Глава 33. Сквозь трещины печали и усталости пробивается жизнь.

Арагорн нашёл Гэндальфа у подножия Белого Древа. Волшебник стоял, погружённый в молчаливое раздумье, опираясь на посох. Его седая голова была слегка склонена, словно он прислушивался не к звукам мира, а к шепоту времени или дыханию самого древнего дерева. — Оно оживает, — произнёс Гэндальф, не оборачиваясь. Голос его был негромким, почти шёпотом, и всё же он звучал с особой силой. — Медленно, но верно… Белое Древо пробуждается от долгого сна. Арагорн подошёл ближе, задержав взгляд на тонких побегах, распускавшихся на бледных ветвях. Лёгкий ветер играл лепестками, как будто сама земля приветствовала новый день. — Как и все мы, — сказал он, едва слышно. Гэндальф наконец повернулся к нему, и его глаза были полны того особого света, который появлялся в них только в моменты великих перемен. — Видишь ли, — маг провёл рукой по коре, и под его прикосновением кора словно потеплела, — это Древо всегда знало. Знало, что тьма не вечна, что даже самая долгая зима рано или поздно уступит место весне. Оно ждало. Как ждали мы все. Первый луч солнца коснулся верхушки Древа, и Арагорн мог поклясться, что увидел, как одна из почек чуть заметно набухла. Возможно, это была игра света. Возможно, надежда обманывала глаза. Но в этот момент, стоя рядом с Гэндальфом в предрассветной тишине, он чувствовал, как что-то древнее и великое шевелится в корнях мира. — В мыслях каждого сейчас дорога домой, — Гэндальф улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз стали глубже. — Но дом, Арагорн, это не всегда то место, откуда ты пришёл. Иногда это то место, где ты нужен больше всего. Ветер пронёс над ними аромат цветущих садов из нижних кварталов города. Где-то вдали послышался смех — детский, чистый, не знающий тяжести прошедших дней. Этот смех был как обещание, что мир помнит, как быть счастливым. — Фродо и Сэм поправляются, — сказал Арагорн. — Медленно, но верно. Сэм уже просит семена для сада. — Хоббиты, — покачал головой Гэндальф с нежностью. — Они видят надежду там, где другие видят лишь пустую землю. Сэм посадит свой сад, и он будет цвести, как цвели сады в Шире до того, как тьма коснулась их. Они стояли в молчании, наблюдая, как город просыпается под ними. Минас Тирит, Город Королей, залечивал свои раны, и каждый восстановленный камень, каждая отремонтированная башня были актом веры в будущее. — Что дальше? — спросил Арагорн. Гэндальф оперся на свой посох и посмотрел на него с той мудростью, которая приходит только к тем, кто видел рождение и смерть эпох. — Дальше, мой король, — он произнёс это звание с особой торжественностью, — дальше ты правишь. Дальше ты строишь мир, который будет достоин жертв, принесённых ради его спасения. И дальше ты помнишь, что величайшая победа — это не та, что одержана мечом, а та, что живёт в сердцах людей долгие годы после битвы.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Эовин не спала этой ночью. В покоях целителей царила тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей в очаге да размеренным дыханием спящих. Мягкий золотистый свет от догорающих поленьев играл на белых стенах, создавая причудливые тени, которые казались живыми в полумраке. На кровати лежал Фродо. Его грудь размеренно вздымалась и опускалась — каждый вдох был маленькой победой над тьмой, что чуть не поглотила его. Он был таким бледным, таким хрупким под тонким покрывалом, что казалось, будто одно неосторожное движение могло развеять его, как дым. Но в его лице, даже во сне, читалось то глубокое спокойствие, которое приходит только к тем, кто исполнил своё предназначение. Неподалеку, на деревянной скамье у стены, спал Сэм. Верный, храбрый Сэм, который даже в глубоком сне не отпускал руку своего друга. Его широкое, честное лицо было обращено к кровати, а губы едва заметно шевелились — должно быть, ему снился Шир с его зелёными холмами и цветущими садами. Эовин сидела между ними, словно страж, охраняющий покой героев. В её руках была чаша с тёплой водой, от которой поднимался лёгкий пар, смешанный с ароматом целебных трав. Она осторожно, с материнской нежностью, протирала руки Фродо — эти маленькие, израненные руки, которые несли такую тяжесть.  Одинокая слеза скатилась по её щеке и упала в чашу, растворившись в тёплой воде. Эовин не вытерла её — в этой слезе была вся боль мира, вся его красота, вся благодарность за то, что свет победил тьму. Она склонилась ниже, и её светлые волосы коснулись края покрывала. За окном медленно разгорался рассвет. Первые лучи солнца проникали сквозь высокие окна, окрашивая комнату в мягкие оттенки розового и золотого. Эти лучи коснулись лица Фродо, и Эовин показалось, что краски вернулись к нему — едва заметно, но они были там. В коридоре послышались тихие шаги — должно быть, другие целители начинали обход. Но Эовин не двигалась. Она продолжала свою молчаливую стражу, этот священный ритуал заботы о тех, кто спас их всех. В её движениях была молитва, в её присутствии — обет, что пока она здесь, ничто не потревожит их покой. Сэм пошевелился во сне, пробормотал что-то о картошке и розах, и его рука крепче сжала пальцы Фродо. Даже в забытьи он оставался верен своему другу. Эовин склонилась ниже, ее длинные светлые волосы упали на плечи, слегка затеняя лицо Фродо.  — Спасибо тебе, маленький герой, — прошептала она, не отрывая взгляда от его покоящейся руки. — За смелость, за надежду. За свет, что ты подарил нам всем. Пусть сны твои будут легки, Фродо из Шира, пусть дорога твоя приведет тебя обратно, к теплу и свету.   Эовин медленно, размеренно стала напевать старую, забытую песню — голос её был тонок и ясен, как весенний ручей. Протяжная мелодия всплывала в темноте, как дыхание ветра над полями Рохана, и ей казалось, что с каждым напетым словом тьма в душе Фродо становится всё светлее.   Тихий скрип — дверь распахнулась почти бесшумно. Эовин подняла глаза: в полумраке, не нарушая покоя, в комнату вошёл Фарамир. Его шаг был легок, лицо усталое, но в глазах отражалась нежность, с которой он смотрел на неё.   Он не говорил ни слова, только молча подошёл, встал у неё за спиной, прислушиваясь к тихой песне, к её едва слышному напеву, в котором было и утешение, и благодарность, и молитва.   С минуту Фарамир просто стоял, позволяя словам проникнуть в самое сердце — ему казалось, в этом пении был исцеляющий свет звёзд и тихий зов домой.   Наконец он опустился на колени рядом, усевшись у её ног. Его рука, сильная, но бережная после всех сражений, дрогнула, а потом осторожно коснулась её ладони, согревая её своим теплом. — Ты поёшь прекрасно, — тихо, почти шёпотом произнёс Фарамир, чтобы не нарушить сна спящих.   Она ответила ему едва заметной улыбкой, в её глазах отразился свет огня.   — Я хочу, чтобы его сны вели его обратно, — прошептала Эовин. — Порой кажется, самое трудное позади, но истинное возвращение начинается только сейчас.   — Ты сильна, Эовин. У тебя доброе сердце, — с искренним восхищением сказал он. — Благодаря таким, как ты, надежда останется в этих стенах, сколько бы испытаний ни ждало впереди.   Она чуть крепче сжала его пальцы — теперь ночь казалась не такой длинной.   — Мы должны быть сильными ради них — ради тех, кто не сдавался, — Эовин мягко кивнула в сторону кровати. — И ради себя тоже.   Фарамир кивнул, и они сидели рядом, рука в руке, в тепле очага и среди сна героев — и над всем этим плыла тонкая, дрожащая нить старой песни, способная поддерживать самый слабый свет в сердце даже в самую глубокую ночь. Из соседней палаты доносились голоса. Бурчание гнома прерывалось спокойным, но решительным женским тоном. Эовин улыбнулась уголками губ и переглянулась с Фарамиром. Молча, чтобы не потревожить покой Фродо, они поднялись и вышли в коридор. Полумрак вне палаты был согрет мягким сиянием масляных ламп — круглые пятна света легли на холодный каменный пол, придавая коридору почти сказочную, вечернюю тишину. За чуть приоткрытой дверью и вправду доносились приглушённые голоса, в которых ясно различались раздражённые нотки. —... да говорю же вам, у меня кожа толще, чем ваша иголка! — возмущённо бурчал гном, и тут же послышался едва слышный, но настойчивый голос:   — Держите голову ровно, мистер Гимли, — настаивал тихий, но твёрдый голос. — Вы только мешаете. Рану нужно обработать правильно, а не так, как вы привыкли... Гимли, нахмурив брови и выставив вперёд петушиный подбородок, сидел на кровати и отмахивался от худенькой целительницы, чьи ловкие руки то и дело подносили к нему повязки и травяные настои, при этом она умудрялась сохранять абсолютное спокойствие, словно перед ней не гном, а капризный ребёнок. — Подумать только, прославленный воин, победитель орков, а тут… — бормотал гном себе под нос и вновь едва не опрокинул поднос с пузырьками и бинтами. — Ещё чуть-чуть — и я перевяжу вам и руки, чтобы не мешали! — отчеканила целительница, грозно сунув Гимли под нос иглу. — Если не хотите разбудить всю лечебницу, потише, пожалуйста! Эовин едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, и, переглянувшись с Фарамиром, прислонилась плечом к косяку двери. Над её плечом вдруг выросла высокая тень, и голос, наполненный лёгким озорством, прозвучал так, что Гимли вздрогнул. — Кто бы мог подумать, что гномы боятся маленькой иголочки? — поддразнил Арагорн, взгляд его искрился. — Леголас бы посмеялся до слёз. Гимли бросил на бывшего следопыта взгляд, полный уязвлённого достоинства. — Не говори эльфам! — буркнул гном, всем видом стараясь выказать презрение к процедуре, но, кажется, теперь смирившийся с неизбежным. Эовин улыбнулась и, наконец, позволила себе тихо рассмеяться, а Фарамир покачал головой, степенно, но с озорным огоньком во взгляде. Атмосфера палаты стала чуть теплее — в ней слышался остаточный отголосок битвы, но всё больше — жизни, упрямой и радостной, которая, несмотря ни на что, пробивалась сквозь трещины печали и усталости. Гимли выпрямился, как мог, скрестил могучие руки на груди и с ледяным спокойствием — как ему казалось — взирал на иглу в руках целительницы. Но стоило ей коснуться ранки над бровью, как он невольно ойкнул, и тут же попытался изобразить, будто это всего лишь протестующее покашливание. — Осталось всего четыре шва, мистер Гимли, — ласково и совершенно невозмутимо сообщила целительница, с едва заметной улыбкой упрямства. — Потерпите ещё немного. — Я и не такие раны лечил без всякой иглы, а тут устроили из меня подушку для иголок, — пробурчал гном, но уже куда мягче, бросив взгляд на смеющуюся Эовин и неодобрительно покосившись на Арагорна. Арагорн, сдерживая улыбку, тихо повернулся к Эовин. — Как Фродо? — спросил он вполголоса, в его серых глазах светилось беспокойство.   — Он ещё не очнулся, — тихо ответила Эовин. — Но Сэм с ним. Тем временем Гимли лишь пару раз едва заметно поморщился, доблестно перенося последние стежки, словно и не гном вовсе, а статуя терпения. Когда игла была убрана, а целительница отвернулась, чтобы достать чистый бинт, он внезапно выпрямился и, с видом важным, подцепил её за запястье, будто бы желая получше рассмотреть. — Ваши руки, милая леди, режут куда мягче, чем любой орочий топор, — с произнёс он с горделивой грацией. Глаз его сверкнул лукавым огоньком под кустистой бровью. Целительница не сдержала улыбки и лишь пригладила его непокорную бороду.   Гимли потёр лоб, поморщился и оглядел публику. — Хорошо всё-таки, что эльфы не видят, как храбрый сын Глоина оказывается во власти какой-то… иголочки, — проворчал он, но в его голосе звучала шутка.  — Куда же в самом деле подевались наши эльфы?

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Рассвет окрасил восток нежным румянцем, и лёгкий ветер пробежал по глади Андуина, заставляя реку мерцать серебром, словно живое зеркало неба. На краю заросшего травой берега, в тени ещё сонного леса, Арод и Варгус безмятежно щипали свежую зелень, иногда поднимая головы, прислушиваясь к звукам пробуждающегося мира. Всё вокруг дышало тишиной и покоем. Чуть поодаль, на расстеленной ткани, лежала корзина с фруктами — румяные яблоки, душистые груши, алые, почти чёрные вишни. Рядом, на боку, покоилась тонкая бутылка с эльфийским вином, её стекло отблескивало золотисто-зелёным. Май. Тёплый, щедрый май. Впервые за долгое время всё дышало умиротворением. Не было нужды держать меч при себе, не нужно было прислушиваться к ветру, словно он мог принести весть о враге. Война осталась в прошлом. И её конец ощущался не словом — всем телом, каждым вдохом: в шелесте молодой листвы, в прозрачном щебете птиц, в воде, что теперь журчала не как предупреждение, а как песня. Свобода. Наконец-то. Холодные пальцы воды коснулись её ладоней. Гияра умыла лицо, а затем распрямилась, позволяя солнцу коснуться кожи. Капли стекали по её шее и ключицам, сверкая в первых лучах, как капли света. Так пахнет счастье. Так пахнет жизнь, когда она больше не принадлежит страху. — Вернёшь мне кинжал? — донёсся за спиной голос, мягкий, как шелест листвы на ветру. Гияра не обернулась. Она знала его, как знает свет любимой звезды. Знала — это Леголас. Тот, с кем она провела эту ночь под шёпот реки и пение далёких птиц. Тот, с кем проведёт ещё не одну вечность — если позволят пути. На её губах появилась улыбка. Он не видел её — но чувствовал, как чувствовал каждый едва уловимый порыв её дыхания. Она стояла в реке по колено, волосы прилипли к лицу, а вода, стекшая с её плеч и рук, собиралась в прозрачные капли на изгибах тела. Рассветное солнце, отражаясь на гладкой поверхности, касалось её кожи живыми бликами, и казалось, будто она соткана из света. Гияра откинула край своего лёгкого платья, и на бедре, туго перехваченном ремнём, блеснул изящный кинжал — его кинжал. Металл сиял, будто сам хранил память о прикосновениях. — Этот кинжал? — произнесла она с лёгким притворным недоумением. Леголас вышел из тени деревьев, бесшумный, как рассветный ветер. Он приближался с той грацией, что могла быть только у эльфов: движения — точные, лёгкие, как будто сам воздух подталкивал его вперёд. — Может быть, мне просто нравится держать что-то твоё при себе, — добавила Гияра, ступив на берег. Вода стекала по её ногам, оставляя за собой влажные следы, будто и земля не хотела отпускать её. Он смотрел на неё — в упоении, в тишине. Не как на воина, не как на спутницу в походе. А как на чудо. Как на то, ради чего стоит пережить боль, тьму и тысячи миль. Его взгляд был полон того чувства, что рождается не в страсти, а в тишине. Вечная, безмолвная любовь, что не требует слов. — Ты сияешь, как первая звезда на вечернем небе, — прошептал он, ступая ближе. Его рука легла ей на талию — мягко, но с уверенностью, как будто Леголас боялся не её — а то, что это всё может оказаться сном. Гияра чувствовала его тепло даже сквозь мокрую ткань платья, и этот жар будто пробуждал в ней что-то забытое и вечное. Он склонился к ней — их губы встретились в поцелуе, едва уловимом, как дыхание весеннего ветра. Осторожно, как будто они боялись нарушить хрупкость этого мгновения. Гияра улыбнулась в поцелуй. Когда он был рядом, ей казалось, что из её спины вот-вот вырвутся крылья. Словно что-то древнее и прекрасное пробуждалось в её душе — та часть наследия эльфов, которая помнила звёзды ещё до восхода первого солнца. Пальцы Леголаса скользнули вниз, по изгибам её спины, легко, почти благоговейно. Он коснулся ремня на её бедре, нащупал холодное лезвие кинжала, но прежде чем он успел что-либо сделать, Гияра резко подалась вперёд. Всё произошло в одно движение — словно в танце: он потерял равновесие и рухнул на мягкую, тёплую траву, а она, смеясь, уже оказалась сверху, оседлав его бёдра, держа его взгляд на себе. — Ты действительно думал, что это будет так просто? — засмеялась Гияра, и её смех звенел, как тонкий колокольчик в летний полдень. Леголас не ответил. Его глаза сияли озорным огнём, губы изогнулись в усмешке. Он наслаждался этой игрой — как наслаждаются тем, кого невозможно предсказать. Утреннее солнце поднималось над холмами, заливая поляну мягким золотом. Влага ещё не успела высохнуть на коже, короткие пряди её волос, влажные после купания, падали на лицо, обрамляя его сияющим каскадом. Она наклонилась, медленно, её губы почти коснулись его. — С тобой не бывает просто, — выдохнул он, и, подняв руку, бережно заправил выбившуюся прядь за её острое, эльфийское ухо. Их окружал мир, который наконец-то знал покой. Трава блестела от росы, птицы напевали весну, а за их спинами, в отблеске воды, Андуин тихо нёс свои воды сквозь новую эпоху. Варгус хмыкнул, наблюдая за эльфами своими умными глазами, словно понимая игру между двумя влюбленными. Он лениво пошевелил ухом, качнув головой, и вновь опустил морду к траве. Гияра, поймав взгляд коня, улыбнулась и оставила легкий поцелуй на губах Леголаса, прежде чем грациозно подняться. — Уже пора? — спросил он, поднимаясь следом и отряхивая травинки со своей одежды. Он не сводил глаз с Гияры, наблюдая, как она подошла к пледу, нагнулась к корзинке и, не спеша, выбрала крупное красное яблоко, тёплое от солнца. Она подняла голову, прищурилась в сторону неба. Солнце поднялось выше, и облака расцвели нежными оттенками розового и золотого. Воздух был наполнен утренней свежестью и запахом трав. Мгновение было хрупким, как сон, в котором хочется остаться — где были только они, ветер и река, шепчущая свои древние тайны. — Пора, — отозвалась она, легко откусив яблоко. Сладкий сок блеснул на её подбородке, и Гияра вытерла его тыльной стороной ладони. Затем начала неспешно собирать вещи. — Мне нужно помочь Эовин в Домах Исцеления и навестить Фродо. Леголас молча подхватил плед, помогая ей складывать его. Гияра наблюдала за его пальцами — сильными, точными, и вместе с тем поразительно бережными. — Фродо прошел через испытание, которое не под силу никому из нас, — тихо произнёс Леголас, глядя в сторону белых башен Минас Тирита, сиявших в утреннем мареве. — И раны души затягиваются дольше любых других. Гияра подошла к Варгусу и провела рукой по его бархатистой гриве. Конь мягко ткнулся мордой в её ладонь, излучая спокойную привязанность, ту самую, что рождается только в настоящей дружбе. — Мы все изменились, — проговорила она почти шёпотом. — Но, может быть… именно так и должно было быть. Леголас встал рядом, его рука коснулась её плеча — лёгкое, почти невесомое прикосновение, как к утреннему свету. Они молчали, впитывая утро, ветер, мир — тот, за который стоило бороться. — Мир изменился, — произнёс он, и в голосе его звучала тихая серьёзность. — И теперь нам предстоит заново отыскать в нём своё место. Он на мгновение замолчал, словно прислушиваясь к ветру, уносящему запах воды и свежей травы, а потом спросил: — Эомер ещё не прибыл? — Насколько мне известно, он будет здесь через несколько дней, — ответила Гияра, затягивая ремни на седельной сумке Варгуса. — Рохан всё ещё залечивает раны войны. На её лице на мгновение промелькнула тень, и Леголас, заметив это, мягко поднял её подбородок, заставляя взглянуть ему в глаза. — Они не забыты, — тихо сказал он. — Пока мы помним их доблесть — никто из павших не исчезнет без следа. Гияра слабо улыбнулась, благодарно и тепло, будто его слова разогнали ту самую тень, что легла на её сердце. Солнечный луч упал на лицо Леголаса, освещая изящные черты и древнюю мудрость в глубине его взгляда — ту мудрость, которая рождается лишь в тех, кто прошёл сквозь века и сохранил в себе свет. Он оставил лёгкий поцелуй на кончике её носа. Гияра сморщилась, как в детстве, и это вызвало у него чистый, прозрачный смех — звонкий, словно родниковая вода, — смех, который казался частью самого утреннего света. Леголас, уже готовый тронуться в путь, вдруг остановился и обернулся. Его взгляд стал чуть мягче, чуть задумчивей — с той светлой глубиной, которая возникала, когда он собирался сказать нечто важное. — Подожди, — произнёс он, подходя ближе. — У меня есть для тебя кое-что. Гияра приподняла бровь с лёгким удивлением. Леголас остановился перед ней, поднял руку и с едва заметной улыбкой сказал: — Закрой глаза. Она послушалась без колебаний, мягко прикрыв веки. Сквозь ветер и пение птиц она чувствовала его присутствие — тепло, близость, нежную сосредоточенность в каждом его движении. Осторожные пальцы откинули пряди её коротких волос от висков, и в следующий миг Гияра ощутила лёгкое прикосновение — будто дуновение ветра — и мягкий щелчок. Заколка. — Можешь открыть, — прошептал он. Она открыла глаза и автоматически коснулась виска. Пальцы нащупали знакомую форму — тонкий серебристо-зелёный лист, чуть выгнутый, с изящной жилкой по центру. — Это… — выдохнула она, едва веря. — Твоя, правда? — кивнул Леголас. — Я нашёл её среди вещей, что собрали на поле Пеленнора.  Гияра на мгновение опустила глаза, словно боялась, что это сон. — Я уже и не надеялась снова её надеть… — прошептала она. — Спасибо тебе. Она шагнула вперёд и обняла его крепко, прижимаясь щекой к его плечу. Леголас обнял её в ответ — бережно, крепко, как держат не просто любимую, но часть самого сердца. Ветер трепал их волосы, а за спиной лениво перекатывались воды Андуина. Всё вокруг дышало покоем, как будто даже сама земля решила дать им ещё одно мгновение — чистое, бесконечно важное. — Увидимся в городе, — сказал он, легко вскочив на Арода. Его силуэт выпрямился в седле с природной грацией. — Не строй планов на вечер, — отозвалась Гияра, усаживаясь в седло Варгуса. — Нас ждут в “Серебряном змее”. Думаю, Гимли уже предвкушает, как напьётся до чёртиков. Леголас усмехнулся, кивнул, и, бросив на неё последний, насыщенный теплом взгляд, тронул Арода. Он ускакал вдоль реки — легко, почти бесшумно, пока белая фигура не растворилась среди деревьев и утреннего тумана. — Пойдём, мой друг, — мягко произнесла Гияра, поглаживая Варгуса по шее. — Нас ждут в Домах Исцеления. Конь фыркнул в ответ и неторопливо двинулся вперёд, увозя её обратно к белым стенам Минас Тирита — в город надежды, где среди новых ростков жизни всё ещё оставались следы войны, и лишь время могло залечить самые глубокие из ран. 

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Гияра въехала в ворота Минас Тирита налегке, быстро и уверенно, как будто возвращалась не в город, а в самое сердце собственной памяти. Ветер трепал её одежду, и солнце уже поднялось высоко, освещая белые башни и стены города, словно благословляя день. На площади перед конюшней она мягко осадила Варгуса, спешилась и провела рукой по его чёрной гриве. — Отдохни, мой друг, — прошептала она, и Варгус тихо фыркнул, словно в ответ. Конюх, худощавый и обветренный от весеннего солнца юноша, почтительно подошёл и взял повод. — Его хорошо покормить, и… не забудь, он не любит, когда к нему сзади подходят. — Я знаю, миледи, — усмехнулся конюх, уводя Варгуса в тень конюшни. — Он смотрит так, что кажется, он сам себе хозяин. Гияра слабо улыбнулась, кивнула и направилась вверх по улицам — быстрым шагом, не оглядываясь. Стражи у главной лестницы склонили головы. Город, хоть и медленно, возвращался к жизни: женщины развешивали выстиранное бельё, дети играли в переулках, юноши таскали корзины с травами и бинтами в Дома Исцеления. Добравшись до своей комнаты, Гияра быстро отперла дверь, сбросила плащ, переоделась в простое светло-зеленое платье, закрепила пояс с маленькими ножницами и кармашками, в которых были спрятаны иглы, нити, флаконы с маслами. Умыв лицо, она окинула себя взглядом в зеркале, чуть хмурясь. Волосы ещё были влажны, и, чтобы не мешали, она взяла белый платок и, ловкими движениями, перевязала их, оставив заколку с листом на месте. Гияра вышла и поспешила к Домам Исцеления. Улицы были залиты светом, прохожие улыбались ей, кто-то кланялся. Скоро показались арки над входом в Дома. У двери стояли несколько носильщиков, выносили использованные тряпицы, обмениваясь короткими фразами. Гияра кивнула им и почти вбежала внутрь. Тёплый запах трав и влажных бинтов окутал её, как всегда. Тело сразу вспомнило, что делать — куда идти, что проверить, кому помочь. Она прошла в комнату с лекарствами, расставляя флаконы на полки. Кипящая вода журчала в медном котле. Воздух был насыщен запахом ромашки, мятного настоя и чего-то горького — возможно, полыни. Гияра разложила повязки, расправила скатанный бинт, и с легким вздохом закатала рукава. Работа звала. В этом она находила и утешение, и силу. Каждый перевязанный порез, каждый облегчённый вздох — были её ответом на тьму, которую они все оставили позади. Из-за тонкой занавеси доносился голос мальчика, что звал её по имени. Гияра улыбнулась, взяла таз с тёплой водой и зашла в палату. Начался ещё один день служения миру, который, несмотря ни на что, продолжал жить.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Комната была залита мягким светом заходящего солнца. С высоты Минас Тирита город медленно погружался в вечер, и золотистое небо отражалось в оконном стекле, окрашивая всё вокруг в теплые оттенки меда и розы. Эовин сидела на скамье у окна, держа в руках окровавленный бинт — последний на сегодня. Она аккуратно сложила его и положила в корзину рядом. Пальцы слегка дрожали — не от усталости тела, а от той внутренней тишины, что приходит после долгих дней тревоги и боли. Она откинулась к стене и закрыла глаза, позволив себе редкую слабость — просто посидеть. Где-то за дверью кто-то смеялся — легко, звонко, будто и не было тьмы, сожжённых равнин и гибели. Улыбка мелькнула на её губах, тень воспоминания. Она скучала по Эомеру. Брат уехал несколько дней назад в Эдорас, и с ним — часть её сердца. Дом звал, но она осталась. Потому что сердце просит. Легкий стук в дверь вывел её из размышлений. Она не открыла глаз, лишь произнесла: — Войдите. — Я искал вас, моя госпожа, — раздался знакомый голос. Она распахнула глаза. В дверях стоял Мерри, неся в одной руке две глиняные чашки, а подмышкой прижимая нечто, завёрнутое в ткань. — Мерри, — Эовин улыбнулась. — Рада видеть тебя. Что ты принёс? — Я заварил чай, — сказал он, осторожно ставя чашки на подоконник. — Не желаете выпить его со мной? — С радостью, — отозвалась она с тёплой усталостью в голосе. — А ещё… — хоббит немного понизил голос, делая из этого почти заговор, — я нашёл табак. Представляете? Прямо как в Шире — чудесный аромат, нежный, с дымком весенней травы. Помнится, я обещал вам, что мы выпьем чаю и покурим трубку, когда всё закончится. Эовин тихо рассмеялась и, потеснившись, похлопала по скамейке рядом. — Присаживайся, раздели это вечернее мгновение со мной. Мерри с благодарной улыбкой вскарабкался рядом. Эовин взяла одну из чашек, вдохнула аромат настоя — мята, немного шалфея, что-то из здешних садов. — Ты не представляешь, как это кстати, — произнесла она. — После дня, когда кажется, что весь мир сшит из криков, — такое мгновение тишины… бесценно. — Мы все немного изранены, — сказал Мерри, закуривая трубку и передавая ей — грубую, наверное, ручной работы. — И в теле, и в сердце. Но мы живы, леди Эовин. И значит, есть место и для чая, и для смеха. Они сидели молча, вдыхая вечер и тёплый аромат дыма. За окном алела заря. Где-то внизу в Домах Исцеления пели — тихо, печально, как поют после великой бури. — А как твоя рука? — спросила она, взглянув на него. — Немного ноет… но уже почти как новая. А вы? Ваше сердце? Эовин посмотрела вдаль. В её глазах отражались башни белого города и отблеск уходящего солнца. — Оно ещё помнит холод. Но, кажется, оттаивает. Мерри кивнул, затягиваясь и выпуская дым в окно. — Тогда всё будет хорошо. У нас ещё много времени впереди.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Гияра тихо вошла в палату. Свет уходящего дня мягко коснулся ее усталого лица, окрасив бледную кожу в теплые золотистые тона. Волосы были слегка растрепаны после долгих часов работы. Возле кровати Фродо сидел Сэм, его плечи поникли от усталости, но глаза не отрывались от бледного лица друга. Казалось, он никогда не покидал его. Гияра тепло улыбнулась, заметив трогательную преданность хоббита. Половицы тихо скрипнули под ее легкими шагами, когда она приблизилась к постели. — Как он сегодня? — тихо спросила она, голос звучал мягко, почти мелодично в тишине комнаты. Сэм вздрогнул, погруженный в свои мысли, и повернулся к ней. Его усталые глаза слегка просветлели при виде знакомого лица. — Без изменений, леди Гияра, — ответил он, бессознательно поправляя одеяло на груди Фродо. — Иногда мне кажется, что он хочет что-то сказать... Дышит чаще, шевелит губами. Но потом снова тишина. Гияра опустилась на край кровати рядом с Сэмом и положила руку ему на плечо. Ее ладонь была теплой и успокаивающей. — Ты должен отдохнуть, Сэм, — сказала она, наблюдая, как последние лучи солнца танцуют на медных локонах хоббита. — Даже самые преданные друзья нуждаются в сне. Сэм покачал головой, его пальцы нервно сжали край собственной рубахи. — Не могу, леди Гияра. Я обещал. Обещал не оставлять его. Гияра понимающе кивнула и достала из кармана своего платья маленький мешочек, наполненный ароматными травами. Она аккуратно положила его на прикроватный столик, среди множества других целебных снадобий. — Свежий ацелас, — пояснила она, заметив вопросительный взгляд Сэма. — Просто чтобы освежить воздух. Эльфы верят, что его аромат приносит приятные сны. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мягким, ровным дыханием Фродо. Гияра внимательно смотрела на бледное лицо хоббита, на котором, несмотря на все перенесенные страдания, застыло выражение удивительного спокойствия. — Знаешь, Сэм, — наконец произнесла она, глядя на догорающий закат за окном, — когда я была совсем юной, Гэндальф рассказывал мне старую гондорскую легенду. О том, что души израненные, души, прошедшие через тьму, иногда нуждаются в тишине, чтобы найти дорогу обратно. Сэм поднял на нее глаза, в которых мелькнула искра надежды. — Вы правда думаете, что он вернется? — спросил он, его голос дрогнул. Гияра мягко сжала его плечо. — Я думаю, что у него есть все причины вернуться, — ответила она, глядя на преданного друга. — Особенно когда его так ждут. Сэм благодарно кивнул, украдкой вытирая глаза рукавом. Гияра заметила это движение, но сделала вид, что смотрит на колыхание занавесей у открытого окна, куда проникал свежий вечерний воздух Минас Тирита, наполненный ароматами цветущих садов и отдаленным эхом празднования победы. — Простите, леди Гияра, — внезапно произнес Сэм, прочистив горло. — Я должен был спросить раньше... Как поживают другие? Мерри и Пиппин? Гияра улыбнулась, заправляя за ухо выбившуюся из-под платка прядь волос. — О... — в её голосе зазвучали теплые нотки. — Мерри почти полностью восстановился. Вчера он настоял на том, чтобы пройтись по всему шестому кругу города. Пиппин составил ему компанию, и, кажется, они очаровали всех встречных горожанок. Сэм слабо улыбнулся, впервые за весь вечер. — Похоже на них. Бедные гондорские девушки, они и не подозревают, во что ввязываются. Тихий смех Гияры был подобен звону серебряных колокольчиков. Она поднялась с кровати и подошла к небольшому столику у стены, где стоял кувшин с водой. Наливая воду в чашу, она продолжила: — Гэндальф заходил сегодня утром. Он долго сидел здесь, когда ты отлучался за завтраком. Разговаривал с Фродо. — Мне кажется, иногда он слушает. Бывает, что его дыхание меняется, когда я рассказываю о Шире. Гияра вернулась к постели с влажной тканью в руках. Бережно отведя темные кудри со лба Фродо, она аккуратно протерла его лицо. Капли воды блеснули на его бледной коже в последних лучах заходящего солнца. — Я уверена, что слышит, — тихо сказала она. — Души раненых часто блуждают между мирами, но голоса любимых служат им маяками. Продолжай разговаривать с ним, Сэм. За окном стал слышен голос ночного соловья, его чистая трель влетела в комнату вместе с прохладным вечерним ветерком. Гияра завершила свои процедуры и отложила ткань. — Странно, правда? — произнес Сэм после небольшой паузы. — Столько пройти, столько увидеть... И теперь Странник станет королем. А мы... — он замолчал, не зная, как закончить мысль. — А вы стали легендами, — мягко завершила за него Гияра, и в её голосе не было ни капли преувеличения. — Песни о вашей храбрости уже поют на улицах. В этот момент рука Фродо дрогнула на одеяле, едва заметно, словно отзываясь на слова. Сэм подался вперед, затаив дыхание, а Гияра быстро подошла ближе, внимательно всматриваясь в лицо хоббита. — Мистер Фродо? — прошептал Сэм, осторожно касаясь руки друга. Веки Фродо задрожали, но не открылись. Его губы слегка шевельнулись, как будто он пытался что-то сказать. Гияра наклонилась ниже, прислушиваясь к его дыханию. — Это хороший знак, — тихо сказала она, обмениваясь с Сэмом взглядом, полным надежды. — Очень хороший знак. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и комнату заполнил мягкий сумрак. Гияра зажгла несколько свечей, их теплый свет создавал уютный ореол вокруг постели Фродо. Тени плясали на стенах, а воздух наполнился тонким ароматом ацеласа. Наблюдая за Сэмом, Гияра заметила, как его веки тяжелеют, а плечи все сильнее опускаются от усталости. Несмотря на его решимость, было очевидно, что силы постепенно покидают верного хоббита. — Сэм, — мягко произнесла она, присаживаясь рядом с ним, — почему бы тебе не отдохнуть немного в своих покоях?  Сэм упрямо покачал головой, даже не поднимая взгляда. — Спасибо, леди Гияра, но я в порядке, правда. Гияра терпеливо улыбнулась. — Когда ты последний раз по-настоящему спал? — спросила она, заглядывая в его усталые глаза. — Не дремал сидя в кресле, а спал в постели? Сэм замялся, его пальцы нервно теребили край рукава. — Не помню точно... Может, пару дней назад, — признался он наконец. В глазах Сэма промелькнуло беспокойство. Он бросил быстрый взгляд на неподвижное лицо Фродо. — Я обещаю, — продолжила Гияра, — что не отойду от него ни на шаг. Если будет малейшее изменение, я немедленно пошлю за тобой. Сэм выглядел неуверенно, разрываясь между усталостью и чувством долга. — Только несколько часов, — добавила Гияра.  — Вы правда позовете меня, если... — начал Сэм. — При малейшем изменении. — твердо пообещала она.  Сэм медленно поднялся, его ноги затекли от долгого сидения. Он склонился над кроватью и осторожно поправил одеяло Фродо. — Я ненадолго, мистер Фродо, — прошептал он. — Леди Гияра присмотрит за вами, а я скоро вернусь. Гияра проводила Сэма до двери, мягко сжав его плечо. — Комната с синей дверью в конце коридора, помнишь? — напомнила она. — Там уже готова постель и теплая вода для умывания. Сэм кивнул и, бросив последний взгляд на спящего друга, неохотно вышел. Гияра закрыла за ним дверь и вернулась к постели Фродо. Она опустилась в кресло, где только что сидел Сэм, и взяла хоббита за руку. — Ну вот, мистер Бэггинс, — тихо сказала она, словно разговаривая с давним другом, — теперь нас только двое. Ваш верный Сэм наконец-то отдохнет немного, а я расскажу вам о звездах над Минас Тиритом. Они сегодня особенно яркие... Её голос, мягкий и мелодичный, наполнил тихую комнату, смешиваясь с потрескиванием свечей и далеким пением соловья за окном.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Гияра покинула палату Фродо через пару часов, когда была уверена, что его сон спокоен и глубок. В коридоре горели лишь несколько факелов, отбрасывая танцующие тени на белые стены. Она бесшумно прошла по прохладному мраморному полу и осторожно приоткрыла дверь комнаты Сэма. В слабом свете ночника она увидела хоббита, свернувшегося калачиком на кровати, которая казалась слишком большой для его небольшого тела. Он даже не разделся полностью, лишь скинул куртку и жилет, будто готовый в любой момент вскочить и бежать к Фродо. Его лицо во сне разгладилось, исчезли морщинки беспокойства, и он выглядел намного моложе — почти как ребенок. Гияра мягко улыбнулась и тихо прикрыла дверь. Повинуясь внезапному желанию почувствовать свежий воздух, она направилась к широкому балкону, который опоясывал восточное крыло Домов Исцеления. Ночной Минас Тирит раскинулся под ней, словно море мерцающих огней на фоне темного бархата ночи. Где-то внизу, в нижних кругах города, слышались отголоски музыки и смеха — люди праздновали свободу, о которой так долго мечтали. Гияра опёрлась на каменные перила и вдохнула ночной воздух полной грудью. Он был насыщен ароматами цветущих деревьев и отдалённым запахом дыма от праздничных костров. Звёзды сияли необычайно ярко, словно радуясь вместе с жителями Средиземья. "Сколько же испытаний они прошли, сколько пережили, маленькие храбрые друзья," — подумала она, вспоминая бледное лицо Фродо и усталые, но полные преданности глаза Сэма. Она не услышала шагов, но почувствовала присутствие еще до того, как он заговорил. Гэндальф тихо встал рядом, скрепив руки за спиной. Его длинная борода серебрилась в лунном свете, а глаза, казалось, отражали свет далёких звёзд. Некоторое время они молчали, наслаждаясь тишиной и видом города, постепенно возвращающегося к жизни после долгих лет страха. — Ты хорошо трудишься, — наконец произнес он, голос его был мягким и глубоким. — Не преуменьшай своих действий, если они сделаны во благо. Гияра повернулась к нему, её лицо освещал слабый свет луны, подчёркивая тонкие черты. — Я должна быть сильной, потому что всем страшно, — тихо прошептала она. — Но мне тоже страшно. Моё сердце боится, что Фродо не придёт в себя, что он не выберется из тьмы... Гэндальф задумчиво выпустил колечко дыма из трубки, которую незаметно достал из складок своего одеяния. Дым поднялся, приобретая очертания маленькой лодки, плывущей среди невидимых волн ночного воздуха. — Даже самые мудрые не могут видеть все концы, — произнес он. — Фродо прошёл через испытания, которые не под силу даже величайшим из нас. Но в нём есть нечто, что темнота никогда не сможет поглотить полностью. Тонкие пальцы Гияры сжались на каменном парапете. Ветер усилился, принося с собой аромат цветущих садов Минас Тирита и далёкий звон металла — стражники меняли караул на нижних ярусах города. Белые стены, омытые лунным светом, казались сотканными из серебра. — Битвы не заканчиваются с последним ударом меча, — Гэндальф положил морщинистую руку на плечо эльфийки. — Некоторые сражения продолжаются долго после того, как поле боя опустело. Но в этом Фродо не одинок. Гияра подняла взгляд на волшебника. — Но исцеление приходит не только через травы и заклинания. Иногда достаточно просто быть рядом, чтобы напомнить душе дорогу домой, — продолжил Гэндальф. Они снова замолчали. Где-то в нижнем городе зазвучала тихая песня — кто-то из Рохана пел о зелёных полях и храбрых сердцах. Мелодия поднималась вверх, словно пытаясь дотянуться до звёзд. — Что мне делать, Митрандир? — спросила Гияра после долгого молчания. Маг улыбнулся, и морщинки в уголках его глаз стали глубже. — То, что ты уже делаешь, дитя. Верить. Надеяться. И помнить, что даже в самой глубокой тьме есть свет, который невозможно погасить. — Миртандир... а почему он? Почему хоббит? Гэндальф глубоко вздохнул, его взгляд устремился вдаль, словно видя нечто за пределами горизонта. — Я не знаю, — ответил он честно. — Саруман верил, что только лишь великая сила способна обуздать зло, но мне открылось иное. Я понял, что... разные мелочи... житейские деяния простого люда помогают сдерживать тьму. Обыкновенная любовь и доброта. — Он помолчал, глаза его затуманились воспоминаниями. — Почему Фродо Бэггинс? Наверное, потому, что мне страшно, и он придаёт мне смелости. Гияра задумчиво кивнула, вспоминая бледное лицо Фродо и шрам от цепочки на его шее. — Раньше я боялась потерять память, но теперь была бы счастлива забыть. Память — как фреска в моей голове. Она делает события вечными, но забывчивость дарит умиротворение.    Гэндальф повернулся к ней полностью, его силуэт на фоне звёздного неба казался вырезанным из темноты. Он опирался на свой посох, и камень на его конце слабо светился, словно заключал в себе каплю луны. — Память – тяжкое бремя, — произнёс он с теплотой в голосе. — Но также и величайший дар. Элронд жил так долго, что помнит эпохи, канувшие в забвение. Галадриэль хранит в своём сердце образы земель, лежащих сейчас на дне морей. Гияра подняла руку и коснулась виска, словно пытаясь нащупать те фрески памяти, о которых говорила. — Но их воспоминания полны красоты и мудрости. А мои... — её голос дрогнул. — Мои полны криков и огня... и глаз, смотрящих отовсюду. Ночной ветер донёс до них запах целебных трав из Домов Исцеления. Где-то внизу звякнули доспехи стражи, а затем снова воцарилась тишина. Лишь белый город дышал, просыпаясь от долгого кошмара. — Знаешь, — Гэндальф задумчиво провёл пальцами по своей бороде, — среди людей бытует странное поверье, что мы, маги, можем стереть память. Будто бы одним движением посоха можно смыть все горести из разума. Он сделал паузу, глядя на далёкие горы, чьи вершины тускло серебрились в лунном свете. — Но даже если бы я мог, я бы не стал этого делать. Гияра подняла взгляд. — Почему? — Потому что тогда бы ты перестала быть собой, — мягко ответил Гэндальф. — Наши раны и шрамы, наши потери и победы — это нити, из которых соткана ткань нашей души. Вырви одну — и рисунок распадётся. Он оперся на парапет рядом с ней, и теперь они стояли плечом к плечу, созерцая спящий город. — Но это не значит, что мы должны позволять боли управлять нами вечно, — добавил он. — Помнишь огни, которые я зажигал для хоббитов в Шире? Как ночь становилась ярче? Гияра слабо улыбнулась, вспоминая волшебные фейерверки. — Так и с памятью, — продолжил маг. — Мы не можем изменить прошлое, но можем создать новые воспоминания — такие яркие, что они, словно огни в темноте, будут освещать всё вокруг. Они стояли в молчании, наблюдая, как облако медленно проплывает мимо луны, на мгновение погружая город в более глубокую тень. — Гонцы во все уголки света разосланы, — наконец сказал Гэндальф, меняя тему. — Скоро начнут прибывать гости к коронации.  Гияра улыбнулась, думая о человеке, которого знала ещё как следопыта, а теперь скоро увидит в короне. — Он достоин, — просто ответила она. — Если кто-то и заслужил корону Гондора, то только он. Уголки губ Гэндальфа приподнялись в лёгкой улыбке. — Кстати, — произнёс он как бы между прочим, — в трактире "Серебряный змей" намечается гулянка. Гимли спрашивал о тебе. Гияра опустила глаза. — Не думай, что вы не достойны быть счастливыми, отдыхать и праздновать, — его глаза светились тёплым пониманием. — Именно это вы и заслужили. Все вы. Он положил руку ей на плечо, и в этом простом жесте было столько отеческой любви, что Гияра почувствовала, как напряжение последних дней начинает отступать. — Может быть, ты прав, — тихо сказала она, глядя на звёзды. — Может быть... Где-то вдалеке запел соловей, его чистая трель звенела в ночном воздухе, как обещание новых, светлых дней.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Трактир "Серебряный змей" гудел, словно потревоженный улей. Теплый, густой воздух был наполнен смехом, обрывками песен и звоном кружек. Гияра остановилась на пороге, на мгновение ослепленная контрастом между тихой звездной ночью и шумным, ярко освещенным помещением. Рассеянный свет множества ламп и свечей золотил ее волосы, которые она распустила к вечеру, позволив им свободно струиться по щекам. Она сменила простое рабочее платье на более изящный наряд — легкое платье цвета горного ручья, с тонкой серебряной вышивкой по вороту и рукавам. Никаких украшений, кроме маленькой броши в форме листа. Гияра протискивалась сквозь оживленную толпу захмелевших людей, ища своих друзей. Солдаты в парадных одеждах, горожане в лучших нарядах, все они приветствовали ее кивками и улыбками — многих она лечила в Домах Исцеления. Один из офицеров даже попытался увлечь ее в танец, но она с улыбкой отказалась, указывая, что ищет кого-то. Наконец она увидела их в дальнем углу, за столом, буквально заваленным снедью и напитками. Гимли сидел, окруженный пустыми кружками из-под эля, его рыжая борода воинственно топорщилась, а глаза подозрительно блестели. Рядом Мерри и Пиппин, уже снявшие свои серебряно-черные ливреи и оставшиеся в простых рубашках, курили длинные трубки и пили, почти не закусывая. Их щеки раскраснелись, а глаза светились озорством. Леголас стоял, опираясь на стену рядом с камином, в своей обычной зелено-коричневой одежде, выглядя удивительно свежим и спокойным среди всеобщего веселья. Он первым заметил Гияру и едва заметно улыбнулся — мимолетное выражение, которое большинство людей и не заметило бы, но которое она распознала как искреннюю радость. — А вот и она! — взревел Гимли, заметив Гияру. — Я не дождался тебя! Он икнул и широким жестом указал на армию пустых кружек перед собой. — Может быть, — продолжил он, пытаясь сохранить серьезное выражение лица, — для эльфа пара часов это всего пара минут, но для гнома прошла уже целая вечность! Мерри и Пиппин разразились смехом, а Леголас покачал головой, отрываясь от стены и протягивая Гияре полную кружку. — Не обращай внимания, — сказал он с легкой усмешкой, его голос, как всегда, звучал мелодично даже в шумном зале. — Он начал считать время в кружках эля, а не в часах. — И сколько же кружек назад я должна была прийти? — спросила Гияра, принимая напиток и садясь рядом с хоббитами. — Примерно пять, — ответил Пиппин, выпуская идеальное кольцо дыма. — Но мы не в обиде, правда, Гимли? Гном проворчал что-то в свою бороду, но его глаза смеялись. — Я рад, что ты все-таки пришла, — сказал он уже более искренне. — Даже эльфы должны иногда веселиться. Гияра усмехнулась, делая глоток эля. — Я смотрю, тебе легче даются улыбки, чем нашему принцу, — подмигнул Гимли, указывая на Леголаса. Леголас легко опустился на скамью рядом с Гиярой, их плечи почти соприкасались. — Я улыбаюсь, когда есть чему радоваться, — спокойно ответил он, но в его глазах плясали искорки. — Как Фродо? — спросил Мерри, его лицо на мгновение стало серьезным. — Стабильно, — ответила Гияра. — Сэм наконец согласился отдохнуть. Фарамир был с ними, когда я уходила. — За Фродо! — внезапно провозгласил Пиппин, поднимая кружку. — За Фродо! — эхом отозвались остальные, поднимая свои напитки. После тоста Мерри вдруг вскочил на ноги. — Эй! — крикнул он музыкантам в другом конце зала. — Сыграйте что-нибудь из Шира! Музыканты, уже хорошо знакомые с энтузиазмом хоббитов, с готовностью заиграли веселую плясовую мелодию. Мерри и Пиппин, не теряя времени, вскочили на стол и начали отплясывать, напевая старую хоббитскую песню о зеленых холмах и теплом пиве. Гияра рассмеялась, наблюдая за их неутомимой энергией. Леголас наклонился к ней, его дыхание легко коснулось ее уха. — Пойдем танцевать? — предложил он так тихо, что только она могла услышать его слова сквозь общий шум. — Как справедливо заметил наш друг гном, даже эльфы должны иногда веселиться. Гияра приняла его руку и позволила вывести себя на маленькое пространство перед музыкантами, где уже танцевали несколько пар. Леголас легко положил руку на ее талию, и они закружились в танце, который был слишком изящен для человеческого трактира, но никто, казалось, не возражал. — Я давно не видел тебя такой, — заметил Леголас, глядя в ее глаза. — Какой? — спросила Гияра, чувствуя, как с каждым движением танца тяжесть последних месяцев постепенно отступает. — Свободной, — просто ответил он.  Гияра улыбнулась, вспоминая те безмятежные дни, которые казались теперь такими далекими. — Многое изменилось с тех пор, как мы вышли из Ривенделла, — тихо сказала она. — Но не все, — ответил Леголас, его пальцы слегка сжали ее ладонь. — Не самое важное. Музыка изменилась, перейдя в более медленную, нежную мелодию. Гияра увидела, как Гимли, пошатываясь, поднялся на ноги и, к восторгу окружающих, затянул гномью песню о золотых залах и серебряных ручьях. Его низкий, рокочущий голос странно, но гармонично сочетался с музыкой эльфийского танца. — За что мы сражались, если не за это? — внезапно спросил Леголас, его взгляд охватил всю сцену: танцующих людей, поющего гнома, хоббитов, теперь сидящих на плечах двух солдат и дирижирующих импровизированным хором. — За жизнь. За радость. За право просто быть. Гияра прижалась ближе к нему, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с ее собственным. — Мы заслужили это, — прошептала она, повторяя слова Гэндальфа. — Все это мы заслужили. Леголас улыбнулся, и на этот раз его улыбка была полной и открытой, освещая его лицо изнутри особым светом, который она всегда находила прекрасным. — Да, — просто сказал он. — Заслужили. И когда они закружились в танце среди веселья и жизни, которую помогли сохранить, Гияра поняла, что война действительно закончилась, и впереди их ждет что-то новое, светлое и прекрасное.