One Wish Willow

23 января, 00:00 A.M. Остовы общежития Колумбийского университета пропитывал застойный озноб; он просачивался сквозь рассохшиеся оконные рамы, презирая влажное металлическое стенание батарей. За стеклом Верхний Вест-Сайд тонул в дымчатой поволоке: размытые силуэты янтарных фонарей и отдаленный, протяжный гул – глухой, точно стон. В комнате 712 свет был скупым, почти несущественным, старая настольная лампа, обращенная к стене, создавала лишь суженный конус желтоватого сияния, не доходившего до углов комнаты. Воздух здесь был спертым, напитанным ароматом книжной пыли, застарелой плесени и едва слышимой сухой лаванды. На ладони покоилась палочка желаний. Хрупкая, чуть длиннее пяти дюймов, выточенная из ивовой древесины, иссушенной временем до пепельной бледности. Продавец из лавочки на Западной 4-й – места, где сам воздух казался прян от пыли и въедливой гвоздики, – улыбался зубами, чья непомерная белизна граничила с глумлением. «Одно желание. Нерасторжимое, – выцеживал он, – но Вселенная падка на дурную иронию». Для прочих это была лишь безделушка для шутки, способ вымолить у судьбы закрытый зачет. Но не для неё. Дерево впилось в кожу, оставляя алую бороздку – тонкую, точно след от осоки. Она надавила сильнее, до сухого хруста; первая заноза пошла трещиной, и звук этот в тишине прозвучал обнаженно и скорбно. – Эймонд Таргариен должен любить меня. Больше всего на свете. Палочка поддалась. Две половинки безжизненно легли на колени. Монотонный гул радиатора сливался с глухими отголосками музыки, что проникала сквозь стены, точно вода сквозь известняк. И в этот миг её настигло горькое осознание собственной нелепости – того, как исступленно она цеплялась за обрывки чувств к человеку, ни разу не обратившему на неё взгляда. Но его платиновые волосы мягко сияли на каждой лекции по политической теории. Глядя на него, она всякий раз ощущала, как под ребрами сворачивается что-то вязкое и томительное, а имя его оседало на языке горьким лекарством – сладким и отравляющим. 23 января, 03:15 A.M. Родовое поместье Таргариенов покоилось в густом предутреннем безмолвии. В покоях, погруженных в полумрак, Эймонд Таргариен замер пред зеркалом – нагой торс, холодный отсвет ламп, искажающих черты лица. Пальцы томно чертили линию старого шрама, что тянулся от брови до скулы, тонкой нитью по бледной коже. В голове пульсировала навязчивая мысль – острая, точно заноза под ногтем. Он перебирал минувший день: отчеты о редкоземельных металлах, досада от сухого разговора с матерью, глухие стены спортзала. Всё шло своим чередом, правильное и выверенное. И всё же… Воздух в покоях был неподвижен и пропитан запахом сандалового дерева – тягучим, терпким, почти церковным. Он надавил на шрам, выискивая в боли привычную опору, но раздражение лишь крепло, разливаясь под кожей глухим жаром. Имя. Чей-то образ. Ускользающий взгляд, что неделями был прикован к нему из третьего ряда аудитории. Что он упустил? Вопрос этот грыз его всю ночь, став предвестником грядущей погибели. 23 января, 09:21 A.M. Эймонд был человеком, чья память была подобна отлаженному приспособлению. К тому моменту, как он перешагнул порог университета, он уже был готов искать то, чему не мог подобрать названия. Небо над Морнингсайд-Хайтс нависло сырой пеленой, тяжелой, точно сукно, давя на город в предчувствии неизбежного. Студенты, укутанные в шарфы, сливались в безликий поток: сутулые плечи, озябшие пальцы, стиснувшие пластиковые стаканчики с кофе, отрешённые взгляды. Эймонд двигался сквозь этот людской поток иначе – уверенно, без единого лишнего усилия, и пространство само покорно расступалось перед ним. Черный кашемир, кожаные перчатки из лайки, обувь, цена которой могла бы прокормить сотню этих людей. Платиновые волосы были убраны назад, обнажая резкую линию челюсти, будто высеченную из каррарского мрамора. Его обычный взгляд, нацеленный на результат – сегодня был сбит. Он сканировал лица, каждое неверное движение; чужой изгиб плеча, случайный жест – всё это лишь глубже загоняло занозу в его сознание. Воздух вокруг был промозглым, пах мокрым камнем и прелыми листьями, и сквозь эту сырость едва пробивался горьковатый аромат дешевого кофе из бумажных стаканов. Эймонд Таргариен не признавал безумия. Он был человеком контроля и холодного расчета. Но, застыв на ступенях библиотеки Лоу, он почувствовал, как нечто потянуло его за невидимую нить. Кто-то смотрел. Ощущение было почти телесным – жар, прижавшийся к лопаткам. Он обернулся, обводя пространство взглядом, пока не зацепился за фигуру, одиноко сидящую на скамейке у солнечных часов. Девушка. Одна. У него перехватило дыхание – непроизвольный спазм, который он тут же возненавидел. Он не знал её. И всё же ноги дрогнули, словно опора ушла в пустоту. Её черты отказывались складываться в привычный образ, и это незнание стало невыносимым, почти осязаемым. Эймонд, привыкший быть отрешенным наблюдателем, вдруг осознал: он не может отвести взгляд. Кто ты? Этот безмолвный вопрос жег изнутри, пока он стоял на ступенях, понимая, что в структуре его сглаженной жизни что-то необратимо надломилось. Девушка поправила волосы, пряча взор. Полная той неловкости, что бывает лишь у тех, кто не осознает собственной власти. Он наблюдал, как её ладонь скользит по прядям – обыденный, повседневный жест, каких тысячи растворяются в пустоте. Но здесь, на ступенях библиотеки, он вдруг обрел значение. Внутри, под тяжелой тканью пальто, что-то болезненно сжалось, отозвавшись судорогой в предплечьях. Она отвела глаза. Разорвала эту едва наметившуюся связь. В груди вспыхнуло странное раздражение. Смотри. Посмотри снова. Эта иррациональная мысль, столь чуждая его привычной выдержке, напугала его. Он резко отвернулся. Ботинки глухо ударяли по каменному материалу – размеренный шаг, за которым он привык скрывать всё, что не подобало невозмутимому наследнику. Но зубы были сжаты до боли. У массивных дубовых дверей он на мгновение замер, вцепившись в холодную латунь. В тусклом блеске металла отразился его собственный профиль: искаженная полоса платиновых волос, острые линии лица. Он всё ещё чувствовал её взгляд на своей спине? Или его отсутствие? Ощущавшееся как гложущая пустота. Кто она? Вопрос, ещё недавно безобидный, теперь впился в сознание и отказался отступать. 23 января, 09:35 A.M. Эймонд вошел в библиотеку, не оборачиваясь. Признать, что нечто пошло не по плану, означало бы признать ошибку, а он не ошибался никогда. Тот мальчик, которого когда-то прижимали лицом к земле в конюшнях родового поместья, давно остался в прошлом. То, что жило теперь, было точно выверенным существом, терпеливо ждущим часа, когда все долги будут взысканы сполна. В библиотеке стояла глубокая, почти осязаемая тишина; нарушал её лишь едва слышный шелест страниц – сухой, словно шорох осенних листьев под ногами. Он прошел к столу, что стоял спинкой к стене, давая полный обзор на вход, и сел, не снимая пальто. Ноутбук остался в сумке. Семнадцать минут Эймонд смотрел на текстуру дерева, пытаясь воскресить в памяти лицо, которое видел меньше полуминуты. И в этом таился ужас. Он мог вызвать в памяти до мельчайших деталей отчеты аналитиков, мог назвать номер машины, подрезавшей его на шоссе год назад. Но девушка на скамейке – её образ ускользал, едва он силился его схватить. Темные волосы? Каштановые? Быть может, совсем иного оттенка? Глаза, чей цвет менялся, точно вода в тревожном пруду, когда ветер трогает его гладь. На скуле дернулась мышца. Он достал телефон, открыл страницу университета в социальных сетях – методичная, привычная аналитика, давно ставшая частью его существа. Но сегодня поиск был бесцельным. Он листал сотни лиц, и каждое из них было не тем; заноза заходила всё глубже. Что со мной происходит? Вопрос возник сам собой и впервые за долгие годы Эймонд Таргариен не нашел на него ответа. Воздух в библиотеке начал душить его, старая древесная пыль и что-то едва уловимое – сухой воск от высоких оконных рам. Он сидел неподвижно, пальцы, сжимавшие телефон, побелели от напряжения. 24 января, 11:30 A.M. Эймонд стоял у корпуса журналистики, сжимая в пальцах стаканчик кофе. Как он его купил, он не помнил. Не слушал, как однокурсник – то ли Итан, то ли Рейтан – нудно рассуждал о продлении дедлайнов, один из тех карьеристов, что неделями пытались войти в его круг. Внезапно нечто заставило его повернуть голову. Он ощутил сдвиг в самой плотности зимнего воздуха – едва уловимый разрыв повседневности, дёрнувший его прямо под рёбрами. Вот она. Свитер цвета сливок, искусная имитация кашемира. Глаз Эймонда, с детства приученный к изобилию, считывал качество ткани мгновенно. Свитер сидел чуть свободнее, чем следовало, и этот избыток объёма лишь подчёркивал её хрупкость. Чёрный деним: неприметный, скучный, обыденный. Тысячи девушек в этом кампусе растворялись в толпе, одетые точно так же. Оттого было вдвойне странно, что его внимание застыло именно на ней. Идёт одна. Сумка на плече, голова чуть склонена, чтобы укрыться от порывов ветра, терзающих двор. Свет январского солнца застыл в кремовой шерсти свитера. Прядь волос – какого цвета? каштановая? тёмный блонд? – всё время выскальзывала из-за уха, и она снова и снова возвращала её на место рассеянным, почти детским движением. – Ты не слушаешь? Эймонд моргнул, возвращаясь в реальность. – Нет, – отрезал он, даже не глядя на собеседника. – Не слушаю. Он не стал дожидаться ответа. Он уже был в движении. Он не знал, куда идёт. Это было самое честное осознание за последние сутки, и оно пугало меньше, чем следовало. Его шаг был стремителен, он рассекал группы студентов, разрезая поток, а кофе в руках стремительно остывал. Эймонд не преследовал её. Преследование подразумевает намерение, план, расчёт. Он просто шёл в ту же сторону. На расстоянии, которое со стороны могло показаться случайным совпадением. Почему ты так хочешь увидеть её снова? Этот вопрос был острым осколком рациональности в сознании, стремительно теряющем контроль. Он видел её вчера. Она – никто. Девушка на скамейке. Взгляд, задержавшийся на миг дольше положенного. Рука, поправляющая волосы. Ничто из этого не оправдывало повышенного пульса, ничто не объясняло, почему он лежал до трёх ночи, прокручивая эти тридцать секунд под всеми мыслимыми подробностями. Она была никем, но ему было необходимо увидеть её снова. Ветер усилился. Прядь снова выбилась, и она вновь поправила её тонкими пальцами. Эймонд с холодным изумлением понял, что подошёл достаточно близко, чтобы видеть детали: крошечный катышек на вороте свитера, потёртость на каблуке левого ботинка, то, как она задумчиво закусила нижнюю губу, погружённая в собственные мысли, доступ к которым был для него закрыт. О чём ты думаешь? Это желание ударило внезапно – жестокое, несоразмерное ситуации, почти голодное. Он хотел проникнуть в её сознание, пройтись по излучинам её мыслей, узнать, какую музыку она слушает и на каком боку засыпает. Хотел знать, вспоминала ли она его хоть раз с того самого мгновения или он уже стал для неё забытым, стёртым образом. От одной мысли, что она могла о нём забыть, под рёбрами вспыхнуло что-то опаляющее. Группа студентов, громко смеясь, прошла между ними. Когда они разошлись, она уже остановилась у входа в библиотеку Батлер и копалась в сумке – искала пропуск, вероятно. Эймонд тоже замер, метрах в десяти, сжимая в руках стакан. Обернись. Он вложил в эту мысль всю мощь своей воли, словно одна лишь сила его желания могла заставить её тело подчиниться. Обернись и посмотри на меня. Она обернулась. Их взгляды столкнулись. Она поднесла указательный палец к губам, слегка прикусив подушечку: жест, исполненный той пугающей, почти первобытной невинности. Прикушенный палец. Полные губы. Она смотрела на него, не отводя глаз, и эта открытость была столь же случайной, сколь и обезоруживающей. Внутри Эймонда что-то надломилось. Гомон толпы, далёкий шум Бродвея – всё схлопнулось, превратившись в низкий, едва различимый гул, а затем и вовсе исчезло. Осталась лишь она. То, как её зубы мягко давили на кожу пальца. То, как губы чуть приоткрылись, принимая его взгляд. Ты хоть понимаешь, что со мной делаешь? Конечно, она не понимала. Как ей было понять? Она была просто девушкой – безымянной, ускользающей. Сводящим с ума силуэтом, который прикусывал палец и смотрел на него так, будто ждал чего-то. Ждал именно его. Он всё ещё сжимал стаканчик с остывшим кофе. Пальцы онемели, и он с абсурдной ясностью осознал всю нелепость своего положения: Эймонд Таргариен, застывший посреди аллеи, словно изваяние, пожирающий взглядом незнакомку, будто она была ответом на вопрос, который он не осмелился даже задать. Наследник, низведённый до этого. Ему следовало уйти. Следовало подойти. Следовало хоть что-то произнести, но голос предал его, укрывшись в глубине гортани. Двигайся. Скажи хоть что-нибудь. Вместо этого он просто смотрел. Его единственный глаз изучал линию её челюсти, изгиб шеи, то, как кремовый свитер небрежно сползал с одного плеча. Он запоминал эти детали с одержимой точностью человека, привыкшего выискивать слабые места, выходы, уязвимости. Но сейчас он искал не изъяны. Он искал что-то, что доказало бы, что она реальна. Потому что часть его – та, что стремительно теряла связь с действительностью, – начала подозревать, что она не настоящая. Люди не выглядели так. Люди не заставляли его чувствовать подобное. Её лицо отказывалось складываться в цельный образ – оно дрожало и плыло словно летнее марево . Кто-то из студентов толкнул его в плечо, испуганно произнес извинение, прежде чем прошёл мимо. Эймонд едва это заметил. Но время порвалось лишь на миг, позволив осознать, как неприлично долго он стоял здесь, вцепившись в стакан. Скажи что-нибудь. Его губы дрогнули, но звука не последовало. Ты пугаешь её. Ты стоишь здесь, как зверь, и она тебя боится. Но в её взгляде не было страха. Лишь любопытство. Ожидание. Прикушенный палец, приоткрытые губы – в этом жесте сквозило кокетство, или, быть может, его разум искажал её невинность в нечто более тёмное, в то, что он мог понять и классифицировать. Мне нужно узнать её имя. Эта мысль ударила с силой приказа, подавляя осторожность, стратегию, ту терпеливость, что была основой его жизни. Ему было нужно её имя. Сейчас. Он узнает, кто она, где живёт, о чём мечтает по ночам. Мечтает ли она о нём? Будет. Эта уверенность осела в костях подобно свинцу. Он сделал шаг. Всего один. Проверка. Дорогие ботинки скрипнули по асфальту, и этот звук показался оглушительным в приглушённой тишине его личного безумия. Пальцы так крепко обхватывали кофейный стаканчик, что картон пошёл вмятинами. В глубине черепа голос, подозрительно похожий на его собственный, лишённый всякого притворства, прошептал три слова, которые он не осмелился обдумать. Моя. Она моя. – Привет? Ты ведь Эймонд, верно? Это ведь ты? Тембр её голоса был сладким, дурманящим и совершенно лишающим воли. Она знала его имя. Конечно, знала – фамилия Таргариен была известна, – но услышать собственное имя в этой робкой, едва уловимой интонации… Это было нечто иное. Что-то, от чего кости в его пальцах заныли, требуя одного – коснуться. Он не улыбнулся. Эймонд Таргариен никогда не умел улыбаться. Но что-то в его лице дрогнуло: взгляд уцелевшего глаза стал мягче, губы чуть приоткрылись. Эта мимолётная тень тепла была самым нежным, что он когда-либо позволял себе показать окружающим. – Да. Слово сорвалось с губ ниже, чем он планировал, – хриплый, рваный звук, высеченный из глубин грудной клетки. Он всё ещё сжимал испорченный стакан. Внезапно снова осознав его нелепость, он разжал пальцы; картонный стаканчик с глухим стуком упал в мусорную корзину, не заставив его оторвать взгляда от её лица. Только не своди с неё глаз. – Я, это я, – он сделал паузу, склонив голову набок. Медленное, почти нечеловеческое движение, в котором сквозила врождённая опасность. – А ты, кто ты? Вопрос завис в холодном воздухе, связывая их. Он наблюдал, как на её лице проступает осознание – напряжение, которое невозможно было скрыть: расширившиеся зрачки, едва уловимое оцепенение плеч под тонкой вязью свитера. Она боялась. Или была ошеломлена. Он не мог понять, и эта двусмысленность заставляла его сердце биться в бешеном ритме. Она хочет бежать. Мысль возникла из пустоты, и тело среагировало быстрее, чем он успел её осознать: он едва заметно сместился, перенеся вес на другую ногу. Блокируя путь, давая понять на самом первобытном уровне – уйти сейчас она не сможет. Не до тех пор, пока он не разберётся. – Что не так? – голос прозвучал мягко. Слишком мягко. Той обманчивой лаской, которую он обычно приберегал для мгновений перед тем, как разрушить чью-то жизнь. Но сейчас в этом не было стратегии. Только голод. – Ты выглядишь… Он искал слово, нашёл его, позволил ему быть произнесённым: – Встревоженной. Порыв ветра прорезал двор, подхватил прядь её волос, и в этот раз она не убрала её за ухо. Одна ночь. Ты знаешь её всего один день. Но это не ощущалось как день. Это казалось вечностью. Казалось, она всегда была рядом, где-то на периферии, терпеливо ожидая своего часа. И теперь она здесь, перед ним, а лицо всё так же отказывалось фиксироваться, превращаясь в призрачный образ. – Мы встречались раньше? – спросил он, и в этот раз вопрос был искренним, до боли настоящим. – До вчерашнего дня? Мы? Он позволил фразе оборваться. Его глаз – пронзительно-голубой – не покидал её лица. Шрам вдоль щеки натянулся, когда он до боли сжал челюсти в ожидании ответа. – Нет, то есть да, то есть я… ты ведёшь себя странно. Ты всегда такой… сильный. Невозмутимый. Я не знаю… а сейчас ты смотришь на меня так… «Всегда». Она сказала «всегда». Это слово вонзилось в него – поначалу почти безболезненно, а затем жаркое, острое осознание разлилось по груди.Она наблюдала за ним. Это был не случайный взгляд, не мимолётное любопытство, а летопись его жизни. Как долго? Недели? Месяцы? Весь осенний семестр, пока он просиживал в лекционных залах и кофейнях, совершенно не подозревая о её существовании? Дыхание Эймонда стало поверхностным. Пульс глухо отдавал в ушах, заглушая шум кампуса. – Ты следила за мной. Это было утверждение, и голос его звучал тихо, ровно, но в глубине скрывалось что-то на грани слышимости – подобное гулу проводов перед грозой. Он сделал ещё шаг. Теперь они были так близко, что он почувствовал её запах. Что-то чистое. Лёгкий цветочный шлейф – отголосок духов, нанесённых много часов назад. – Достаточно долго, чтобы знать, как я выгляжу обычно. Как я веду себя. Ещё шаг. Дистанция сократилась до непозволительной, и ему было безразлично. – Как долго? Вопрос прозвучал неверно. Слишком яростно. Слишком голодно. Он увидел, как она дёрнулась, откатилась назад. Рациональная часть мозга кричала ему: отступи, смягчись, веди себя как человек, но он не смог. Когда-то мать пыталась научить его, прежде чем сдалась и переключила свой тревожный контроль на Эйгона. Будь приятным, Эймонд. Улыбайся. Люди не доверяют тем, кто не улыбается. Но люди никогда не доверяли ему, и он перестал нуждаться в их доверии лет в двенадцать, осознав, что страх – куда более ценный ресурс, чем любовь. Он пугал её. Он видел это по тому, как её грудь вздымалась слишком часто, по тому, как рука соскользнула с губ, чтобы судорожно вцепиться в ремень сумки. Но неведомая, сила, сырая и пугающе необузданная, жаждала коснуться её лица, чтобы пальцами стереть этот страх. Не бойся. Никогда не бойся меня. Я никогда не… Он не знал, как закончить эту фразу. Что именно он не сделает? Какие границы не переступит, если найдётся достойный повод? Он был Таргариеном. Он ломал жизни, и делал это, не теряя ни часа сна. – Ты сказала, что я веду себя странно, – его голос стал тише, почти мягким, предназначенным лишь для неё, несмотря на шум площади. – Расскажи мне. Что изменилось? Кажется, ты знаешь меня лучше, чем я сам. Последнее слово прозвучало с привкусом чего-то, чему он не мог подобрать названия. Обида? Восхищение? Его словарный запас, столь богатый в делах политики и права, здесь оказался бесполезен. Он больше не мог ничего назвать своими именами. – Это не то, что я имела в виду. Ты Таргариен… все это знают… пожалуйста… я не знаю. Она до сих пор не назвала ему своего имени. Внезапным, почти судорожным движением он выхватил её студенческий пропуск. Пластик скользнул по прохладной коже, едва не оцарапав ей пальцы, но Эймонд уже поднёс карту к самому лицу. Его тёплое дыхание затуманило ламинацию, и он впился взглядом в напечатанное имя. Буквы поплыли. Он моргнул. Раз, другой. Резко качнул головой – движение почти звериное, болезненное, – и снова уставился на карту. Фотография была на месте: её черты, доказательство того, что она существует. Но стоило ему попытаться удержать этот образ в сознании, как всё превращалось в дрожащее марево. Имя – нечитаемо. Лицо – размыто. Номер, штрих-код, дата истечения – всё остальное оставалось чётким, до нелепости чётким. Но то, что делало её ею, ускользало меж пальцев словно вода из сложенных лодочкой ладоней. – Что – голос его надломился. Эймонд Таргариен не ломался. Голос его не дрожал с тех пор, как ему исполнилось двенадцать, когда он дал клятву больше никогда не являть слабость. Но сейчас звук сорвался с губ, и ужас прошил грудную клетку насквозь. Вспышка. В этот краткий миг он увидел себя со стороны. Посреди кампуса. Вырывающий чужую вещь, точно грабитель. Дышащий слишком часто, со зрачком, расширенным до самого края радужки. Окружающие студенты перешёптывались, но всё ещё опасались поднять телефоны. Имя его дома, его имя – втоптанное в грязь публичного позора. Какого чёрта я творю? Он увидел её – не наваждение, а испуганную девушку, прижавшую ладонь к груди. Он увидел дрожь её пальцев. Увидел себя её глазами: монстр сбросивший маску. Это не я. Секунда истекла. Одержимость накрыла его новой волной, стёршей всякий след ясного рассудка. Он сжал карту так, что пластик треснул. Из горла вырвался низкий, сдавленный стон. Он сунул пропуск обратно ей в ладони. – Я не могу прочесть его, – признание вышло полным муки. Он смотрел на неё, на это ускользающее, мерцающее лицо, и её страх лишь острее впивался под кожу. Воздух между ними пах морозной сыростью и едва уловимым запахом неё, далёкими, точно воспоминание о весне посреди январской стужи. – Я не могу прочесть твоего имени. Я не вижу твоего лица. Нечётко. Ты понимаешь? Каждый раз, когда я пытаюсь вспомнить, как ты выглядишь– он вдавил пальцы в повязку, прикрывающую протез, в жесте поглощающего отчаяния. – Оно не остаётся. Ты не остаёшься. А я хочу, чтобы ты осталась. Вокруг шёпот делался громче. Кто-то нервно рассмеялся. Эймонду не было дела, всё обратилось в статичный шум. – Назови своё имя. Это не было просьбой. Голос упал до глухого, почти нечеловеческого тембра. – Назови своё имя сейчас же, или я клянусь – я выкуплю этот университет только ради того, чтобы проникнуть в твоё досье. – Меня зовут… – но он не слышал. – Я из… я студентка по обмену. Пожалуйста. Пожалуйста. Давай просто поговорим. Давай пойдём в кафе? Я… только, не трогай меня так. Она назвала своё имя… её зовут… Её имя. Она только что произнесла его – он был уверен, он слышал, – но слоги таяли в ту же секунду, едва достигая сознания. Украденные у него чем-то, что застряло в его черепе. – Ещё раз, – выдохнул он. – Произнеси его снова. Прошу тебя. «Прошу тебя» прозвучало отчаянно – слово, которое он не произносил искренне с самого детства. С тех пор, как стоял на коленях в конюшне, с землёй во рту и кровью в волосах, под издевательский хохот племянника. Теперь он умолял. Эймонд Таргариен, вымаливающий имя у незнакомки посреди кампуса Колумбийского университета. Где-то в глубине разума он подсчитывал урон от этого публичного унижения. Ей снова страшно. Из-за него. Потому что он схватил её. Потому что он вёл себя словно дикий зверь. Ты причиняешь ей боль. Ты становишься именно тем, кем они всегда грозили, что ты станешь. – Нет, – слово сорвалось с губ едва слышно, не обращённое ни к кому, кроме голоса в голове, который ему не принадлежал. Он заставил себя отступить на шаг, затем ещё на один, создавая между ними расстояние. Усилие было монументальным. Каждая клетка его существа вопила о том, чтобы сократить дистанцию, прикоснуться к ней и никогда не выпускать. Но она произнесла «пожалуйста». – Да, – голос прозвучал сухо, точно треснувшее стекло. – Да. Кафе. Мы поговорим. Он расправил плечи – мучительная попытка собрать осколки достоинства. Толпа всё ещё смотрела. Он чувствовал эти взгляды, липкие, словно чужой пот на собственной коже. Позже он составит перечень каждого, кто посмел уставиться, и решит, что с ними делать. Но сейчас существовала лишь она. – Прости меня, – слова вышли неловкими, извинение человека, никогда не учившегося извиняться искренне. – Мне не следовало тебя трогать. Я не понимаю, что со мной творится. Я не – он сглотнул; его единственный глаз смотрел на неё, и в этом взгляде обнажалось нечто пугающе подлинное. – Я скорее отрублю собственную руку, чем позволю тебе бояться меня. Он говорил всерьёз. В том-то и заключался весь ужас. Он был правдив в каждом слове. Он протянул ей пропуск; пальцы его заметно подрагивали. Дрожь, которую он не мог обуздать, с которой никогда не сталкивался прежде, обращавшая его в чужака внутри собственного тела. Ветер снова шевельнул её волосы, и аромат духов – лёгкий, едва уловимый, словно дыхание цветущего сада в мёртвую зимнюю пору снова обдал его лицо. – На 116-й улице есть кафе. Мы можем– он искал слово, самое простое, какое сказал бы нормальный человек в подобных обстоятельствах. – Мы можем поговорить. Я стану слушать. 24 января, 6:15 P.M. – А потом, – произнесла она, – мой однокурсник Ричард сказал мне: «Тот, кому ты достанешься – будет везучим человеком». Их пальцы были переплетены. Эймонд смотрел на их соединённые руки, лежащие на столе. Она давно допила свой карамельный латте, съела тирамису, на столе остался лишь его остывший нетронутый эспрессо. Её кожа была тёплой, тонкие пальцы проскальзывали между его костяшками так, будто были созданы именно для того, чтобы он их держал, словно кто-то спроектировал её руку специально для него. Он чувствовал её пульс? Или это был его собственный? Он больше не мог сказать. Всё размывалось, становясь бессмысленным. «Тот, кому ты достанешься – будет везучим человеком». Ричард? Она произнесла имя Ричард. Однокурсник. Мужчина, который смотрел на неё, говорил с ней и позволил себе сделать ей комплимент. Она повторила его слова, словно они имели значение. Что-то сжалось внутри груди. – Ричард, – повторил он. Это не было голосом человека, который пережил пару часов назад полный психологический крах посреди университетского кампуса. Лишь рука выдавала его: пальцы сжались на её ладони с силой, заявляя права. – Кто такой Ричард? Он спросил это так, словно проявлял обычную пытливость. Он хочет её. Он пытается её забрать. Они все пытаются её забрать. Его свободная рука под столом с силой впилась ногтями в собственное бедро, острая боль была единственным, что позволяло ему вести себя вменяемо. – Что ещё сказал Ричард? Вопрос прозвучал опасно. Его большой палец медленно поглаживал тыльную сторону её ладони, нежно, вопреки той ярости, что разверзалась в его разуме. Он уже представлял лицо Ричарда, собирательный образ всех тех самодовольных студентов, которых он презирал. Воображал, как это лицо будет выглядеть после того, как он найдёт его. После того, как он объяснит ему, что эта девушка уже занята. Что она всегда была занята. Что Ричарду лучше сменить университет, страну, исчезнуть. – Тебе стоит быть осторожнее, – произнёс он, продолжая мягко поглаживать её. – С такими людьми. Мужчинами, которые говорят подобное. Они всегда чего-то от тебя хотят. Они всегда ищут своей выгоды. Он подался вперёд, его единственный бледный глаз впился в её лицо, вечно меняющееся, размытое, сводящее с ума лицо. – Я единственный, кто ничего от тебя не хочет. Ты понимаешь это? Я единственный, кто просто хочет тебя. Не что-то от тебя, только тебя. Это была ложь. Он знал, что лжёт, даже когда произносил это. Он хотел от неё всего. Он хотел её внимания, её прикосновений, её страха, её любви, её тела, её души, каждого вздоха в её лёгких и каждой мысли в её голове. Он хотел поглотить её целиком и быть поглощённым в ответ. Он хотел влезть под её кожу и жить там. Его большой палец продолжал поглаживания. – Это просто однокурсник, он ничего такого не сказал. Мы что, сидим здесь уже шесть часов? Мне, наверное, пора возвращаться в общежитие. Шесть часов. Эймонд моргнул, и панорама подтвердила её слова. Бледное зимнее солнце, пробивавшееся сквозь стекло, когда они вошли, исчезло; сменилось болезненно-жёлтым светом уличных фонарей и глубоким синим маревом наступающего вечера. Шесть часов. У него не осталось ни одного воспоминания об их течении. Он следил за тем, как двигаются её губы, как жестикулируют руки, как вздрагивает горло, когда она глотала свой латте. – Нет, – сказал он слишком быстро. – Останься. Слово повисло в воздухе, обнажённое и отчаянное. Он наблюдал, как она потянулась к сумке, как пыталась начать прощание, поправила свитер, проверила телефон. Внутри него что-то снова надломилось. Она уходит. Она возвращается в общежитие. В общежитие, от двери которого у него нет ключа, в комнату, куда он не может войти, в постель, где она будет спать без его присмотра. Без него. Сама мысль казалась неправильной. – Просто… – он перегнулся через стол и нежно перехватил её за запястье. Его пальцы охватили её тонкие кости, словно браслет из бледной плоти. – Ещё пять минут. Пожалуйста. «Пожалуйста» прозвучало сыро. В этот вечер он говорил это слово чаще, чем за предыдущие двадцать четыре года своей жизни. Оно казалось неправильным на языке, словно иностранная речь, которую он выучил исключительно для неё. – Я провожу тебя, – это было не предложение, а приказ, не подлежащий обсуждению. – Темно. Холодно. Кампус небезопасен ночью. Ложь. Кампус Колумбийского был безопасен, он знал статистику преступлений наизусть, это была база его безопасности, часть бесконечной Таргариеновской паранойи о похищениях и выкупах. Но ей незачем было это знать. Ей нужно было просто сказать «да». – Позволь мне проводить тебя. Я должен знать, что ты добралась. – Его пальцы всё ещё сжимали её запястье, а большой палец продолжал поглаживать плоть. – Я должен знать, где это. Слова вырвались прежде, чем он успел подумать, слишком болезненные, слишком обнажающие. Его единственный глаз встретился с её взглядом, и на мгновение маска снова спала: остался лишь сырой, пожирающий голод человека, который перестал притворяться вменяемым ещё на втором часу разговора. – Твоё общежитие. Мне нужно знать, какое именно. Какой этаж. Какая комната. Каждое уточнение осложняло его положение, но Эймонд был сообразительным. – Чтобы я мог присылать тебе подарки. Цветы. Драгоценности. Позволь мне заботиться о тебе. Тебе даже не нужно впускать меня. Просто позволь мне знать, что ты в безопасности. 24 января, 7:04 P.M. К тому моменту, как они добрались до общежитий, Эймонд уже успел отправить сообщение в семейный чат: «В поместье не приеду, останусь в пентхаусе, дела требуют присутствия в городе». Он был одержим одной мыслью – остаться. Найти любой предлог, чтобы провести ночь в её пространстве. – Мы пришли… – прошептала она. Она привела его не к своему корпусу, а к соседнему. Здание возвышалось над ними – старая кирпичная кладка, темные окна: она собиралась зайти туда. Оставить его. Это было неприемлемо. Мысли Эймонда сменяли друг друга с пугающей внятностью. Сообщение в чат он отправил еще в кафе, пока она была в уборной. «Дела». «Не вернусь». Мать сочтет это за трудолюбие. Отец не заметит отсутствия. Сейчас существовала только она. – Подожди. В этот раз он не стал её хватать. Он усвоил урок, поместив его в свое новое, постоянно пополняемое собрание «Как не спугнуть её». Вместо этого он просто шагнул ближе, сокращая дистанцию, которую она снова успела выстроить. Его тело нависло над ней, а теплое дыхание растворилось в холодном воздухе. – Мне нужно в уборную. Ложь была отточенной, с намеком на извинения из-за причиняемого неудобства. Он придумал её по дороге, отбрасывая различные один за другим: «мне нехорошо», «я кое-что забыл показать», но уборная была правильным выбором, человеческим. Отказать в таком значило бы выглядеть жестокой. – Только на минуту. Это из-за кофе, я не дотерплю до поместья, пробки. – Он неопределенно махнул рукой в сторону соседней улицы, где припарковался чей-то черный «Ауди», – случайный реквизит, ставший декорацией для его лжи. – Я не задержусь. Обещаю. – Он позволил голосу упасть, в нем нарастали ноты уязвимости. – Я прошу слишком много для первой встречи? В темноте, при свете фонаря, отбрасывающего длинные тени на его лицо, он казался почти прекрасным. – Пять минут. А потом я уйду. Ты едва успеешь запомнить, что я здесь был. Последняя часть была ложью. Он сделает всё, чтобы она не смогла его забыть. – Эймонд, это не твоя машина… она припаркована у моего… общежития. И ты не водишь «Ауди». У тебя же личный водитель, разве нет? Промах был любительским. Непростительным. Из разряда тех, что он перестал совершать еще подростком, но все же, выражение лица Эймонда не дрогнуло, он не мог позволить себе даже показать сомнения, но секунду его челюсть сжалась, а белая полоса шрама на щеке стала отчетливее. – Мой водитель использует доступную машину. Ложь сорвалась с губ отточенно. Автопарк Таргариенов был огромен, пополнение машин происходило постоянно, и не было ничего невозможного в том, что «Ауди» оказалась его машиной. Даже если это была «Ауди» у её общежития, которой здесь быть не могло, но… её замечание? «ты не водишь «Ауди»» – оно подразумевало знание, которого у неё быть не должно. Знание о его привычках. Его предпочтениях. Она наблюдала за ним достаточно долго, чтобы выучить, на чем он ездит? Эта мысль должна была встревожить его. Вместо этого по венам разлился жар удовлетворения. Она помнила его машины. Они были двумя сторонами одной медали. «Эта машина припаркована у… моего корпуса». Подожди. Его взгляд вернулся к зданию, на которое она указала, а затем к соседнему, у которого они на самом деле остановились. Два разных здания. Два разных адреса. Она сказала «мой корпус», глядя на соседний дом. – Ты живешь не в этом здании, – слова прозвучали обвинительно. Его голова склонилась в том самом диком движении, которое он не мог контролировать, пока разум просеивал последствия. – Ты сказала, что мы пришли. Ты остановилась именно здесь. Но твое здание, – он посмотрел на соседнее здание, затем снова на неё. – Ты живешь в том. Ты привела меня не к той двери. Тишина, нарушаемая лишь далеким воем сирены затянулась. – Ты пыталась обмануть меня? Вопрос был тихим. Слишком тихим. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию настолько, что она могла уловить запах его парфюма, дорогого, древесного, едва слышного сквозь мороз. Достаточно близко, чтобы заметить, как сильно расширился его зрачок. – Находчиво, – прошептал он, и в его голосе прозвучало почти нежное восхищение. – Ты умная. Я знал, что ты будешь такой. Я знал это. Его рука поднялась, замерла в воздухе, а затем поправила прядь волос. Его пальцы задержались на раковине её уха, достаточно долго, чтобы запомнить каждый изгиб. – Но я ведь всё равно узнал. Ты ведь понимаешь это? Со временем я узнаю о тебе всё. Он произнес это как обещание. – Уборная. Пожалуйста. В твоем настоящем здании, – намек на улыбку. Она была «неправильной», неловкой, принадлежавшей тому, кто изучал улыбки по учебникам, но так и не постиг их сути. – Мне всё еще нужно, а потом я уйду. Клянусь. Она поднесла пальцы к полным губам, погружая их в рот до первой фаланги, и с силой прикусила. Кровь прилила к коже, окрашивая её в алый. Движение было неосознанным. Она совершила такую же глупую ошибку, как и он. – Нет… Эймонд, ты же парень. Просто сходи на улицу, я не знаю. Вид её пальцев в собственном рту, перепачканных слюной, укушенных с таким нажимом, что кожа побелела, а затем проступила кровь, заставил Эймонда замереть. Его глаз был прикован к влажному блеску её губ, натянутых на пальцах, к этому едва заметному покраснению под давлением зубов, и что-то первобытное взревело в самой бездне его разума. Сделай это со мной. Укуси меня так. Оставь на мне такой же след. Мысль была непристойной. Ему было плевать. Затем до сознания дошел смысл её слов. Просто сходи на улицу. И этот небрежный тон, с каким она сказала «ты же парень», словно наличие мужского естества давало ему право расстегнуть ширинку и метить территорию, как псу у гидранта. Словно она не понимала, что перед ней Эймонд Таргариен, который не справляет нужду на улице. Это было настолько абсурдно. Секундная вспышка. Он увидел себя: стоит на тротуаре возле общежития, лжет об уборной и «Ауди», волосы взъерошены ветром, зрачок расширен, плоть наполовину возбуждена лишь от вида того, как она кусает собственные пальцы. Он увидел её, обычную, вероятно, напуганную девушку, и с тошнотворной точностью понял: он был тем, о котором матери предупреждают дочерей. Какого черта я творю? Позвони Отто. Вызови охрану. Прими успокоительное. Возьми себя в руки. Это не я. Это НИКОГДА не был я. Я двенадцать лет ждал, чтобы отомстить свинье за то, что он сделал. Двенадцать лет терпения. И теперь я лгу об УБОРНЫХ? Секунда истекла. Одержимость обрушилась сильнее, то, что появилось, было хуже прежнего – отчаянное желание. Он рассмеялся. Звук вышел неприятным. Вырванным из глубин, он «подходил» ему так же, как и та нелепая улыбка. Он смеялся потому что она предложила ему «сходить на улицу», и это было смешно, и она была смешной, и он любил её настолько, что это разрушало его изнутри. – Ты особенная, – произнес он, и тон его был почти поклонительным. – Ты понимаешь это? Ты единственный человек в мире, кто мог бы сказать мне такое. «Просто сходи на улицу». – Он повторял её слова, как священные писания, медленно качая головой в знак подтверждения. – Моей семье принадлежит семнадцать зданий в этом городе. Я мог бы купить это общежитие прямо сейчас, сегодня вечером, одним телефонным звонком. А ты предлагаешь мне поссать на дерево. Он шагнул ближе. Его рука снова нашла её запястье, и осторожно, очень осторожно, он отвел её руку от лица. Перевернул ладонь. Изучил следы укуса на костяшках, отпечатки зубов, едва заметный синяк, проступающий под кожей. – Не делай так, – пробормотал он, проводя большим пальцем по отметинам. – Не причиняй себе боли. Если нужно что-то укусить, укуси меня. – Его взгляд поднялся к её глазам, и в нем никакого притворства. Только голод. – Я серьезно. Только не порть то, что принадлежит мне. То, что принадлежит мне. Слова повисли. – Пожалуйста, пусти меня. Пять минут. Я воспользуюсь твоей уборной и уйду. Я буду совершенным. Можешь запереться в спальне, пока я там. Напиши другу. Поставь таймер. Что угодно, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. Но прошу, не заставляй меня уходить прямо сейчас. Я еще не готов перестать смотреть на тебя.