Глава 35. Братство. Ничто не будет прежним, но что-то останется неизменным навсегда.

Утро медленно вступало в свои права над Минас Тиритом. В небе занималась заря, разливая нежные розовые и золотистые тона по восточному горизонту. Воздух был свеж и чист, наполнен ароматом цветущих деревьев и той особой утренней свежестью, которая бывает только в первые минуты нового дня. Фарамир шел по тихим коридорам Домов Исцеления, его шаги были почти беззвучны. Он выглядел отдохнувшим, хотя в глазах все еще читалась тень пережитой боли. Простая темно-синяя туника с вышитым серебряной нитью Древом Гондора подчеркивала его статную фигуру и благородную осанку. Он не носил доспехов — впервые за долгое время в этом не было необходимости. Выйдя на восточную террасу, он увидел ее. Эовин стояла возле мраморной колонны, тонкая и прямая, как клинок. Ее светлые волосы, свободно спадающие на плечи, казались почти серебряными в первых лучах солнца. Белое платье, простое, но изящное, мягко колыхалось на легком утреннем ветру. Она смотрела на восход, и ее профиль, четко очерченный на фоне розовеющего неба, был исполнен такого спокойного достоинства, что Фарамир на мгновение замер, боясь нарушить эту картину. Но Эовин услышала его шаги и обернулась. Ее лицо, еще недавно такое строгое и печальное, теперь смягчилось едва заметной улыбкой. — Доброе утро, — тихо произнес Фарамир, подходя ближе. — Доброе, — ответила она, и ее голос звучал мягче, чем раньше, словно острые грани постепенно сглаживались. Фарамир встал рядом с ней, и некоторое время они молча смотрели, как первые лучи солнца касаются белых стен города, спускаясь все ниже по его уровням. — Красиво, не правда ли? — наконец спросил Фарамир, указывая на открывающийся перед ними вид. Эовин кивнула, ее взгляд задержался на высокой башне в центре цитадели, которая теперь сияла, словно охваченная серебряным пламенем. — Гияра как-то сказала мне, — произнесла она задумчиво, — когда восходит солнце, его лучи касаются сначала башни Эктелиона, и она сияет, как копьё, окованное серебром. — Эовин слегка повернула голову, чтобы взглянуть на Фарамира. — А стены его так белы, что даже в полночь их видно издалека, словно светящийся маяк надежды. И это действительно так. Фарамир наблюдал за ней, замечая, как солнечный свет играет в ее волосах, как легкий румянец окрашивает ее щеки, делая ее еще прекраснее. — Твое сердце томится, — мягко заметил он. Это был не вопрос, а скорее констатация факта, произнесенная с пониманием и без тени укора. Эовин на мгновение опустила глаза, и тень прошла по ее лицу. Затем она снова подняла взгляд, и Фарамир увидел в нем новую решимость. — Я скучаю по брату. По родному Рохану, — призналась она с легкой улыбкой. — Но, кажется, мое сердце теперь принадлежит... — она помедлила, словно пробуя слова на вкус, — чему-то другому. Кому-то. Она сделала шаг к нему, преодолевая то небольшое расстояние, которое их разделяло. Не отводя взгляда от его лица, Эовин легко взяла его руку в свою. Ее пальцы были прохладными, но прикосновение — удивительно теплым. Она медленно поднесла его ладонь к своей груди и приложила к сердцу. Фарамир почувствовал, как оно бьется — сильно и ровно, как у человека, принявшего важное решение. — Я бы осталась, — сказала Эовин тихо, но твердо, — если бы ты позволил мне стоять рядом. Всегда. В ее глазах было то же бесстрашие, с которым она когда-то вышла на поле битвы, но теперь в них светилось еще и что-то новое — надежда и нежность, которые она больше не пыталась скрыть. Фарамир смотрел на нее, и все слова, которые он мог бы сказать, казались лишними. Вместо этого он медленно поднял свободную руку и бережно коснулся ее лица, словно боясь, что она исчезнет, как видение. — Я не посмел бы просить о большем счастье, — наконец произнес он, и его голос, обычно уверенный, слегка дрогнул. Эовин улыбнулась — открыто и свободно, как, возможно, не улыбалась с детства. И в этой улыбке Фарамир увидел все их будущее — ясное и светлое, как утро нового мира.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Город просыпался с гудением сотен голосов, шорохом шагов и перезвоном колоколов, отмеряющих начало нового дня — дня, который предшествовал великому событию. С раннего утра Гияра трудилась, помогая украшать площадь к завтрашней коронации. Её ловкие руки крепили ленты, расправляли складки на длинных полотнищах гондорского флага, расставляли тяжелые кувшины с цветами вдоль дорожки, по которой пройдёт король.  Вокруг кипела жизнь. Горожане с энтузиазмом готовились к торжеству. Женщины сплетали венки из летних цветов, мужчины устанавливали скамьи и столы для праздничного пира. Возле ног Гияры постоянно крутились дети — мальчишки гоняли кожаный мяч между корзин с фруктами, а девочки бегали с разноцветными лентами в волосах, которые заплела им Гияра в минуты отдыха. — Леди Гияра! Посмотрите, как я умею! — крикнула маленькая девочка с золотистыми косичками, кружась на одной ножке так, что её юбка раскрылась колоколом. — Прекрасно, Эланор! — похвалила Гияра, расправляя очередную гирлянду. — Ты будешь самой красивой на празднике! Она кружилась, как белка, перебегая от одного дела к другому — то направляясь к цветочным корзинам, то проверяя порядок на террасе, то вновь возвращаясь, чтобы поправить уже подвешенные гирлянды. Движение — единственное, что спасало от мыслей, гудящих в голове, как рой пчёл. Но каждые несколько минут её взгляд всё равно невольно скользил в сторону городских ворот — тех самых, которых с площади и не было видно. Лесные эльфы всё ещё не прибыли. И в этом ожидании было что-то особенно щемящее: предвкушение, тревога… и, быть может, страх. — Они точно будут? — спросила Эовин, подходя с новой корзиной, наполненной свежими цветами. — Кто? — Гияра попыталась сделать вид, будто не понимает, в чём дело, заново принимаясь перевязывать тонкую гирлянду. — Лесные эльфы, конечно, — Эовин улыбнулась. — Ты с утра поглядываешь на дорогу, словно ждёшь кого-то особенного. Гияра почувствовала, как щёки заливает румянец. — Просто… — она замялась, перебирая в пальцах ленту. — Я не уверена, будет ли сам Лорд Трандуил. А если будет… это делает всё ещё сложнее. — Ах, отец Леголаса, — с пониманием кивнула Эовин. Гияра лишь слегка склонила голову в ответ. Да, именно он был причиной, по которой в груди поселилась эта тревожная тяжесть. Что он подумает, когда увидит её? Если Леголас представит её как свою возлюбленную… как он отреагирует? Ведь она — просто Гияра. Без знатного происхождения, без родительской защиты, без героических предков в родословной. Только её путь, её меч, её имя, которое она выковала в сражениях и в тени лесов. Она верила Леголасу. Он уверял, что всё будет хорошо, что Трандуил строг, но справедлив, что его сердце способно понять, даже если разум сначала отвергнет. Но всё равно — сердце Гияры сжималось при каждом звуке рога, возвещающего прибытие новой делегации. Каждый раз ей казалось, что это они. Что он. Что сейчас всё решится. — Не терзай себя, — Эовин тихо коснулась её плеча. — Любовь — она всё преодолеет. А если даже Лорд Трандуил не увидит в тебе того, что видим мы… что видит его сын — значит, он просто не готов. Но ты достойна. Не сомневайся. Гияра подняла на неё взгляд. Свет утреннего солнца мягко ложился на лицо женщины — сильной, гордой, тоже прошедшей через боль и страх. И в этот момент Гияра почувствовала благодарность — за эти слова, за эту поддержку. — Спасибо, Эовин, — прошептала она с искренней улыбкой. — Правда. Эовин улыбнулась в ответ. Сэм, вытирая ладони о брюки после очередной выполненной просьбы, подошёл поближе и с восхищением уставился на корзину, полную цветов. — Ах, какие же они прекрасные, — сказал он, наклоняясь, чтобы вдохнуть аромат. — А пахнут-то… как цветочный мёд. Вот бы посадить такие у себя в саду. У дома. Чтоб мистер Бильбо увидел… и Рози, конечно, — добавил он с чуть смущённой улыбкой. Гияра и Эовин обернулись к нему, и на их лицах появилась мягкая, тёплая улыбка. В словах Сэма было что-то родное, простое, как солнечный луч в пасмурный день. Эовин, улыбаясь, передала Сэму один особенно пышный цветок — бело-голубой, с тонкими лепестками. — Эти растут почти в каждом саду здесь, — сказала она. — Но в такие дни и простое становится особенным. Сэм осторожно принял цветок, будто боялся сломать его одним прикосновением. — Простое — оно ведь и есть самое драгоценное, — тихо ответил он. — Когда видел, как всё может исчезнуть… начинаешь иначе смотреть на такие вещи. На еду. На мирное утро. На цветы. Гияра остановилась на секунду, держа в руках венок, и посмотрела на Сэма. Его слова отозвались в ней — так просто, по-хоббитски мудро, как умел только он. — Ты прав, Сэм, — сказала она. — После всего… хочется просто видеть, как цветы распускаются. Без страха, что завтра они будут смяты сапогами войны. — Потому я и мечтаю вернуться домой, — добавил Сэм, прикладывая цветок к груди. — Посадить целую грядку таких. Дети продолжали носиться под ногами, их смех звенел в воздухе, словно серебряные колокольчики. Гияра аккуратно переставляла кувшин с цветами, когда мальчик лет семи, гонявшийся за мячом, задел подол её платья. От неожиданности она потеряла равновесие, и тяжёлый глиняный горшок выскользнул из её рук, с громким треском разбиваясь о каменные плиты. Осколки разлетелись во все стороны, а пышные белые лилии рассыпались, словно звёзды по тёмному небу. — Простите, госпожа! — испуганно пролепетал мальчик, глядя на разбитый горшок широко раскрытыми глазами. — Я не хотел! Гияра присела на корточки, оказавшись вровень с ребёнком, и мягко улыбнулась. — Ничего страшного. Это всего лишь глина и цветы. Главное, что ты не поранился. Облегчённо выдохнув, мальчик извинился ещё раз и побежал дальше, догонять своих друзей. К Гияре подошла женщина, которая трудилась рядом, расстилая нарядные скатерти на длинных столах. — Госпожа, вы в порядке? — спросила она с беспокойством, глядя на осколки. — Да, цела, — отряхнула руки Гияра, собирая разбросанные цветы. — Но придётся идти за другим горшком.. Я схожу, не беспокойтесь. Она поднялась, аккуратно обходя осколки, и направилась к складу, где хранились припасы для украшения города. Склад находился в маленьком каменном здании на уровень ниже, и Гияра поспешила вниз по узкой лестнице, стараясь не наступить на подол своего простого рабочего платья. Солнце уже поднялось высоко, его лучи проникали даже в самые узкие переулки, окрашивая белый камень города в оттенки мёда и янтаря. Воздух был наполнен ароматами готовящейся еды, свежесрезанных цветов и того особого волнения, которое возникает перед большими праздниками. Внезапно из-за арки, увитой белыми лилиями и синими колокольчиками, показалась рука, которая с неожиданной силой, но бесконечной нежностью схватила ее за запястье и потянула в тень под аркой.  — Леголас! — выдохнула она, узнав его мгновенно, даже прежде чем увидела его лицо. Он стоял перед ней — весь такой красивый, статный, в светлых одеждах, расшитых серебром, с распущенными светлыми волосами, обрамляющими безупречное лицо. А она — растрепанная, с выбившимися из прически прядями, в простом рабочем платье и с грязными от земли руками. — Прячешься? — спросил он с улыбкой на губах, притягивая ее ближе за хрупкую талию, чтобы поцеловать. За всеми этими приготовлениями они редко проводили время вместе, и Гияра ужасно соскучилась. Но сейчас, когда он был так близко, в своем великолепии, она внезапно почувствовала себя неловко, словно не достойна стоять рядом с ним. — Леголас, подожди, — прошептала она, отстраняясь. — Я вся в грязи. Она выпуталась из его объятий, дабы не смущать никого вокруг, пряча красные щеки. Ей впервые было неудобно, что он видит ее такой растрепанной и с пятнами земли на подоле. Но Леголас, глядя на нее своими ясными глазами, словно видел что-то совершенно иное. Его взгляд был полон такого обожания, что у Гияры перехватило дыхание. — Вовсе не прячусь, — сказала Гияра, пытаясь придать голосу легкость. — Просто занята очень. Завтра же коронация. — Я хочу тебя украсть ненадолго, — сказал он, и ему всё же удалось чмокнуть ее в губы, легко и нежно, словно прикосновение крыла бабочки. Гияра не могла не улыбнуться в ответ. Когда он смотрел на нее так, все ее страхи казались такими мелкими и незначительными. — Украсть? — переспросила она, стараясь звучать строго, но не сумев скрыть улыбку. — Мне нужно закончить с украшениями. Завтра великий день. — Минас Тирит уже прекрасен, — сказал он, взяв ее испачканные землей руки в свои. — А станет еще прекраснее, когда ты немного отдохнешь и вернешься к работе с новыми силами. Его пальцы нежно поглаживали ее ладони, словно пятна земли были не изъяном, а частью ее красоты. — Кроме того, — добавил он с той особой искрой в глазах, которая всегда заставляла ее сердце биться чаще. Гияра подняла бровь. Леголас рассмеялся — звук, подобный серебряному ручью, — и наклонился ближе, чтобы прошептать ей на ухо: — Я хочу представить тебя кое-кому, но перед этим мне нужно кое-что сделать. У Гияры от страха сердце забилось с бешеной скоростью. В голове пронеслись образы: Король Трандуил, величественный и неприступный, с холодным взглядом оценивающий ее, простую эльфийку без родословной и титула. От одной мысли об этом пересохло во рту, а руки, которые только что были тёплыми в ладонях Леголаса, вдруг похолодели. — Идем? — спросил он, уводя ее с площади в более укромное место, без лишних глаз. Гияра кивнула, не в силах произнести ни слова. Леголас повёл её через узкие переулки, поднимаясь всё выше и выше по уровням города. Они миновали маленькую площадь, где музыканты настраивали лютни и флейты, пробуя первые аккорды праздничных мелодий. Под аркой, сплошь оплетённой густым плющом, шаги их стали тише, и вскоре они оказались в уединённом дворике с тихо журчащим фонтаном. Здесь, на шестом уровне, шум города был почти не слышен — только плеск воды и шелест листвы. Каждый шаг отзывался в сердце Гияры тяжёлым, гулким ударом. Она пыталась дышать ровно, но волнение лишь крепло. — Леголас, подожди, — выдохнула она, останавливаясь посреди садика, скрытого от любопытных глаз. — Я не готова. Посмотри на меня: вся в земле, волосы растрёпаны, платье самое простое… Она замолчала, заметив выражение его лица. Взгляд Леголаса был полон такой нежности, что все её оправдания мгновенно растаяли. — Ты прекрасна, — сказал он просто. — Для меня ты всегда прекрасна. В доспехах или в платье, с мечом в руках или с цветами, перепачканная в земле или в королевских шелках. Он подошёл ближе, взял её лицо в свои ладони, бережно, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. — Я люблю тебя не за то, как ты выглядишь, Гияра. Я люблю тебя за то, кто ты есть. Тепло его слов проникло в неё глубже, чем солнечный свет. Она выдохнула — только теперь осознав, что всё это время задерживала дыхание. Леголас отступил на шаг и вынул из внутреннего кармана камзола маленький бархатный мешочек — тёмно-зелёный, с серебряной вышивкой, повторяющей узор лесных листьев. Гияра невольно задержала взгляд на его руках, когда он осторожно достал из мешочка то, что вспыхнуло в лучах солнца, пробивавшихся сквозь листву. В его ладонях лежала изящная серебряная диадема — сплетённые ветви и листья, инкрустированные мельчайшими зелёными камнями, словно хранящими в себе свет весны. Не громоздкая корона, а лёгкое, почти невесомое чудо, похожее на утренний ветер, застывший в металле. — Леголас… — тихо прошептала она, не смея протянуть руку. — Это не корона, — он улыбнулся едва заметно, словно угадав её мысль. — Это символ. Мой знак, что ты — часть моего сердца и моего народа. Он сделал шаг ближе, и в его взгляде было что-то торжественное, но при этом удивительно мягкое. — В Лихолесье такие украшения дарят лишь один раз в жизни. И только тому, кого хотят назвать своей избранной. Гияра почувствовала, как внутри всё сжалось от нахлынувших эмоций. Она не могла найти слов. Её сердце наполнилось таким счастьем, что, казалось, вот-вот разорвётся. Внезапно все страхи и сомнения показались такими мелкими, такими незначительными. — Я... я не знаю, что сказать, — выдохнула она. — Скажи, что позволишь мне надеть её на тебя, — тихо попросил Леголас. — Скажи, что примешь мой дар и то, что он символизирует — мою любовь, моё обещание, мою преданность тебе до конца времён. Гияра почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Она моргнула, не желая, чтобы они затуманили этот момент, который она хотела запомнить в мельчайших деталях. — Да, — прошептала она. — Да, я принимаю твой дар, Леголас. Леголас поднял диадему, и солнечные лучи заиграли в камнях, будто в них пробудился живой огонь. — Разрешишь? — спросил он тихо, почти шёпотом. Она кивнула, едва заметно. Его лицо осветилось улыбкой, такой яркой и искренней, что Гияра не могла не улыбнуться в ответ. Пальцы были тёплыми и лёгкими, когда он убрал выбившуюся прядь с её лица и осторожно возложил диадему на её голову. Серебро охладило кожу, а тонкие листочки чуть звякнули, словно приветствуя её. — Теперь посмотри на меня, — сказал Леголас, и когда она подняла глаза, увидела в его взгляде отражение своей собственной любви, умноженное стократно. — Прекрасна, — выдохнул он. — Ты выглядишь так, словно всегда носила её. Словно она была создана для тебя ещё до того, как я встретил тебя. Гияра коснулась диадемы кончиками пальцев, чувствуя прохладу серебра и гладкость камней. Это было странное ощущение — словно что-то давно потерянное вернулось к ней. — Я не знаю, достойна ли я... — начала она, но Леголас прервал её, прижав палец к её губам. — Не говори так, — сказал он. — Никогда не говори так. Ты достойна всего — корон, королевств, звёзд с неба. Но я могу предложить тебе только своё сердце, свою жизнь и свою любовь. Их я отдаю тебе без остатка, если ты примешь. В тишине садика, под шелест листьев и журчание фонтана, Гияра смотрела в его глаза и видела в них своё будущее — не всегда лёгкое, но всегда наполненное светом. — Я принимаю, — сказала она твёрдо. — Твоё сердце, твою жизнь, твою любовь. И взамен предлагаю тебе то же самое — без сомнений, без страха, без оглядки. Леголас наклонился и поцеловал её — глубоко и страстно, словно скрепляя их обещания. Корона на её голове сверкнула в лучах солнца, словно давая своё благословение. Когда их губы разъединились, Леголас взял её за руку. Гияра опустила взгляд, пытаясь скрыть, что глаза предательски заблестели. Она хотела что-то сказать, но в этот момент где-то за стенами садика протрубил рог. Гулкий, протяжный, он возвестил о прибытии новой делегации. Они оба замерли, прислушиваясь. Сердце Гияры заколотилось быстрее. — Это они, — тихо сказал Леголас. — Лесные эльфы. Она почувствовала, как ладони становятся холодными, а дыхание — коротким и сбивчивым. — Пойдём, — Леголас мягко коснулся её пальцев. — Я хочу, чтобы они увидели тебя рядом со мной. Они спустились на нижние уровни, туда, где у главных ворот уже собиралась толпа. Люди тянулись взглянуть на прибывающих, перешёптывались, сдерживая нетерпение. Даже Гимли был здесь — в окружении нескольких гномов, что-то горячо обсуждающих между собой. Увидев Гияру, он расплылся в довольной улыбке и, кивнув, подмигнул ей. Она ответила ему лёгким кивком, чувствуя, как в душе разливается тихое тепло. Каким-то странным образом он всегда умел её поддержать, даже не произнеся ни слова. Гияра на миг задержала взгляд, отыскивая в толпе Эовин. И нашла её — женщина стояла чуть в стороне и улыбалась ей так тепло и по-сестрински, что Гияра ощутила, как тревога на миг отступает. Она глубоко вдохнула, заставляя себя перевести дыхание и успокоить сердце. За распахнутыми воротами показалась стройная процессия эльфов в светлых дорожных плащах, из-под которых поблёскивали узоры тонких доспехов. В их движениях была та самая величавая лёгкость, что отличала Лесное царство. Леголас и Гияра шли по ступеням неторопливо, но в каждом их шаге чувствовалось что-то большее, чем обычный спуск. Толпа расступалась, пропуская их вперёд, и над шумом голосов раздавался лишь мерный звон шагов по камню. Гияра видела перед собой строй эльфов, их светлые лица и холодное сияние доспехов. Но в этом взгляде — в десятках пар глаз, устремлённых на неё — она читала не просто любопытство. Это было признание. Она прошла сквозь тьму и вернулась к свету. Несла на себе шрамы, которые не видно глазу, но которые она ощущала в каждой клеточке. Ей казалось, что путь, пройденный от Лориэна до этих ступеней, длился целую вечность — вечность, полную боли, утрат и сражений. Но в этой вечности она нашла то, чего не искала и во что, возможно, даже не верила. Любовь. Чистую, крепкую, вечную — ту, что не боится ни войны, ни времени. Когда эльфы завидели своего принца, строй замер, и они почти синхронно склонили головы в поклоне. Но уже в следующее мгновение их взгляды переместились на Гияру. Она почувствовала, как десятки глаз изучают её, словно пытаясь понять, кто же та, что держит за руку наследника. И тогда, один за другим, они склонились в глубокий поклон — в пол, не только приветствуя, но и признавая её. В этот миг она впервые почувствовала себя не гостьей в их мире, не чужой. Она — часть его. Часть его света. В груди что-то сжалось и разлилось горячей волной — это было не осуждение, которого она так боялась, а принятие. И оно оказалось таким тихим, но таким весомым, что дыхание перехватило. И Леголас, стоящий рядом, сжимал её руку так, словно знал, что сейчас её сердце бьётся в унисон с его.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Терраса дворца утопала в мягком свете фонарей, которые только начинали зажигать слуги с наступлением сумерек. Белый камень всё ещё хранил тепло дневного солнца, а лёгкий ветерок доносил ароматы цветущих садов Минас Тирита. За мраморной балюстрадой раскинулся город, окна домов мерцали золотыми каскадами. За круглым столом, накрытым простой льняной скатертью, расположились четверо хоббитов. Сэм аккуратно намазывал хлеб густым медом, время от времени поглядывая на Фродо с едва скрываемым беспокойством — старые привычки не так легко умирают. Мерри и Пиппин оживлённо спорили о том, стоит ли добавлять в чай ещё один кусочек сахара, а на столе между ними высились тарелки с фруктами, горшочки с вареньем и корзинка с душистым хлебом. — ...говорю тебе, Пиппин, четыре ложки — это уже не чай, а сироп! — Мерри энергично размахивал ложечкой, отчего несколько капель горячего чая брызнули на скатерть. — Я имею право пить чай таким сладким, каким хочу! — парировал Пиппин, демонстративно бросая в свою чашку ещё один кусочек сахара. Фродо тихо смеялся, наблюдая за друзьями, и в его глазах — тех самых глазах, что так долго были затуманены болью и тьмой — наконец-то появился тот живой блеск, которого все так ждали. Близость родных душ, простые радости мирной жизни медленно, но верно возвращали его к жизни. — По крайней мере, никто не пытается украсть наш чай, — заметил он с улыбкой. — О да, — вздохнул Сэм, отрезая себе ещё кусок хлеба. — Какое же это счастье — есть, не оглядываясь на каждый шорох. Лёгкие шаги заставили их поднять головы. По террасе неспешно приближалась Гияра, и хоббиты невольно притихли, любуясь ею. Она сменила рабочие одежды на платье цвета лунного света, которое мягко облегало фигуру и струилось при ходьбе, словно жидкое серебро. Но больше всего взгляд притягивала тонкая диадема из переплетённых серебряных ветвей, что покоилась на её светлых волосах — она сияла в свете фонарей, отражая каждое пламя сотней крошечных искр. — Добрый вечер, — мягко поприветствовала она, и в голосе её звучала такая искренняя радость при виде друзей, что Пиппин невольно просиял в ответ. — Гияра! — воскликнул он, вскакивая с места так резко, что чуть не опрокинул чашку. — Присоединяйся к нам! У нас тут самый лучший чай во всём Гондоре! — И самые лучшие булочки, — добавил Мерри, придвигая стул. — Сэм проследил, чтобы повара добавили в них мёд. — Не мог же я позволить, чтобы вы ели безвкусную еду, — проворчал Сэм, но в глазах его светилось удовольствие.  Гияра села между Фродо и Мерри, принимая протянутую Сэмом дымящуюся чашку. Аромат чая — с нотками жасмина и каких-то неведомых пряностей — окутал её, и она закрыла глаза, наслаждаясь моментом. Некоторое время они пили в приятном молчании, наслаждаясь компанией друг друга. Звёзды одна за другой зажигались в темнеющем небе, и город внизу медленно погружался в сон. — Так, — внезапно произнёс Пиппин, и в голосе его появились озорные нотки. — кто-нибудь собирается говорить о завтрашней коронации? Или мы будем делать вид, что наш дорогой Странник не станет завтра королём? — Пиппин! — одернул его Мерри, но сам не мог скрыть ухмылку. — Что "Пиппин"? — невинно возразил тот. — Я просто хочу знать, должен ли я завтра кланяться ему или можно по-прежнему таскать за уши, когда он говорит глупости. Все рассмеялись, даже Фродо. — Думаю, Арагорн будет только рад, если некоторые вещи не изменятся, — сказала Гияра с улыбкой. — Он и так переживает, что корона изменит его. — А что изменится для нас? — спросил Сэм, и в его голосе была лёгкая грусть. — Я имею в виду... Братство. Повисла пауза. Каждый думал о своём — о том пути, что они прошли вместе, о битвах, страхах, потерях. О том, как десять спутников стали семьёй. — Мы всегда будем Братством, — тихо сказал Фродо. — Что бы ни случилось дальше. — Верно, — кивнул Мерри. — Хотя некоторые из нас, — он многозначительно посмотрел на Гияру, — явно нашли кое-что ещё по пути. — О чём ты? — невинно спросила Гияра, но лёгкий румянец на её щеках выдавал её с головой. — Да ладно вам! — фыркнул Пиппин. — Леголас сегодня от тебя ни на шаг не отходил! Думаешь, мы слепые? — И эта диадема, — добавил Сэм, осторожно указывая на сияющее украшение. — Она же эльфийской работы, да? И не простая... Гияра невольно коснулась серебряных ветвей, и улыбка её стала одновременно счастливой и немного смущённой. — Леголас сказал, что теперь я принцесса Лихолесья, — призналась она. — Официально, я имею в виду. Наступила секундная тишина, а затем Пиппин подскочил на месте так, что его кудри запрыгали. — Я знал! — воскликнул он, ткнув пальцем в воздух. — Я же говорил! Ещё в Лориэне я говорил Мерри, что между вами что-то есть! А он мне не верил! — Ты говорил много чего, — возразил Мерри, но смеялся. — Например, что Гимли влюблён в свой топор, а Боромир тайно пишет стихи о Гондоре. — Я до сих пор думаю, что насчёт Гимли я был прав, — упрямо заявил Пиппин. Смех разлился по террасе, лёгкий и беззаботный. Гияра смеялась вместе со всеми, и в этот момент она чувствовала себя не принцессой, не воином — просто девушкой среди дорогих друзей. — Честно говоря, — сказала она, когда смех немного утих, — я до сих пор не совсем понимаю, как это случилось. В Ривенделле я и не знала, что отправлюсь в это опасное путешествие.. — А потом появился высокий блондин с луком, — подхватил Мерри. — И красивыми глазами, — добавил Пиппин. — И манерой говорить загадками, — внёс свою лепту Сэм. — Эй! — запротестовала Гияра, но продолжала смеяться.  Но постепенно смех затихал, и в воздухе повисло что-то неуловимо грустное. Фродо первым озвучил то, о чём думали все: — Такие вечера... их будет не так много, правда? Никто не ответил сразу. Все понимали — впереди ждёт дом, Шир для хоббитов, Лихолесье для Гияры, новые обязанности для Арагорна. Братство не распадётся, но такие простые моменты станут редкими. — Тогда нужно ценить каждый, — тихо сказала Гияра, поднимая чашку. — За Братство. За то, что мы прошли вместе. И за то, что нас ждёт впереди. — За Братство, — эхом отозвались хоббиты, поднимая свои чашки. Они чокнулись фарфором о фарфор, и в этом простом жесте была вся любовь, вся преданность, вся боль расставания и вся радость от того, что они живы, они вместе, они дома. Звёзды сияли над Минас Тиритом, а на террасе дворца четверо хоббитов и одна эльфийская принцесса пили чай и делились воспоминаниями, зная, что этот вечер они запомнят навсегда.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Высоко над спящим городом балкон королевских покоев утопал в серебристом свете звёзд. Минас Тирит раскинулся внизу, словно россыпь драгоценных камней — тысячи окон мерцали тёплым жёлтым светом, дым поднимался из труб ровными столбами в безветренную ночь. Белое Древо в садах едва различалось во тьме, но даже отсюда, с этой высоты, было видно, как его молодые листья трепещут под лёгким дыханием ветра. Гияра стояла у каменной балюстрады, облокотившись на неё локтями, и смотрела в бескрайнее звёздное небо. Платье из лунного шёлка струилось вокруг неё, сливаясь с серебристыми отблесками ночи, а диадема в волосах ловила свет далёких созвездий, превращая каждую ветвь в крошечную галактику. Завтра всё изменится. Завтра Арагорн станет королём Гондора, а она... она станет принцессой народа, который ещё несколько часов назад не знал её имя. Завтра начнётся новая эпоха — эпоха мира, восстановления, надежды. Но почему же сердце её сжималось от грусти? Ветер поднялся, донося запахи далёких гор и рек, аромат диких трав и что-то неуловимо знакомое — запах дороги, запах странствий. Он играл с её волосами, заставляя серебряные пряди танцевать в лунном свете, и в этом прикосновении была вся тоска по завершающемуся пути. — Путь, — подумала она, глядя на созвездие, которое эльфы называли Менельмакар — Небесный Воин. Когда-то давно, в детстве, Галадриэль рассказывала ей, что звёзды хранят память о всех путешествиях, совершённых под их светом. Интересно, что они помнят об их пути? О десяти спутниках, которые вышли из Ривенделла с одной целью и прошли через столько испытаний, что каждый из них изменился до неузнаваемости? Где-то внизу, в залах дворца, донёсся тихий смех — наверняка хоббиты всё ещё не спали, делились воспоминаниями за очередной чашкой чая. Звук был таким тёплым, таким живым, что Гияра невольно улыбнулась. Пиппин, вероятно, рассказывал какую-то невероятную историю, размахивая руками, а Мерри пытался его образумить. Сэм беспокоился о Фродо, как всегда, а Фродо... Фродо, наконец, мог просто слушать и смеяться, не чувствуя на себе тяжести Кольца. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула прохладный ночной воздух. В нём было столько — память о битвах, о дыме костров в дикой местности, о росе на утренних травах, о соли моря и снеге гор. Воздух странствий, воздух приключений. Завтра этот воздух станет просто воздухом принцессы, вдыхаемым в уютных покоях или ухоженных садах. — Завтра начнётся новый век, — прошептала она звёздам, и голос её растворился в ночи. — И мы пойдём разными дорогами. Но пока есть эта ночь, она всё ещё здесь. С ними. Всё ещё часть Братства, всё ещё та эльфийка, которая могла идти рядом с королем и хоббитами, с эльфом и гномом, не думая о титулах и различиях. Звезда Эарендиля мерцала над Белым Древом особенно ярко, словно приветствуя её. В эльфийских преданиях говорилось, что эта звезда — надежда для всех, кто сбился с пути, маяк для тех, кто ищет дом. Сколько раз за эти месяцы она смотрела на неё и молила о том, чтобы хватило сил дойти до конца!? — Мы дошли, — тихо сказала она, обращаясь к далёкому свету. — Мы дошли, и мир спасён. Но в сердце её всё ещё звенел металл мечей, всё ещё слышались крики сражений. Война закончилась, но воспоминания о ней будут жить в них всех до конца дней. В каждом неожиданном звуке, в каждой тени, в каждом моменте тишины, который казался слишком подозрительным. Мысли её невольно обратились к тому, кто не дожил до этой ночи. Боромир. Гордый, упрямый, благородный Боромир, который так и не увидел своего короля на троне Гондора. Который отдал жизнь, защищая тех, кого сначала хотел предать. Который в последние мгновения вернул себе честь. — Спасибо, — прошептала она, и слова растворились в ночном воздухе. — Спасибо, что показал нам, что значит искупление. Что показал, что даже в самой глубокой тьме можно найти свет. Где-то вдали прокричала ночная птица, и звук этот был одновременно прекрасным и печальным. Сколько таких ночей им довелось провести в пути? Сколько раз они засыпали под открытым небом, не зная, увидят ли рассвет? А теперь здесь, в безопасности дворца, под защитой высоких стен, эта тишина казалась почти нереальной. Ветер вновь подул сильнее, принося на своих крыльях что-то новое — запах моря. Далёкого, манящего моря, которое звало эльфов в Бессмертные Земли. Гияра знала, что рано или поздно и её коснётся этот зов. Но не сейчас. Сейчас её место здесь, в Средиземье, рядом с Леголасом, рядом с друзьями, которые стали семьёй. Она подняла руку и коснулась диадемы — холодное серебро согрелось под её пальцами. Принцесса. Когда-то это слово казалось ей чужим, неподходящим. Она была воином, странником. Но теперь... теперь она понимала, что быть принцессой — это не только корона и почести. Это ответственность. За тех, кто доверил тебе свои жизни, за тех, кто идёт за тобой, за будущее, которое ты помогаешь строить. Внизу огни Минас Тирита медленно гасли один за другим. Город засыпал, готовясь к великому дню. К коронации, к празднику, к началу новой эры. Но здесь, на балконе, время словно замерло. Последняя ночь старого мира, последние часы, когда они все ещё были просто спутниками, объединёнными общей целью. — До свидания, — прошептала она уходящей ночи, уходящему пути, уходящей войне. — Спасибо за всё, что ты дала нам. За боль и радость, за потери и находки, за то, что сделала нас теми, кто мы есть. Звёзды мерцали в ответ, словно понимая её слова. А где-то внизу донёсся тихий смех — её друзья всё ещё бодрствовали, всё ещё были рядом. И пока это было так, пока Братство существовало в их сердцах, ни одна дорога не сможет разлучить их окончательно. Гияра ещё раз вдохнула ночной воздух, запоминая его навсегда, и тихо улыбнулась звёздам. Завтра начнётся новая жизнь. Но сегодня, сейчас, в эту последнюю ночь, она всё ещё была дома. Лёгкие шаги, едва слышные даже для эльфийского слуха, приближались по каменному полу балкона. Гияра узнала их ещё до того, как почувствовала знакомое присутствие за спиной — шаги Леголаса всегда напоминали шёпот ветра в листве, неслышный и грациозный. Тёплая рука осторожно коснулась её спины, и по телу прошла знакомая волна мурашек. Каждый раз — словно в первый. Каждое его прикосновение зажигало что-то внутри, заставляло сердце биться быстрее, а дыхание становиться неровным. Она обернулась, и её лицо озарила мягкая улыбка — та самая, что предназначалась только для него. Лунный свет превращал его светлые волосы в серебро, а глаза делал ещё более глубокими. Он был без парадной одежды — простая белая рубашка, расстёгнутая у горла, тёмные брюки. Но даже в такой простоте он выглядел как воплощение эльфийского совершенства. — О чём ты думаешь? — тихо спросил он, встав рядом с ней у балюстрады. Гияра вновь посмотрела на ночное небо, где среди тысяч звёзд одна сияла особенно ярко. — Смотри, — она указала на восток, где над горными вершинами переливался серебристый свет. — Там, к востоку, сияет звезда Эарендиля. Она охраняет странников. Леголас проследил направление её взгляда, и на его лице отразилось понимание. Звезда Эарендиля — древняя надежда их народа, свет во тьме, путеводная звезда для всех, кто потерял дорогу. — А кого она хранит сейчас? — спросил он, и в его голосе была та же тихая грусть, что звучала в её словах. — Тех, кто идёт вместе... — Гияра помолчала, подбирая слова. — Пока не придёт час расставания. Леголас подошёл ещё ближе, так что их плечи соприкоснулись. Тепло его тела согревало её в прохладной ночи, а знакомый запах — смесь леса, дождя и чего-то неуловимо эльфийского — окутывал её, как объятие. — Моё сердце не хочет знать боли от расставания, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Гимли поедет в Агларонд восстанавливать пещеры. Арагорн останется здесь — у него теперь целое королевство. А хоббиты... — она глубоко вздохнула. — Хоббиты вернутся в Шир, к своим садам и норам. И всё будет правильно, всё будет так, как должно быть. Но сердце разрывается от мысли, что совсем скоро мы будем так далеко друг от друга. Она закрыла глаза, представляя: Пиппин и Мерри в своих родовых поместьях, Сэм в своём саду, Фродо в Бэг Энде — каждый в своём мире, в своей жизни, которая существовала до того великого пути. А Гимли в своих подземельях, Арагорн на троне, и она сама... — А мы будем в Лихолесье, — тихо договорил Леголас, словно читая её мысли. — Среди высоких буков и дубов, под пение птиц и шёпот ручьёв. — Да, — кивнула она. — И это будет прекрасно. Я буду счастлива там, с тобой, с твоим народом. Но почему же так больно думать о том, что всё заканчивается? Леголас повернулся к ней и осторожно взял её лицо в ладони. Его пальцы были прохладными от ночного воздуха, но прикосновение жгло. — Потому что мы любим, — просто сказал он. — А любовь всегда знает цену расставания. Но разве не лучше любить и расставаться, чем никогда не знать этой боли? — Ты прав, — она прикрыла глаза, наслаждаясь его прикосновением. — Конечно, прав. Просто... я так привыкла к ним. К Пиппину с его бесконечными вопросами, к мудрости Сэма, к смеху Мерри, к молчанию Фродо, которое говорит больше слов. К ворчанию Гимли и его преданности. К королевскому достоинству Арагорна, которое он носил, даже когда был просто Странником. Она открыла глаза и посмотрела на него. — Мы стали семьёй, Леголас. За эти месяцы мы стали настоящей семьёй. А семьи не должны расставаться. — Не должны, — согласился он, и большим пальцем стёр слезу, которая незаметно скатилась по её щеке. — Но иногда им приходится. Чтобы каждый мог прожить свою жизнь, найти своё счастье, исполнить своё предназначение. Внизу, в садах, зашелестели листья Белого Древа, словно оно тоже слушало их разговор. А где-то в глубине дворца часы пробили полночь — до коронации остались считанные часы. — Знаешь, что я думаю? — продолжал Леголас, убирая упавшую на её лицо прядь волос. — Мы можем расстаться телами, но души наши навсегда останутся связанными. Братство — это не просто десять человек, идущих по одной дороге. Это связь, которая сильнее расстояний и времени. Потому что даже сейчас, когда мы говорим о расставании, я уже скучаю по смеху Пиппина. По тому, как Гимли морщит нос, когда мы с ним спорим. По взгляду Арагорна, когда он принимает трудное решение. Гияра невольно рассмеялась сквозь слёзы. — А я скучаю по тому, как Сэм заботится о всех нас, словно мы его дети. По тому, как Мерри пытается быть серьёзным, но не может удержаться от шуток. По молчанию Фродо, которое всегда так много значило. — Видишь? — Леголас наклонился и поцеловал её в лоб. — Мы уносим их с собой. В сердце, в памяти, в каждом вздохе. Они будут с нами в Лихолесье, как и мы останемся с ними в Шире, в Агларонде, в Гондоре. Ветер вновь подул сильнее, заставляя звёзды мерцать, словно они подмигивали. Гияра прижалась к Леголасу, вдыхая его запах, слушая мерное биение его сердца. — А что, если мы будем навещать друг друга? — внезапно спросила она, поднимая голову. — Что, если расставание не будет означать "навсегда"? — Конечно, будем, — он улыбнулся шире. — Ты думаешь, Гимли позволит нам не приехать на открытие его новых чертогов? Или Арагорн не пригласит нас на какой-нибудь государственный праздник? А уж хоббиты... Держу пари, Пиппин будет писать нам письма каждую неделю. Эта мысль согрела её сердце. Не прощание навеки, а просто... новая глава. Новые дороги, которые иногда будут пересекаться. — Спасибо, — прошептала она, поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его. — Спасибо, что всегда знаешь, что сказать. — Спасибо, что позволяешь мне быть рядом, — ответил он, коснувшись её губ. Они обнялись под звёздным небом, двое влюблённых на пороге новой жизни, храня в сердцах память о великом пути и надежду на то, что впереди их ждёт не менее великая любовь. А звезда Эарендиля продолжала сиять над ними, охраняя последние часы их общего странствия. Нежный момент между ними прервали звуки шагов — на этот раз не бесшумных эльфийских, а вполне человеческих и хоббичьих. По каменному полу балкона разлилась какофония походки: лёгкие хоббичьи шаги вперемешку с тяжёлым топотом гномьих сапог и размеренной поступью короля. — Ой, мы, верно, помешали, — первым подал голос Пиппин, выглядывая из-за колонны. Его кудрявая голова появилась словно гриб после дождя, а щёки порозовели от смущения. — Ничего не помешали, — проворчал Гимли, выходя на балкон без всякого стеснения, его боевой топор поблёскивал в лунном свете. — Будет ещё время пообжиматься. Гияра невольно рассмеялась, а Леголас отразил её улыбку, хотя и покачал головой в притворном неодобрении. За Пиппином и Гимли появились остальные: Мерри с термосом чая в руках, Сэм, всё ещё беспокойно поглядывающий на Фродо, Арагорн, который выглядел одновременно усталым и взволнованным, и сам Фродо. — А мы подумали, что никто не должен встречать завтра в одиночку, — сказал Мерри, расставляя на каменной балюстраде чашки. — Последняя ночь Братства — она должна быть общей. — Последняя ночь перед тем, как Странник станет королём, — добавил Пиппин, уже оправившийся от смущения и вновь излучающий энтузиазм. — Это же историческое событие! Мои правнуки будут рассказывать об этом. — Если у тебя вообще будут правнуки, — проворчал Гимли, устраиваясь на широкой каменной плите. — Сначала нужно найти хоббитку, которая согласится терпеть твою болтовню. — Эй! — возмутился Пиппин. — В Туке есть благородство! И обаяние! И... — И скромность, — невозмутимо подытожил Мерри, наливая чай в чашки. — Не забудь про скромность. Арагорн подошёл к Гияре и Леголасу, и в его взгляде читалась благодарность за то, что они не возражали против вторжения. — Прости, если мы помешали, — тихо сказал он. — Просто... не спалось. И показалось, что провести эти часы врозь было бы неправильно. — Ты прав, — кивнула Гияра, и в её голосе не было ни капли досады. — Мы все это чувствуем. Сэм молча подал всем по дымящейся чашке, и вскоре балкон наполнился знакомыми ароматами — чая с травами, которые он всегда носил с собой, того самого чая, что согревал их у костров в бесчисленных лагерях. Они расположились полукругом у балюстрады: кто на камне, кто прислонившись к колоннам, кто просто стоя. Не было торжественности, не было пафоса — просто восемь друзей, которые не хотели встречать рассвет в одиночку. Долгое время они молчали, каждый погружённый в свои мысли. Внизу Минас Тирит спал мирным сном, готовясь к великому дню. Вдали поднимались горы, а над ними переливались звёзды — те самые звёзды, что освещали им путь от самого Ривенделла. Фродо первым нарушил тишину: — Помните Ривенделл? — спросил он тихо, и в голосе его была удивительная ясность. — Тот вечер перед отъездом, когда Элронд рассказывал нам о дороге? — Помню, — кивнул Арагорн. — Тогда всё казалось таким простым. Дойти до Мордора, уничтожить Кольцо, вернуться домой. — А я помню, как боялся, — честно признался Пиппин. — Всё казалось таким огромным, таким невозможным. — Боялись мы все, — сказал Гимли, делая глоток чая. — Только дураки не боятся, отправляясь в такой путь. — Но мы шли, — добавил Леголас, его рука лежала на плече Гияры. — Шли, несмотря на страх. — Потому что шли вместе, — тихо произнесла Гияра. — Одному было бы не под силу. Мерри поднял свою чашку: — За то, что мы дошли. — За тех, кто не дошёл с нами, — добавил Арагорн, и все понимали, о ком он говорит. — За будущее, которое мы завоевали, — подхватил Сэм. — И за дружбу, которая переживёт любые расстояния, — закончил Фродо. Они подняли чашки в безмолвном тосте, и в этом жесте была вся их любовь друг к другу, вся боль предстоящего расставания и вся радость от того, что они живы, они здесь, они вместе. Ветер вновь пробежал по балкону, неся с собой ароматы пробуждающегося города. Где-то вдали, на востоке, небо начинало светлеть — до рассвета оставались считанные часы. — Знаете, — сказал Пиппин, и голос его звучал необычайно серьёзно, — что бы ни случилось дальше, где бы мы ни оказались... этого у нас никто не отнимет. Этот путь, эти воспоминания, эти мгновения. — Верно, — согласился Гимли. — И когда мои топоры затупятся от старости, а борода поседеет окончательно, я всё равно буду помнить, как эльфы и гном сражались спина к спине. Леголас улыбнулся: — А я буду помнить, как гном признался, что красота может быть не только в камне и золоте. — Я буду помнить, как король мыл посуду у костра, — тихо сказал Сэм. — и не жаловался. — А я — как садовник из Шира учил нас всех мудрости, которой нет в книгах, — ответил Арагорн. Так они сидели, делясь воспоминаниями и молчанием, позволяя ночи медленно течь вокруг них. Это была их последняя тишина — тишина перед бурей новой жизни, которая ждала каждого из них. Тишина, полная понимания, что ничто не будет прежним, но что-то останется неизменным навсегда. Звёзды медленно бледнели, уступая место рассвету. Новый день — день коронации, день начала новой эпохи — был уже близко. Но пока они сидели здесь, под последними звёздами ночи, время словно остановилось, даруя им эти драгоценные мгновения единения. Братство Кольца доживало последние часы. Завтра они станут королём и принцессой, лордами и героями. Но сейчас они были просто друзьями, которые прошли невозможный путь и готовились к новому началу.