдали от дома, под ногами чудовищ или от стрел безликих врагов с юга. И всё же... всё же они бросались вперёд. Люди, эти хрупкие, недолговечные, прекрасные существа, чья жизнь — лишь миг по сравнению с эльфийской, но кто способен наполнить этот миг таким ярким, обжигающим мужеством, что оно затмевает тысячелетия. Гияра подняла Итилдур, клинок вспыхнул синим огнём, откликаясь на её решимость. Смерть дышала ей в затылок, её холодные пальцы касались шеи, её шёпот звучал в ушах с каждым замирающим криком вокруг. Но страх не парализовал её — он кристализировался в ясную, острую как лезвие решимость. Адлер рванул вперёд, его копыта высекали искры из разбросанных по полю битвы камней, оружия и доспехов. Гияра направила его не прямо на мумака, а по дуге, намереваясь атаковать сбоку, где огромный зверь был менее защищён. Воздух свистел в ушах, кровь пульсировала в венах с такой силой, что каждый удар сердца отдавался болью. Мир сузился до туннеля, в конце которого — только мумак, огромный, неотвратимый, как сама смерть. Вокруг неё другие всадники тоже устремились в атаку — обречённую, безнадёжную, но исполненную такой отваги, что даже харадримы на спинах зверей на мгновение замерли, пораженные зрелищем этой волны доблести, разбивающейся о неумолимую скалу судьбы. Мумак заметил эльфийку, развернулся всей тушей, сотрясая землю. Его глаза — маленькие, злобные, налитые кровью — фиксируются на Гияре. Хобот поднялся, готовый схватить любого, кто подойдет слишком близко, бивни качнулись, как смертоносные косы, готовые косить жизни с той же лёгкостью, с какой крестьянин косит пшеницу. Она не отворачивается. Не сбавляет скорость. Не отступает. Потому что отступать некуда. Потому что она — Гияра из Эмласа, и если ей суждено умереть сегодня на этих залитых кровью полях, то это будет смерть, достойная баллад. И может быть, когда-нибудь, в мирные времена, эльфийские певцы сложат песнь о том, как она встретила свой конец — с мечом в руке, с именем любимых на устах, не склонив головы перед лицом тьмы. Одна стрела всё же нашла цель — яркая вспышка боли пронзила плечо Гияры, раскалённая игла, вспарывающая плоть. Наконечник разорвал кольчугу, рассёк кожу и задел мышцу, оставляя за собой дорожку огня. Кровь — горячая, пульсирующая — потекла по руке, впитываясь в рукав туники, окрашивая ткань в алый цвет. Но боль... боль была не врагом, а союзником. Она прожгла туман усталости, разогнала тени отчаяния. В её венах словно вспыхнуло древнее пламя, то самое, что когда-то вело её предков через тьму Первой Эпохи, сквозь невыносимые испытания, от которых даже скалы рыдали кровавыми слезами. Гияра направила Адлера в обход гигантского зверя, уходя из-под прицела харадримских лучников, чьи стрелы вспарывали воздух вокруг, словно когти невидимого чудовища. Копыта боевого коня взбивали кровавую кашу, что когда-то была почвой, а теперь превратилась в кладбищенскую грязь, насыщенную последними вздохами сотен умирающих. Сердце Гияры билось не в груди, а во всём теле — каждый удар пульса отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Время растянулось, как песня эльфийского менестреля — каждый миг отчётлив, каждое движение ясно как никогда. Она направила Адлера к задней ноге — колонне из плоти и мускулов, толщиной с вековой дуб. Одним плавным движением она спрыгнула с седла. Её тело двигалось с убийственной грацией хищника. Пальцы — окровавленные, но всё ещё сильные — вцепились в складки грубой кожи мумака, в выступы доспехов, которыми харадримы покрыли своего боевого зверя.  Мумак почувствовал её присутствие. Он попытался стряхнуть её, его тело содрогалось и извивалось, словно само было полем отдельной битвы. Но Гияра уже взбиралась по его боку, используя вонзившиеся копья как жуткие опоры для рук и ног. Каждое движение зверя грозило сорвать её, отправить в полёт, который закончится на залитой кровью земле. Древко одного копья треснуло под её весом, и на мгновение Гияра повисла на одной руке над пропастью смерти. Её пальцы скользили по древку, влажному от крови и пота, сердце замерло, пропуская удар, а затем забилось с утроенной силой. Свободной рукой она отчаянно нащупала металлическую скобу на сбруе мумака — и подтянулась, продолжая восхождение. Эльфийка поднималась всё выше, её тело прижималось к горячей, пульсирующей шкуре зверя. Она ощущала его сердцебиение через кожу — чудовищное сердце колотилось как барабан войны, ритм смерти и ярости. Она ухватилась за тонкую кожаную лестницу, ведущую к башне — переплетение ремней, по которым харадримы поднимались на своего боевого зверя. Лестница качалась в такт движениям мумака, каждый шаг которого был подобен землетрясению. Она поднималась по этим ненадёжным ступеням, перепрыгивая через несколько за раз. Мускулы гудели от напряжения, раненое плечо пульсировало болью с каждым рывком, но эта боль только усиливала её решимость, кристаллизовала её сознание до остроты меча. Первый харадрим показался на краю башни — его лицо, покрытое боевыми узорами красного и чёрного цветов, исказилось от удивления и ярости. Их глаза встретились через несколько футов пустоты. Он действовал быстро — натянул лук, тетива впилась в его пальцы, стрела легла на своё место, наконечник нацелился прямо в лицо Гияры. Но она была быстрее. Её кинжал покинул ножны, описал сверкающую дугу в воздухе и вонзился прямо в горло харадрима. Сталь вошла в плоть с мягким, почти нежным звуком, словно лезвие режет шёлк. Глаза лучника расширились в последнем удивлении. Его рука, отпустившая тетиву от внезапной боли, позволила стреле взмыть в небо, в пустоту, где она не причинит никому вреда. Его тело обмякло, колени подогнулись, и он рухнул вперёд, перевалившись через край башни. Гияра отклонилась в сторону, позволяя телу пролететь мимо неё — оно упало на землю далеко внизу. Сердце билось ровно и спокойно, несмотря на опасность. Не теряя ни секунды, она подтянулась и перемахнула через край башни. Трое харадрим встретили её с оружием в руках — изогнутые мечи и короткие копья. Но в тесном пространстве башни их численное преимущество обернулось недостатком. Итилдур запел свою смертельную песню. Первый удар отсёк руку ближайшему вражескому воину, второй — вспорол живот следующему, выпуская внутренности наружу. Третий харадрим попытался ударить Гияру копьём, но она уклонилась и его оружие вонзилось в деревянную стену башни. Мгновение — и её клинок нашёл его сердце. Кровь заливала доски под ногами, делая их скользкими. Ещё двое лучников в дальнем конце башни развернулись к ней, но в тесноте не смогли использовать свои луки. Они выхватили кривые кинжалы, но против ярости эльфийки и меча в ее руке у них не было шансов. Два быстрых, смертоносных взмаха — и они рухнули, как марионетки с обрезанными нитями. Ветер трепал её косу, принося запахи крови, пота и страха. Прямо перед ней, в центре качающейся платформы, стоял погонщик — огромный харадрим, чей рост превышал даже рост гондорских стражников. Его тело — живая скульптура из мускулов и шрамов, покрытая татуировками, рассказывающими о бесчисленных битвах. В огромных руках, похожих на узловатые ветви древнего дуба, он сжимал цепь — не просто орудие управления, но и смертоносное оружие. Железные звенья, потемневшие от крови и времени, тускло поблескивали в мерцающем свете сражения. Он обернулся, словно хищник, уловивший запах опасности. На мгновение в его глазах промелькнуло нечто, похожее на суеверный страх. Окровавленная эльфийка с древним мечом, сияющим холодным синим пламенем, возникшая из ниоткуда на спине его боевого зверя — видение, способное поколебать даже закалённого воина. — Демон со светлыми волосами, — прошипел он на гортанном языке далёкого Харада. Каждое слово было подобно удару кнута, полное презрения и затаённого ужаса. — Daer (Хуже), — ответила она. — Edhel prestannen guren (Эльф, несущий твою смерть). В этот момент она была подобна видению из древних легенд, ангел смерти, сошедший с небес свершить суд над нечестивыми. Её фигура словно светилась внутренним светом — не ярким, но неумолимым, как восход солнца после самой тёмной ночи. Кровь — своя и чужая — на её доспехах казалась рубинами, вплетёнными в серебряную ткань. Погонщик бросился на неё с неожиданной для его размеров скоростью, размахивая тяжёлой цепью, как будто та ничего не весила. Воздух разрезал свист металла — цепь описала смертоносную дугу, нацеленную прямо в голову эльфийки. Гияра отклонилась, чувствуя, как металлические звенья проходят в миллиметре от её лица. Движение воздуха коснулось её кожи, принеся с собой запах ржавчины и крови с цепи. Не теряя ни секунды, она нанесла ответный удар — Итилдур описал стремительную серебристую дугу и вонзился в плечо харадрима. Клинок рассёк плоть и мышцы, впиваясь глубоко, но не достигая кости. Кровь — тёмная, почти чёрная — хлынула из раны, но погонщик, казалось, не почувствовал боли. Его лицо исказилось не от страдания, а от ярости. В глазах плескалось безумие битвы, то состояние, когда воин не чувствует ран, не замечает потери крови, движимый лишь первобытной жаждой уничтожить врага. Он снова взмахнул цепью, на этот раз изменив траекторию в последний момент. Металлические звенья обвились вокруг лодыжки Гияры, холодные и безжалостные, как объятия змеи. Харадрим дёрнул с нечеловеческой силой, и земля ушла из-под ног эльфийки. Она упала на колени, ощущая, как дерево впивается в кожу сквозь тонкую ткань штанов. Но прежде, чем погонщик успел воспользоваться своим преимуществом, она перекатилась в сторону, избегая сокрушительного удара кулаком, который раздробил бы её череп. Кулак харадрима врезался в деревянный настил с такой силой, что доски треснули, щепки разлетелись во все стороны. Не теряя ни мгновения, Гияра развернулась, вложив в движение всю силу своего тела. Итилдур описал идеальную дугу снизу вверх, проходя по сухожилиям ноги противника. Лезвие рассекло плоть, как раскалённый нож масло, перерезая связки, что удерживали мощные мышцы. Погонщик зарычал. Кровь хлынула из новой раны, пятная деревянный настил тёмными разводами. Но даже сейчас харадрим остался стоять, перенеся вес на здоровую ногу. Его огромная фигура, казалось, заполнила всю башню, отбрасывая тень на Гияру.  Он потерял своё преимущество в подвижности, превратившись из смертоносного хищника в раненого медведя — всё ещё опасного, но предсказуемого.  Внезапно мумак остановился, словно натолкнувшись на невидимую стену. Затем его огромное тело начало раскачиваться из стороны в сторону, подобно кораблю в шторм. Каждое движение становилось всё более неистовым, всё более дезориентирующим. Башня накренилась под опасным углом, Гияру бросило к краю, где её ждало падение с высоты. В последний момент она схватилась за деревянный столб, чувствуя, как мышцы плеч и предплечий напрягаются до предела, удерживая тело от падения. Погонщик воспользовался моментом и, выхватив из-за пояса кривой нож с зазубренным лезвием, бросился на Гияру, целясь в незащищённое горло. Она выгнулась назад, подобно иве под порывом урагана, чувствуя, как смертоносное лезвие проходит над ней, так близко, что она ощутила холодок металла на коже. В тот же миг, не давая противнику времени на новую атаку, она совершила невозможный для человека маневр — оттолкнувшись от столба, Гияра перевернулась в воздухе, проходя над головой харадрима подобно призрачной птице. Итилдур уже был занесён для смертельного удара. С безжалостной точностью клинок вонзился в спину харадрима, между лопаток, проходя сквозь плоть, кость и внутренние органы, выходя из груди в фонтане алой крови. Тёплая жидкость хлынула на руки Гияры, стекая по эфесу меча, пачкая её пальцы, впитываясь в рукава туники. Кровь харадрима была такой же красной, как кровь эльфа или человека — в смерти все расы равны. Погонщик захрипел — звук, полный недоверия и боли. Его огромные руки дёрнулись, пытаясь достать до эльфийки за спиной, словно он всё ещё надеялся переломить ход боя. Но сила уходила из его тела с каждой каплей крови, с каждым ударом сердца, проталкивающим жизнь через рану в груди. — За Средиземье, — прошептала Гияра, выдергивая клинок из его тела одним резким движением. Он рухнул на колени, его огромная фигура пошатнулась, словно дерево, чьи корни подрублены. Мгновение он ещё держался, словно сама воля удерживала его от падения, затем его тело обмякло, и он склонился вперёд, срываясь вниз. Но победа над погонщиком не означала победу над зверем. Мумак, лишившись управления, впал в неистовство. Его огромное тело содрогалось от ярости и боли, он трубил так громко, что звук, казалось, сотрясал само небо. Башня на его спине качалась всё сильнее, угрожая вот-вот развалиться. Внизу продолжалась бойня. Мумак топтал всё на своём пути — и рохиррим, и орков, не различая друга и врага. Хаос усиливался с каждой секундой, каждый шаг чудовища увеличивал число жертв. Эльфийский взгляд заметил второго мумака, приближающегося справа. Этот был ещё крупнее. Гияра крепче сжала Итилдур, древний клинок словно пел в её руке, отзываясь на решимость владелицы. Отступив на два шага для разбега, Гияра прыгнула с башни. Её тело преодолело пространство стремительно, без промедления, с ледяной точностью. Меч вонзился глубоко в правое ухо мумака — нежную, уязвимую плоть, где толстая кожа уступала место чувствительным тканям.  Раздался оглушительный рёв, от которого, казалось, задрожал сам воздух. Гияра повисла, раскачиваясь из стороны в сторону, удерживаясь лишь за рукоять Итилдура. Её тело казалось невесомым по сравнению с исполинской тушей мумака, подобно листку на ветру. Но Гияра не разжимала пальцев. Её хватка на рукояти меча была подобна стальным тискам, каждая мышца напряглась до предела.  Мумак под ней, обезумевший от боли, повернулся и устремился прямо к своему собрату. Его движения стали хаотичными, неконтролируемыми. Гияра использовала свой вес, слегка смещаясь то в одну, то в другую сторону, направляя рывки чудовища, как наездник направляет коня с помощью поводьев. Харадримы на втором звере заметили опасность, но слишком поздно. Они кричали и размахивали цветными флагами, пытаясь направить своего мумака в сторону от столкновения. Их голоса, высокие от паники, смешивались с трубными звуками раненого гиганта. Руки дёргали цепи управления, били в сигнальные барабаны, но тщетно. Животные, разъярённые болью и хаосом битвы, не подчинялись больше человеческой воле. Они следовали лишь инстинктам — древним, как сама земля, на которой они родились. И сейчас эти инстинкты толкали их навстречу друг другу. Столкновение было неизбежным. Гияра приготовилась, напрягая мышцы, концентрируя все силы в ожидании удара. Воздух свистел в ушах, смешиваясь с грохотом сердца и рёвом зверей. Каждый вдох казался последним, каждый выдох — прощальным. Два гигантских тела сошлись с чудовищной силой, от которой содрогнулась земля. Бивни вонзились в плоть с влажным хрустом, разрывая мышцы и сухожилия, ломая кости. Кровь брызнула во все стороны, орошая землю и павших. Деревянные башни не выдержали силы удара. Они затрещали, словно в гневе, затем развалились, превращаясь в щепки и обломки. Харадримские лучники посыпались вниз, как спелые фрукты с дерева, сотрясённого бурей, их крики оборвались, столкнувшись с твёрдой землёй. Две огромные туши сходились так близко, что грозили расплющить эльфийку между собой. Выдернув Итилдур из раны с рывком, она оттолкнулась от головы мумака и уцепилась рукой за край разрушающейся башни. Её пальцы скользили по дереву, влажному от крови, каждая секунда грозила падением. Но в этот момент удачи, которая иногда улыбается даже в самых безнадёжных ситуациях, Гияра увидела верёвку — часть такелажа, удерживавшего башню. Она схватилась за неё, чувствуя спасение. Эльфийка оттолкнулась от туши мумака и полетела по дуге, приземляясь на земле в десяти шагах от павших гигантов. Её колени согнулись, принимая удар, тело перекатилось, гася инерцию падения. Она поднялась на ноги, отбрасывая волосы с лица и сжимая Итилдур, всё ещё дымящийся от крови мумака. Вокруг неё хаос битвы достиг своего апогея — мумаки, лишённые управления, превратились из грозного оружия в слепую разрушительную силу. Они топтали и орков, и людей с равной беспощадностью, их трубные крики заглушали звуки сражения. Орк с покрытым шипами щитом бросился на неё, занося кривой меч для удара. Итилдур встретил его оружие, высекая искры от столкновения. Но эльфийская сталь была прочнее — клинок орка переломился у основания, и в тот же миг Гияра развернулась, заканчивая движение смертельным ударом в незащищённое горло противника. Кровь брызнула, заливая её и без того окровавленные доспехи.  Пробиваясь через хаос сражения, она искала Адлера. Конь нашёл её сам — прискакал, перепрыгивая через тела павших, его рыжая шкура была забрызгана кровью, но он выглядел неповреждённым. — Верный друг, — выдохнула Гияра, вскакивая в седло одним плавным движением. Адлер перешёл на галоп, и Гияра вновь погрузилась в кровавый водоворот битвы. Её меч поднимался и опускался, жаля подобно серебряной змее, находя плоть врагов с безошибочной точностью.  Солнце поднялось выше, освещая картину сражения во всей её безумной красоте и ужасе. В его свете блестели доспехи, вспыхивали искрами от ударов мечи, алели реки пролитой крови на вытоптанной земле. В воздухе стоял запах — тяжёлый, металлический, неумолимый — запах войны, который невозможно спутать ни с чем другим. Запах, который Гияра узнавала с первого вдоха, сколько бы лет ни прошло между битвами. Она почувствовала, как Адлер напрягся под ней, но не отступал. Его ноздри раздувались, втягивая насыщенный запахами воздух, уши стояли торчком, каждый мускул был готов к действию. Она погладила его по шее, безмолвно благодаря за верность. — Ещё немного, мой друг, — прошептала она, зная, что конь понимает. — Ещё немного, и всё закончится. Внезапно её внимание привлекло движение неподалёку — всадник пронёсся так стремительно, что она едва успела различить фигуру. Но даже в этой краткий миг она узнала Эовин — золотые волосы выбились из-под шлема, развеваясь подобно знамени в солнечном свете. А перед ней, держась за гриву лошади, сидел Мерри — маленький, но неустрашимый, его меч был зажат в руке, лицо решительное, несмотря на страх, который он, несомненно, испытывал. Они неслись прямо к ближайшему мумаку. Сердце Гияры пропустило удар. Это было похоже на схватку ласточки с грозовой тучей. Но в их поступке было нечто, что резонировало с самой сутью её души — безрассудная храбрость, отказ сдаваться даже перед лицом непреодолимых препятствий. Не раздумывая ни секунды, она направила Адлера вслед за ними. Не для того, чтобы остановить — было уже поздно — а чтобы прикрыть, дать шанс на успех. Ветер засвистел в её ушах, пряди волос хлестали по лицу, но она не обращала на это внимания. Всё её существо сконцентрировалось на единственной цели — защитить двух храбрецов, бросивших вызов судьбе. Почти не глядя, Гияра выхватила свой лук из-за спины. Движения были настолько автоматическими, что казались продолжением дыхания. Стрела легла на тетиву, тетива натянулась, пальцы разжались — и первый харадрим на спине мумака упал, даже не успев понять, что произошло. Адлер нёсся в бешеном галопе, его копыта едва касались земли, но Гияра стреляла с такой же точностью, как если бы стояла на твёрдой поверхности. Второй лучник упал, третий, четвёртый... Её руки двигались с нечеловеческой скоростью, красота и смертоносность сливались воедино в этом смертельном танце. Эовин и Мерри приближались к мумаку, который, казалось, только сейчас заметил эту ничтожную угрозу. Гигантское животное издало трубный рёв и повернулось, готовясь растоптать дерзких врагов. Воздух задрожал от этого звука, земля затряслась под его ногами. Гияра видела, как Эовин направила свою лошадь прямо между передних ног колосса. Это было безумие, но в нём был расчёт — единственное место, где мумак не мог достать её ни хоботом, ни бивнями, ни даже ногами, если двигаться достаточно быстро. Гигант повернулся, пытаясь достать маленьких врагов хоботом, но опоздал — Эовин уже была позади него, где массивные ноги поддерживали многотонную тушу. В её руке сверкнул меч. Лезвие вошло глубоко, разрезая плоть и связки одним чистым движением. Мумак взревел от боли — звук, от которого, казалось, задрожало само небо. Он попытался повернуться, но его подрезанная нога больше не держала, и колосс начал терять равновесие. Не останавливаясь, Эовин направила лошадь к другой задней ноге. Мерри, словно понимая её план без слов, крепко держался, не мешая ей действовать. Второй удар был таким же точным и безжалостным — меч рассёк жизненно важные сухожилия, лишая зверя опоры. Мумак беспомощно закачался, пытаясь удержаться на передних ногах, но с оглушительным рёвом агонии огромное создание начало заваливаться на бок. Эовин резко направила коня прочь от падающего гиганта, уводя себя и Мерри из-под смертоносной туши. Земля содрогнулась, когда мумак рухнул во всю свою длину, подняв облако пыли и грязи. Гияра развернула Адлера, ища новых противников. Все вокруг пришло в движение — сотни всадников Рохана атаковали оставшихся мумаков.  — Не поддаваться страху! Бейтесь! Цельтесь в головы! — кричала Гияра, проскакивая мимо воинов-лучников, пытавшихся сразить мумаков. — Стреляйте в глаза! Убивайте погонщиков! Сама она выхватила лук и, держась коленями за бока Адлера, выпустила три стрелы подряд. Они пронеслись через хаос битвы, безупречно точные, как змеи, бросающиеся на добычу. Харадрим, стоявший на голове ближайшего мумака, рухнул вниз с пробитым горлом, его тело проломило череп одному из орков. Гияра пронеслась рядом со следующим мумаком и, на полном скаку, выстрелила прямо в глаз зверю. Эльфийская стрела с наконечником из митрила вонзилась глубоко, доставая до мозга. Мумак взревел от боли, звук, рождённый в его огромной груди, сотряс воздух. Он встал на задние ноги, огромная туша заслонила солнце от тех, кто был позади него. Лучники рохиррим сконцентрировали огонь на раненом гиганте. Десятки стрел впились в его незащищённое брюхо и второй глаз. Башня на его спине, уже накренившаяся от резкого движения, окончательно потеряла равновесие. Харадримы кричали, цепляясь за канаты и перила, но башня рухнула, увлекая за собой десяток воинов. Лишённый глаз и управления, мумак упал на спину, сотрясая землю, подобно молоту. — Заваливай! Заваливай их! Валите! — донёсся до неё голос короля. Теоден, верхом на своём белом скакуне, собирал вокруг себя рохиррим для новой атаки. Его доспехи были залиты кровью — своей и чужой, — лицо скрыто под забралом, но голос звучал могуче и вдохновляюще, заставляя людей бросаться в безнадёжную схватку с надеждой на победу. Ещё один мумак, поражённый сразу несколькими копьями, накренился в сторону. На его ухе висел зацепившийся харадрим, пронзённый копьём в грудь. Его кровь заливала шею зверя, заставляя того метаться в слепой ярости. Гигант пронёсся несколько метров и с размаху врезался в своего собрата. Оба зверя рухнули, как подкошенные дубы, погребая под собой десятки орков и истерлингов.  Орки наступали текучей чёрной рекой. Солнце не пробивалось сквозь тьму, поднятую бесчисленными ногами и копытами пыль. Всё поле было устелено кровью и трупами — эта битва уже стала одной из самых кровавых в истории Средиземья. Земля пропиталась кровью до такой степени, что под копытами Адлера чавкало, словно после весеннего ливня. Гияра ворвалась в толпу орков. Итилдур сверкал в её руке, разя врагов направо и налево. Орки падали, словно скошенные колосья. Всё её существо сконцентрировалось в лезвии меча — острие, рассекающее плоть врагов, звенящая сталь, поющая песнь смерти. Она поздно заметила движение справа. Огромная тень накрыла её, заслоняя свет, превращая день в сумерки. Гияра едва успела поднять голову, чтобы увидеть тролля, закованного в грубые доспехи, с цепом в руках, способным разбить валун одним ударом. Цеп со свистом рассёк воздух — вибрирующая смерть, оставляющая за собой дрожащий от ужаса воздух. Гияра потянула поводья, пытаясь увести Адлера с траектории удара, но поздно...Шар врезался в бок коня с невероятной силой — звук был подобен треску ломающихся веток, но в тысячу раз громче и страшнее. Гияра почувствовала, как тело Адлера под ней вздрогнуло, словно от удара молнии, а затем потеряло равновесие. В этом содрогании была не просто боль — в нём была смерть, приходящая мгновенно и неотвратимо. Гияра сорвалась с седла, не успев даже осознать происходящее. Она пролетела несколько метров и с силой ударилась о землю — не мягкую почву, но твёрдую, утрамбованную сотнями ног, усеянную обломками оружия и доспехов. Удар выбил воздух из лёгких, тело пронзила острая боль, словно тысячи раскалённых игл вонзились одновременно. Дыхание перехватило, словно невидимая рука сдавила горло. Перед глазами всё поплыло — мир превратился в размытое пятно красного, чёрного и серого. В ушах стоял звон, сквозь который еле пробивались приглушённые крики и лязг оружия. Мир на мгновение сузился до пульсирующей боли и привкуса крови во рту. Время, казалось, замедлилось. Гияра видела, как в нескольких шагах от неё упал Адлер — его благородное тело, некогда воплощение грации и силы, теперь было искорёженной массой плоти и сломанных костей. Кровь — яркая, алая — растекалась под ним, впитываясь в жадную землю. Один его глаз ещё был открыт, и в нём Гияра увидела последний проблеск жизни, угасающий, как звезда на рассвете. Затем этот свет погас, и верный конь стал лишь ещё одним павшим на поле бесконечной войны. — Dagor lîn farn, mellon vuin (Твой бой окончен, мой друг), — прошептала она. Боль утраты пронзила её сердце острее любого клинка. Не просто потеря боевого скакуна — потеря друга, компаньона, существа, делившего с ней тяготы пути и радость победы.  Гияра заставила себя встать, каждое движение было пыткой, каждый мускул кричал от напряжения. Она выпрямилась, опираясь на Итилдур, чтобы встретить лицом к лицу орков и тролля, которые уже бежали к ней, предвкушая лёгкую добычу. Их лица — искажённые маски злобы, рты, полные гнилых зубов, растянутые в жутких ухмылках. Они чуяли кровь и слабость, как хищники, и спешили добить раненую жертву. Но та, что стояла перед ними, не была обычной жертвой. Итилдур всё ещё был крепко зажат в её руке. Она отбросила с лица прядь волос, слипшуюся от крови и пота, и приняла боевую стойку. Первый орк атаковал с разбега, уверенный в своей победе. Он занёс над головой зазубренный меч — уродливое подобие оружия, больше похожее на пилу, чем на благородный клинок. Сталь — почерневшая, покрытая засохшей кровью прежних жертв — описала дугу, нацеленную на шею Гияры. Но даже раненая, даже измученная, она уклонилась с текучим движением, пропуская орка мимо себя и одним точным ударом пронзила ему горло сзади. Второй и третий орки напали одновременно. Гияра парировала удар одного — Итилдур встретил орочий меч с мелодичным звоном, сталь поцеловала сталь, искры брызнули от столкновения. Она уклонилась от атаки другого, отступив на полшага назад и пропуская лезвие в миллиметре от своего живота. Но в этих движениях уже не было прежней лёгкости. Она чувствовала, что её реакции стали медленнее из-за полученных повреждений, каждый поворот отдавался болью в ушибленных рёбрах, каждый выпад — огнём в раненом плече. Орки, почувствовав слабость, усилили натиск. Их атаки стали более агрессивными, менее предсказуемыми. Один из них — особенно крупный, с лицом, испещрённым шрамами битв — замахнулся снова, целясь ей в голову. Удар был быстрым и мощным, направленным на то, чтобы снести череп с плеч одним движением. Гияра в последний момент увернулась, инстинктивно откинув голову, чувствуя, как лезвие проскользнуло в опасной близости от её затылка. Ощущение холодного металла, почти коснувшегося кожи, прошло мурашками по спине. Она почувствовала резкий рывок, словно невидимая рука дёрнула её за волосы. Орочий клинок отсёк её светлую косу. Золотистые пряди, перехваченные эльфийской заколкой с узором из листьев, упали на истоптанную землю, мгновенно испачкавшись в грязи и крови. Короткие обрубки волос упали ей на лицо, щекоча кожу, мешая обзору, непривычные после лет, когда локоны спускались до пояса. Орк подготовился к новой атаке, на этот раз нацеленной в незащищённый живот. Она едва успела парировать, Итилдур перехватил удар, но сила была такова, что Гияра пошатнулась, теряя равновесие. Она отступила на шаг, затем ещё на один, понимая, что проигрывает инициативу. Её дыхание стало тяжёлым, сердце колотилось о рёбра, раны — старые и новые — пульсировали болью, требуя отдыха, которого не могло быть в разгаре битвы. Но настоящая угроза всё ещё приближалась. Тролль шёл к ней — каждый его шаг сотрясал землю, каждое движение было наполнено первобытной яростью. Цеп свистел в воздухе, разрезая его со звуком, от которого стыла кровь. Цеп ударил в землю там, где она стояла мгновение назад, поднимая фонтан грязи, мелких камней и фрагментов тел тех, кто уже пал в этой битве. Удар был такой силы, что в земле образовалась небольшая воронка, а вокруг разлетелись осколки — острые, как кинжалы, быстрые, как стрелы. Некоторые осколки попали ей в лицо, оставляя тонкие порезы на щеках и лбу. Кровь — её собственная, яркая и чистая — потекла тонкими струйками, смешиваясь с потом и грязью. Но эти раны были ничто по сравнению с прямым попаданием, от которого не осталось бы ничего, кроме раздавленного тела. Она перекатилась влево, уходя от следующего удара, затем вскочила на ноги одним плавным движением, несмотря на протестующую боль во всём теле. Тролль повернулся, следя за ней маленькими глазками. Она скользнула под ударом, оказавшись у самых ног твари, в мёртвой зоне, куда не мог дотянуться его страшный цеп. Тролль заревел от ярости, пытаясь наступить на неё, но Гияра увернулась от огромной ноги и схватилась за ремень, свисающий с доспеха чудовища. Резким движением, игнорируя острую боль в плече, она подтянулась вверх, скользя по телу тролля, как кошка по стволу дерева. Тварь металась, пытаясь сбросить её, но Гияра была слишком быстрой, слишком ловкой даже в своём израненном состоянии. В один момент она оказалась на его спине, вцепившись в складки кожи и ремни его доспехов.  Тролль завыл, пытаясь дотянуться до неё, но его руки были слишком короткими и неуклюжими. Гияра выхватила две стрелы из колчана — последние, оставшиеся целыми. Одним движением она натянула тетиву, концентрируясь только на цели. Под пальцами она чувствовала мерзкую, бугристую кожу затылка тролля — место, где череп был тоньше всего. Место, где даже у этого чудовища пряталась уязвимость. Первая стрела вошла глубоко, погрузившись почти по оперение. Тролль взревел, его тело дёрнулось в агонии, но он ещё стоял. Вторая стрела последовала за первой, с такой силой, что Гияра услышала хруст пробитой кости и звук, с которым наконечник вошёл в мозг. Тролль дёрнулся в последней конвульсии — страшный спазм, прошедший по всему огромному телу. Его глаза закатились, из пасти хлынула пена, смешанная с чёрной кровью. Затем, словно срубленное дерево, тролль начал падать. Гияра отпрыгнула в последний момент, приземляясь на четвереньки среди грязи и крови. Земля содрогнулась, когда тролль рухнул как подкошенный, чуть не придавив её своим весом. Он упал лицом вниз, его конечности ещё подёргивались, но жизнь уже покинула массивное тело. Она загнанно дышала, сердце колотилось как безумное. Кровь стучала в висках, заглушая звуки битвы вокруг. Тело кричало от боли — каждая мышца, каждый нерв требовал отдыха, но эльфийка знала, что передышки не будет. Вокруг неё орки отступали — даже для их тёмных душ было что-то устрашающее в воительнице, которая только что в одиночку убила боевого тролля Мордора. Её фигура, окровавленная, с обрезанными волосами и мечом, светящимся синим светом, казалась воплощением древних легенд о гневе эльфов. Гияра подняла глаза к небу, и то, что она увидела, казалось насмешкой судьбы — тяжёлые, свинцовые тучи расступались, словно занавес, открывая бездонную синеву. Солнце, словно сочувствуя гибнущим воинам света, пробилось сквозь эту брешь в небесах, заливая поле брани сияющими золотыми лучами. Один из этих лучей коснулся её лица, уставшего, залитого кровью. Тепло разлилось по коже, на мгновение заставив поверить, что где-то там, за пределами этого ада, всё ещё существует мир, где солнце светит для радости, а не для того, чтобы освещать картину бойни. Она на мгновение прикрыла глаза, позволяя себе эту крошечную слабость посреди хаоса. Дуновение ветра колыхнуло её теперь короткие волосы, пряди хлестали по лицу, напоминая о потере, которая в этом аду казалась почти незначительной. Волосы отрастут, если она выживет. Но она знала — знала с той беспощадной ясностью, которая приходит в самые тёмные моменты — что это конец для всех них. Его имя пульсировало в её сознании, как сердцебиение. Она хотела видеть его лицо сейчас, перед тем, как её глаза закроются навсегда. Хотела услышать его голос, почувствовать прикосновение его руки.  Боль шла не от раны — она шла от осознания того, что им не суждено было получить то, что дается смертным так легко. Время. Время просто быть вместе, не в бою, не в походе, а просто... быть. Она любила его. Любила его смех, редкий, но искренний. Любила, как он смотрел на звезды, словно видел в них что-то, недоступное другим.  Смерть подкрадывалась к ней мягко, почти нежно, но она не хотела умирать. Не сейчас. Не когда она наконец поняла, что значит любить кого-то больше собственной жизни. Каждый удар сердца был драгоценен, каждый вдох — подарком, которого она не заслужила. Она хотела жить, хотела увидеть мир после войны, хотела идти рядом с Леголасом по тропинкам, где не будет крови и смерти. Открыв глаза, она видела, как падают воины Рохана и Гондора под натиском врага, их лица, перекошенные от боли и удивления — даже сейчас многие не могли поверить, что их судьба — умереть на этом поле, вдали от зелёных холмов родины или белокаменных улиц города. А там, за их спинами, Минас Тирит горел, как погребальный костёр. Белые стены, простоявшие века — были разрушены во многих местах, обнажая внутренности города, словно раны на теле умирающего воина. Дым поднимался к небу чёрными колоннами, будто злые духи, радующиеся триумфу тьмы. Гияра сжала рукоять меча. Если она умрёт, то умрёт сражаясь. Умрёт с его именем на губах. Может быть, где-то в Валиноре, в Залах Мандоса, они всё-таки встретятся. Может быть, там у них будет время, которого им не хватило здесь. Слеза скатилась по её щеке, смывая кровь. Одна единственная слеза — по всему, что могло бы быть, но не будет. Она подняла меч и встала в боевую стойку. Перед ней надвигалась тьма — как огромная волна, готовая поглотить всё. Воздух завыл, и в последний раз она взглянула на небо — и сердце дрогнуло: солнце ушло за тучи. Неужели… она не увидит света в свой последний миг? — Naneth... Adar, govaded athrabeth (Мама… папа, мы встретимся вновь), — прошептала она, и её голос затерялся в гуле битвы. Меч встретил первый удар. И в этом звонком столкновении стали и судьбы — она сделала шаг вперёд, туда, где встречаются жизнь и смерть. — Menon na nin (Я иду к вам). И в этот момент, когда всякая надежда казалась безумием, с юга раздался новый звук — глубокий, мощный рёв рога, такого, какого не слышали в этих землях уже многие годы. Звук, рождённый в глубинах времён, несущий в себе отголоски древних битв, память о временах, когда люди и эльфы сражались плечом к плечу против первого возвышения Саурона. Гияра обернулась, как и все на поле боя, к источнику звука. Битва на мгновение замерла, словно время решило дать передышку измученным бойцам. И то, что она увидела, заставило её сердце сжаться от новой тревоги. Чёрные корабли с алыми парусами, похожими на распустившиеся цветы крови, скользили по водам Андуина, величественные и смертоносные, приближаясь к пристаням Минас Тирита. Корсары Умбара, пираты южных морей, жестокие и безжалостные даже по меркам людей, прибыли, чтобы усилить и без того непобедимую армию Мордора. — Корсары! — крикнул кто-то возле неё, голос полный отчаяния и ужаса. — Всё ещё хуже... Гияра повернулась и увидела молодого воина Рохана, почти мальчика, с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, полными смертного страха. Она могла бы сказать ему, что всё будет хорошо, что они выстоят, но ложь никогда не была её стезёй. Вместо этого она подняла Итилдур. — За Рохан! — крикнула она, и её голос, чистый и сильный, прорезал воздух, наполненный предсмертными криками и лязгом оружия. — За Гондор! За Средиземье! В последний раз — вперёд! И, как по волшебству, этот крик зажёг искру в глазах юноши, а потом и в глазах других воинов, стоявших рядом. Они снова бросились в битву, их сердца были полны скорби и ярости, их мечи — жажды мщения. Это был тот момент, когда отчаяние превращается в героизм, когда страх уступает место решимости умереть стоя, а не на коленях. Она рубила и колола, её движения стали чем-то большим, чем просто боевые приёмы — они превратились в последний танец, свободный и беспощадный. Итилдур в её руках пел песню смерти, древняя сталь сверкала на солнце, встречая плоть врагов и разделяя её, словно воду. И всё же, даже сражаясь, она не могла не следить за кораблями. Когда первый из них достиг пристани, скрипнув деревянным бортом о каменный причал, она увидела, как с него спрыгивает высокая фигура в тёмном плаще, с сияющим мечом в руке. Фигура, которую она узнала бы из тысячи, даже на краю мира, даже сквозь пелену смерти. — Не может быть, — прошептала она, и надежда, почти погасшая, вновь вспыхнула в её сердце, подобно звезде, пробивающейся сквозь тьму беззвёздной ночи. С кораблей спрыгивали не корсары, а... армия мертвецов. Призрачные воины, окутанные зеленоватым свечением, подобно изумрудному туману, неудержимым потоком хлынули на поле битвы. Их призрачные мечи и копья были не менее смертоносны, чем оружие из стали, их лица, искажённые давней агонией, внушали ужас даже храбрейшим из орков. А впереди них, подобно живому знамени, словно острие стрелы, нацеленной в самое сердце войска Мордора, бежали три фигуры — человек, эльф и гном.  — Арагорн, — выдохнула Гияра, узнавая наследника Исильдура, чьё лицо приобрело новую суровость и решимость.  Рядом с ним, стреляя с невероятной скоростью и точностью, словно сама смерть, выбирающая своих жертв, бежал Леголас. Его светлые волосы развевались на ветру, его движения были подобны танцу, его стрелы находили глаза и глотки орков с такой точностью, что казалось, будто они сами стремятся к своим целям. А за ними, размахивая боевым топором, словно он ничего не весил, следовал Гимли. Его рыжая борода развевалась, как знамя, его шлем ярко блестел в свете солнца, его рычание, похожее на боевой клич и смех одновременно, разносилось над полем битвы. Они справились. Они прошли Путь Мёртвых, то, что казалось безумием и самоубийством, и привели армию на помощь Минас Тириту. Мертвецы, связанные древней клятвой, нарушенной тысячи лет назад, пришли исполнить своё обещание наследнику Исильдура. Гияра почувствовала, как что-то сломалось в рядах орков — не физически, но духовно. Их воля к сражению, поддерживаемая страхом перед хозяином и ненавистью к миру живых, дрогнула перед этим новым, невиданным врагом. Против живых они могли сражаться, но против мёртвых? Против духов, лишённых плоти, которую можно разрубить, крови, которую можно пролить? И тогда случилось то, чего Гияра никогда не думала увидеть — орки Мордора, урук-хаи Изенгарда, истерлинги и харадримы, все они начали отступать. Сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее, их ряды распадались, как карточный домик под порывом ветра. Армия мертвецов накатывала на них, подобно приливной волне, смывая всё на своём пути. Призрачные клинки проходили сквозь доспехи, словно их не существовало, призрачные руки хватали орков и истерлингов, унося их в небытие с криками ужаса. И в этот момент, стоя посреди поля, залитого кровью и устланного телами, Гияра поняла, что ход войны изменился. Не просто этой битвы, но всей войны. Что-то фундаментальное сдвинулось в основах мира, словно огромные весы, долго клонившиеся в сторону тьмы, вдруг начали возвращаться к равновесию. Она опустила меч и позволила себе момент чистой, незамутнённой радости. Её короткие волосы развевались на ветру, её лицо, испачканное кровью и грязью, осветилось улыбкой — не холодной усмешкой воина, привыкшего к победе, но искренней улыбкой того, кто заглянул за край пропасти и вдруг обнаружил, что можно отступить. Битва ещё не была выиграна. Но теперь, с приходом Арагорна и армии мертвецов, с этим внезапным переломом в ходе сражения, Гияра знала: у них есть шанс. А для воина, стоящего на грани гибели, иногда шанс — это всё, что нужно. Солнце полностью вышло из-за туч, заливая Пеленнорские поля ясным, пронзительным светом. Один луч, словно выбрав её среди тысяч воинов, упал прямо на Гияру, выхватывая из хаоса битвы её фигуру, всё ещё стоящую прямо, с поднятой головой, как и подобает дочери эльфийского рода. И именно в этот момент, в этом сиянии, её заметил Леголас. Он только что выпустил стрелу, мгновенно нашедшую горло орка, когда его взгляд зацепился за знакомый силуэт. Сначала он не поверил своим глазам — солнечный свет играл с его зрением, или это была игра утомлённого разума, создающего иллюзии из желаемого? Но нет — это действительно была она, Гияра, дочь лесов Лотлориэна. Всё такая же гордая и прекрасная, несмотря на следы тяжёлой битвы. Леголас устремился к ней, словно стрела, выпущенная из его собственного лука. Он бежал, не замечая ничего вокруг, перепрыгивая через тела павших, уворачиваясь от рассеянных групп врагов, его глаза не отрывались от её фигуры, словно от маяка в шторм. Гимли, заметив внезапное изменение в поведении друга, бросился за ним, тяжело дыша, но не отставая, его короткие ноги работали как поршни боевой машины гномов. — Куда ты несёшься, остроухий? — кричал он, пробиваясь сквозь хаос битвы. — Подожди... О! — его зоркий глаз зацепился за силуэт эльфийки. — Клянусь бородой Дурина! До ушей Гияры донёсся его громкий, раскатистый голос, который казался одновременно грубым и невероятно родным. Гимли, неутомимый как сама гора, из недр которой он вышел, крушил врагов своим боевым топором и, как всегда, вёл счёт. — Девяносто пять! — проревел он, замахиваясь топором на приближающегося восточника, чьё смуглое лицо исказилось от ужаса при виде разъярённого гнома. Лезвие врезалось в грудь врага с сокрушительной силой, проламывая доспех и рассекая рёбра, как если бы они были из сухой древесины. — Мне нужно еще пять до круглой сотни! Гияра почувствовала, как улыбка — настоящая, полная жизни улыбка, а не гримаса воина, стискивающего зубы перед неизбежным — расцветает на её лице. Эти двое, такие разные и такие похожие в своей преданности и отваге, стали для неё чем-то большим, чем просто товарищами по оружию за те долгие, полные опасностей месяцы, что они провели вместе. Леголас достиг её первым, остановился в нескольких шагах, словно не веря, что она живая перед ним стоит, что это не мираж, созданный солнцем и его собственной тоской. Его обычно невозмутимое лицо теперь выражало столько эмоций, что Гияра едва могла их все различить — облегчение, радость, беспокойство, нежность... — Мои друзья, вы чуть-чуть припозднились, — сказала она с лёгкой улыбкой. Голос её был хриплым от криков в бою и пыли, но в нём слышалась та же мелодичность, что и всегда. Гимли широко ухмыльнулся сквозь густую бороду, окроплённую чёрной кровью орков. Его глаза сверкали, как драгоценные камни в глубинах шахт, а топор, которым он так виртуозно владел, опустился, но лишь на мгновение. — Живее всех живых! Как я рад, — произнес он с чистой радостью, его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания.  Леголас же молчал, его глаза изучали каждую деталь её облика — ссадины на лице, порез на скуле, пятна крови на доспехах, и, конечно, обрезанные волосы, которые теперь едва достигали плеч. Медленно, словно боясь спугнуть видение, он протянул руку и коснулся её щеки кончиками пальцев, таких нежных для руки воина. Прикосновение было лёгким, как крыло бабочки, но полным такой заботы, что Гияра почувствовала, как сердце сжимается в её груди. Она улыбнулась ему сквозь слёзы, которые внезапно наполнили её глаза — не слёзы горя или боли, но слёзы чистой, незамутнённой радости. Они встретились... снова стояли лицом к лицу, живые, дышащие, реальные. Больше всего она боялась того, что перед смертью не встретит его взгляд, не сможет сказать ему всё то, что копилось в её сердце с тех пор, как их пути разошлись. И вот теперь, посреди поля битвы, залитого кровью и устланного телами, они стояли так близко, что она могла чувствовать тепло его дыхания на своём лице. — Вот мы и встретились... — прошептала она, и её голос был почти неслышен среди звуков продолжающейся битвы, но она знала, что он услышит каждое слово. — Как ты и обещал... Леголас кивнул, его пальцы всё ещё касались её щеки, словно он боялся, что она исчезнет, если он прервёт контакт. В его глазах было столько нежности, что Гияра почувствовала, как земля под ногами словно исчезает. Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того малое расстояние между ними. Теперь она могла уловить запах леса, который всегда сопровождал его — свежесть листвы после дождя, терпкость коры вековых дубов, лёгкий аромат диких трав. Этот запах был таким знакомым, таким родным, что на мгновение ей показалось, будто они снова в Лотлориэне, среди серебристых деревьев, а не на поле боя, покрытом кровью и телами павших. — Теперь у нас будет вечность, — сказал он, и его рука скользнула с её щеки на затылок, зарываясь в короткие волосы. Его пальцы нежно перебирали короткие пряди, которые когда-то были длинными, струящимися локонами. И Гияра понимала, что в его глазах она всё равно прекрасна, что её красота для него не в длине волос или совершенстве черт, а в чём-то более глубоком, более истинном. Их прервал внезапный громкий вопль, пронзивший небо. Не человеческий и не орочий — это был крик назгула, но не угрожающий, а полный невыносимой агонии. Они оба повернули головы к источнику звука и увидели, как последний из Чёрных Всадников, самый страшный — Король-чародей Ангмара — корчится в воздухе. А затем он исчез — рассыпался, как будто его никогда и не было, оставив лишь пустой чёрный плащ, медленно оседающий на землю. После гибели своего предводителя, оставшиеся назгулы испустили крики ужаса и начали удаляться, поднимаясь всё выше и выше, пока не превратились в едва заметные точки на небосводе, направляющиеся к Мордору.  И вдруг всё стихло, словно невидимая рука накрыла поле битвы прозрачным куполом тишины. После часов оглушительного хаоса — криков, лязга оружия, трубных воплей мумаков, стонов раненых — эта внезапная пауза казалась почти осязаемой, плотной, как туман над рекой на рассвете. Битва за Минас Тирит была выиграна.  Гияра стояла посреди этого внезапного затишья, среди моря крови и тел, её рука всё ещё сжимала Итилдур, готовая отразить атаку, которая уже не придёт. Её разум отказывался принять простую истину: всё закончилось. Вокруг них воины обнимались, некоторые — покрытые кровью и грязью, с ранами, которые в другое время показались бы смертельными, — плакали от радости, не стесняясь своих слёз. Другие опускались на колени, вознося молитвы Валар — одни шёпотом, другие в полный голос, их слова сливались в странную, импровизированную литанию благодарности. Кто-то просто стоял в оцепенении, с пустыми глазами, не в силах осознать, что смерть прошла мимо, что они пережили то, что казалось концом света. Гияра ощущала каждую рану на своём теле: плечо пульсировало тупой болью, рёбра отзывались острой вспышкой при каждом вдохе, десятки порезов и ушибов горели и зудели. Но странно — эта боль сейчас казалась почти приятной. Она была доказательством того, что она всё ещё жива, что она выстояла. — Итоговый счёт — сто восемь! А у тебя, остроухий? Леголас повернулся к приближающемуся гному, на его лице промелькнула улыбка — не насмешливая, но полная тёплой привязанности к этому странному компаньону, с которым они прошли через столько испытаний. — Сто девять, друг мой, — ответил он с притворной скромностью, хотя искорки гордости в его глазах выдавали его истинные чувства. Гимли остановился, его лицо выражало возмущение, смешанное с уважением. Густая рыжая борода была заплетена в косички, некоторые из которых были опалены, а некоторые склеились от крови — своей или чужой, определить было невозможно. Его топор, прислонённый к плечу, был зазубрен от бесчисленных ударов о шлемы и доспехи орков. — Сто девять?! Невозможно! Ты жульничаешь! — заявил он, но в его глазах плясали весёлые искорки. — Мумак считается за одного, не важно, насколько он велик! Гияра не могла сдержать смеха — настоящего, звонкого смеха, который, казалось, родился где-то глубоко внутри и вырвался наружу помимо её воли. Абсурдность их соревнования посреди всего этого кровопролития, их детская радость от простого счёта убитых врагов, когда мир вокруг них рушился и восстанавливался, — всё это внезапно показалось ей бесконечно милым и трогательным. — Вы оба безумны, — сказала она, и в её голосе звучала не укоризна, а глубокая любовь. — И я благодарна каждому божеству в Арде за ваше безумие. Вы пришли в час нужды и принесли с собой свет... Она сделала шаг к Леголасу, и её ноги, кажется, двигались сами по себе, независимо от усталого разума. Волосы свободно падали на лицо, их золотистый цвет был испорчен грязью и кровью, но даже в таком состоянии они ловили последние лучи заходящего солнца. — Я думала, что умру, не увидев тебя снова, — сказала она просто. — Но ты всегда появляешься в самый нужный момент, чтобы вырвать меня из тьмы. Гимли посмотрел на них, его глаза перемещались с одного эльфа на другого, и внезапно его морщинистое лицо разгладилось в понимании. На губах появилась хитрая улыбка, почти полностью скрытая густой бородой. — О, я вижу, что прервал что-то важное, — сказал он с неожиданной проницательностью. — Что ж, мне нужно найти Арагорна. А вы... вы продолжайте. Он отвернулся и пошёл прочь, его короткие ноги уверенно шагали среди хаоса битвы. Он бормотал что-то про эльфийские церемонии и выбор времени, но Гияра и Леголас слышали в его ворчании скрытую нежность. Гном всё понимал, как понимал и многое другое, скрытое под маской угрюмости и практичности. Леголас взял Гияру за руку и поднёс её ладонь к своим губам, целуя с почтением и глубокой привязанностью. Его прикосновение было лёгким как пёрышко, но оно разожгло пламя в её венах, тепло, которое не имело ничего общего с лихорадкой или болью. — Я боялся опоздать, — прошептал он. — Я думала, вы погибли... Гияра выпустила из пальцев Итилдур, и верный клинок, переживший с ней сотни битв, с глухим стуком упал на землю. Её руки, казалось, обрели собственную волю — они потянулись к Леголасу, обхватили его лицо, ощущая знакомые линии скул, подбородка. Она притянула его к себе одним быстрым движением, не чувствуя боли от ран, которая отступила, словно прилив при луне. Потому что рядом с ним боли не существовало, в его руках все страдания мира отступали в тень, оставляя только свет. Они столкнулись в поцелуе, неистовом и жадном, как будто пытались восполнить долгие дни разлуки за один миг. Его губы были тёплыми, с привкусом соли — от пота ли, от слёз, или от морской воды, которой он дышал, поднимаясь вверх по Андуину, было не важно. Важно было только то, что она снова могла чувствовать его, осязать, дышать одним воздухом. Как же она мечтала вновь почувствовать его тепло, его руки, его губы. Как часто в долгие ночи, проведённые в походе с рохиррим, она вспоминала контуры его лица, звук его голоса, прикосновение его пальцев. Как сильно она любила его — этого эльфа. Леголас обнял её, его руки были нежными и в то же время сильными, поддерживающими и защищающими. Он касался её плеч, спины, обрезанных волос с трепетом, с благоговением. — Я думал, что потерял тебя, — его голос был хриплым от эмоций.  — Я думала, что умру сегодня, — ответила Гияра, её руки скользили по его плечам, шее, волосам, словно заново изучая каждую линию, каждый изгиб. — Но ты пришёл, и свет вернулся в этот мир. Надежда вновь зажглась. Он целовал её — губы, щёки, виски, легко касаясь обрезанных волос. В его глазах не было ни капли разочарования или сожаления о потерянной красоте — только восхищение и любовь. Гимли подошёл к Арагорну, вытирая топор о рукав — кровь уже подсохла, а руки дрожали не от усталости, а от избытка адреналина. Поле вокруг походило на страшный сон: изломанные тела, дым, пепел, затихшие крики. — Посмотри на них… обжимаются, понимаешь ли, прямо посреди поля битвы. Арагорн, стоявший рядом, обернулся. Его взгляд задержался на Леголасе и Гияре — среди всего этого мрака они казались чем-то почти нереальным, живыми, сияющими в крови и пепле, как две искры света в глухом мраке. Он чуть улыбнулся, и в этой улыбке было облегчение — тяжёлое, запоздалое, но искреннее. — Если кто и заслужил этот миг, то они, — мягко сказал он, положив руку на плечо Гимли. А на западе солнце медленно спускалось к горизонту, заливая Пеленнорские поля золотисто-алым светом. Этот закат был иным, чем многие до него — это был закат дня победы, первой настоящей победы в войне, которая всё ещё не была выиграна, но в которой впервые за долгое время силы добра увидели проблеск надежды. И среди этого заката, среди поля, усеянного телами павших, среди воинов, израненных, но выживших, стояли два эльфа, чьи сердца нашли друг друга в самый тёмный час. Их руки соприкасались, их глаза держали обещание будущего, которое ещё предстояло завоевать, но которое теперь казалось возможным, достижимым, реальным.