1. Далеко бежит дорога

Шагая по эшафоту, Карантир смотрел на непроницаемые лица Знающих, будто был обрадован их гостепреимством — на эту, вторую собственную казнь ему словно дали особое приглашение и наконец-то приготовили настоящую гильотину, точно в качестве извинения за сорванное столько лет назад обезглавливание. И все же он был благодарен, что они решили его убить, а не сделали безвольным телом с кашей вместо мозгов ради продолжения селекции. Семя есть, а воли нет — идеально для Знающих. Гильотины не будет, будет виселица. А жаль. Не заслужил, значит, ещё. — Последние желание? Темноволосый эльф с глазами Авалак’ха деловито поправлял петлю. Затянул потуже, дёрнул, убедившись, что вес чародея она выдержит. Накинул. Карантир тоже смотрел на верёвку, так обманчиво-нежно обвивающую шею, идущую вверх. Даже веревка для повешения кажется мягкой и гладкой, не прячет сучков и пыли в волокнах. В сравнении с теми, что используют dh'oine — очень хорошая веревка. Потом на палача. Тот дёрнулся от цепкого, спокойного взгляда. Карантир так устал, что готов был попросить закончить шоу побыстрее. — Закурить. Эльфы у эшафота зашептались. Карантир искал среди них знакомые лица — и их оказалось разочаровывающие много. Все. Какие-то аристократы с бесчисленных королевских приёмов, которым он точно попортил жизнь, навигаторы из Красных Всадников, которые уже давно мертвы, бюрократы и солдаты, кого он едва ли знает, Знающие, которых он знать и не хочет. Авалак’х тоже среди них был, стоял, разочарованно вздыхал. Впрочем, ничего иного от него и не ждали. Карантир нехорошо усмехнулся, глядя на него. Цири однажды сказала: «Когда тебя собираются вешать, попроси стакан воды. Никогда не известно, что может произойти, пока его принесут». Но прозьба закурить показалась более подходящей. В его стиле. Чародей тогда уловил в этих словах и задор, и тоску, и нечто большее. Ласточка вспоминала своего дядюшку Весемира, и снова смотрела на эльфа, последнего выжившего из её преследователей, и глаза цвета древнего леса полнились тщательно подавляемой ненавистью. Но совет хороший. Как жаль, что у кого-то нашалась трубка с пряными травами, так быстро зажегшимися у Карантира перед лицом, прежде, чем случайность позволила бы ему бежать. Что-то внутри ворочилось, тянуло вырвать прямо на толпу. «А появись бы возможность — появились бы с ней силы убежать? Карантир, Карантир, а хочешь ли ты жить? Может, 117 лет — это уже хватит?» — снова спрашивал он себя, и снова не получал ответа. Может, все хорошо, что быстро кончается. А маг так чудовищно устал — прыгать по мирам чаще, чем дышать, скитаться, ночевать то в канаве, то под открытым небом пока в очередной сфере его, обессилевшего, голодного и грязного не сожрёт какая-нибудь тварь, не прикончат местные жители или сами воздух и земля окажется губительными. Ради чего? Чтобы Знающие обломили носы? Чтобы цвет его нации погибал в погоне за смертником, предателем, изгоем? Да, пожалуй. Смерти ничем его удивить, ничего не отнять от пустоты, но, может, она подарит ему покой. Хоть что-нибудь новое. Чуть-чуть возни, и в губы ему утыкается деревянный мундштук. Карантир прикрывает ноющие глаза и затягивается до боли в лёгких. Чтобы голова закружилась. Потом падает. Глаза открывать не хочется. Ярко. Под веками не темнота, а красный свет. Карантир только цепляется за грубый колючий плащ и кутается с головой, сильнее, так, что мышцы судорогой сводит. Чародея и так колотит, словно того мальчишку, очутившегося центре Белого Хлада. Думать о том, что тогда это был он сам, не хочется. Жрать хочется. Как медведю посреди зимы. Совершенно дикий, скручивающийся шипастой проволокой внутри глупый голод вернулся, стоило вырваться из сна. Он ел не так давно, чтобы глупый голод мог его убить. Сделать с этим что-то стоит, терпеть невмоготу. Пальцы почти не слушаются и крупно дрожат. Такие… усохшие деревянные палочки. Ни согнуть, ни разогнуть. Маг все же открывает глаза. Вспоминает, какие картинки видел буквально минуту назад. Может, записать? Тогда на очередном привале будет, что почитать, даже если всего лишь собственные заметки. Тело тяжелеет, и подняться становиться почти невозможно, хоть он и спал неприлично долго. Действительно, повезло, что ночью никакие звери не напали на спящего под деревом эльфа. Neen, защитные заклинания он накладывал. Жаль, что никто в них не попался. Чародею не пришлось бы думать о завтраке. Подобрал пришибленную колдовством тушу, и всё. А то охотиться нужно. Выслеживать, скрываться. Карантир замирает, стараясь поймать потоки воздуха вокруг, землю, сокрытую вокруг Силу изловить. Надо найти мощную интерсекцию, выпить ее до последней капли и отправиться в новое путешествие. Пошарив немного в карманах, собрав и стряхнув собравшийся в углах сор, эльф нашел мятую пачку, с которой уже почти слезла полиетиленавая обёртка, утянув за собой буквы, и огниво из мира d'hoine. Гладкое, фиолетовое и прозрачное, с горючей жидкостью внутри, и валиком, об который он стёр подушечку пальца, пока пытался выбить искры. Пахнет забавно. Карантир смотрит на золотые мелькания, и становится теплее. Щелк-щелк. Боль в пальцах отрезвляет, а на металлическую резьбу, и искры, на короткие мгновения дарующие яркие блики смотреть приятно. Гладкий корпус все ещё ощущается новым, и яркий цвет дорогой краски… Маг вспоминает, что поджечь бумажку сможет и колдовством. Надо было там и остаться. На родине приятной безделушки. Поисковые отряды растерялись бы перед буйством яркого света неоновых вывесок, затерялись бы навсегда среди машин и помоек. А если учесть, сколько там городов, а если вспомнить про пушки и камеры… D'yaebl arse. Много, на самом деле миров, где можно спрятаться. Только ни в одном из них нельзя жить. Ладно, сегодня он пройдется по запутанным улочкам, поглазеет на мартышек с металлом внутри, стараясь не поймать шальной пули, наестся химической дряни, но после того, как сделает круг по мирам. Запутает следы, чтобы хоть пару дней его не могли найти. Когда он предложил монету за порцию пряной, острой лапши с запахом, должным напоминать рыбу, крашенная девка уставилась на него как на идиота. Пришлось с ней говорить, шевеля губами в такт телепатическим сигналам, и, как оказалось, отсутствие местной валюты с ней не проблема, если расплачиваться золотом. Надо будет найти ломбард и обменять остатки нильфгардских флоренов на другие деньги. Может, вернуться в мир Sheidhe и взять ещё? Любая вещичка оттуда станет антиквариатом в мире с машинами вместо лошадей. За размышлениями как-то Карантиру удается встать. Ноги затекли, и пальцы с трудом шевелятся, но это немного лучше, чем вчера. Грудь словно снова протыкает ведьмачий меч. Чародей едва не падает обратно, когда в глазах, в голове как от дубины пустеет, и череп наполняется гулом, но он держится, вонзив ногти в тёмную кору. Сухая трава под ногами покрыта инеем, но менее скользкой не стала. Шершавая и мокрая. Ладонь то премерзко царапает жухлыми злаковыми стеблями, то плоские и длинные листья липнут. Лесной ковер вообще поблек и побелел со вчерашнего дня. Кое-как маг отталкивается от дерева. До речки всего ничего дойти, хорошо, что берег пологий и не крошится. Думать не хочется совершенно. Смотреть на свое отражение в воде тоже. Ага, как же, Золотое Дитя, венец эволюции Aen Elle и кандидат в Величайшего из Знающего. Карантир видит только осунувшееся лицо и синяки под глазами таких размеров, что и впрямь стоит задуматься о хранении в них пожитков. Карантир водит пальцем по водной глади. Отчего-то его забавляет это искаженное лицо. Маг по поваленному бревну заходит подальше от берега, втыкая холодный посох глубоко в ил, подносит флягу к водной глади. Руки сами собйой двигаются в попытке поймать точку равновесия. Стоять ногами на рельефном стволе ещё хуже, чем касаться его руками. Кора крошится мхом и черной слипшейся пылью. Когда собственное лицо смазывается до тёмного пятна, чародей удовлетворённо хмыкает. Так не видно, что волосы висят грязными сосульками там, где выбились из косы. Маг смотрит вдаль, присаживаясь на колени. Сапоги едва не скользят по промнувшейся мшистой кучке. Игра света на бликах заставляет щуриться. Вроде и осень, а деревья в листьях. Местами к воде тянуться мертвые тонкие черные ветки, на них — пятна голубоватого лишайника. В былые времена он, может, нашел бы среди него особенно красивый образец. Отнес к ювелиру, требуя золотую брошь с такими же ветвящимися кривыми пластинами, напоминающими то ли морские волны, то ли складки шёлка, и никогда б ее не надел. Или до смерти заморозил, поймав миг жизни, превратив в очередной образец растения другой сферы, похоронил в отсеке темной деревянной коробочки, подложив листок с названием и кратким описанием. Живности никакой нет, в прозрачной воде берег просматривается на пару-тройку метров, а ни одной темной спинки проплывающий мимо, рыбы нет. На другом берегу лишь березы, уже с пожелтевшими местами листьями, да драные ёлки. Прибрежные кусты что там, что тут, начали усыхать. Эльф отпивает холодной воды, и боль в горле, ставшая давно неотъемлемой частью пробуждения, постепенно исчезает. Хорошо, что движение быстрое, смывает всю грязь. Чего? А, забыл. В голову лезет шальная мысль — может, окунуться, одежду по-быстрому сполоснуть, хоть это и грозит превратиться в настоящее испытание, терпения ходить грязным оборванцем больше нет. Карантир, как только твердо становиться на землю, сразу колдует поисковые заклятия. На минуту, две, пять пальцы снова слушаются его идеально, а маг чувствует, будто снова на него обращенно множество взоров. Другие навигаторы, солдаты, да и чего греха таить, сам Эредин любили смотреть, как он творил магию, впиваясь жадно всеми чувствами в проблески неподвластного им волшебства. Карантир часто превращал чародейство в небольшое шоу. Это же не придирчивые Знающие, так и норавящие поймать на ошибке. Тут рот смотрят глазами по-детски восхищёнными, особенно поначалу, особенно новички. Потом привыкали. Но без исключения все Красные Всадники упивались, когда заклинания замораживали полчища врагов, когда разрывалось мироздание, пропуская в иные сферы, когда. Маг сам не замечает, как выпрямляет спину. Когда-то… Уголки губ сами собой приподнимаются при воспоминаниях о завывании холодных, мечущих снежные хлопья ветров, инея, покрывающего траву под ногами, ползущего узором по доспехам. А особенно хороши были крики отчаянья и мольбы, когда под кожей, в сосудах начинал хрустеть лёд, как резал кожу будущих рабов трескучий мороз. Он бы хотел снова почувствовать то ликование и эйфорию первой охоты. Как грудь изнутри распирает первобытный азарт погони, как на коне он топчет пытавшуюся спастись кметку со слишком мозолистыми грязными руками. Воспоминания немного, но согревают. Как и понимание, что ни в этом, ни в ближайших мирах нет его сородичей. Карантир не знал, что ему нравилось больше: выскакивать и ловить, когда его не ждали, подобно чудищам из детских страшилок, или долго и со вкусом загонять добычу, пока ноги не переставали слушаться, а сердца грозились разорваться от ужаса и усталости. Значит, раздеться и войти в воду всё-таки можно. Маг захватывает мыло из сумки, кладёт его на бревно, с которого черпал воду. На мыле, там, где оно побелело от влаги, точно останется отпечаток коры. Чародей бездумно гладит брусок. Вдыхает аромат с пальцев. Роскошные багряные розы Нильфгардских садов, хотя мыло он украл в супермаркете. Те сады ему хотелось растоптать, сжечь и выморозить до гнили увядания и сморщенных листьев, и посмотреть на лица садовников, бережно лелеющих каждый листок. Содрать с шеи той женщины, что любила там бродить в тишине и спокойствии, ее серебряное колье, чтобы лопнули звенья и хлынула из изрезанной шеи кровь, а надменные глаза заволокло пеленой страха. Вырвать серьги с ушами, порвать золотистое платье и затравить собаками, чтобы не осталось на крашенном лице спокойной статусности. Только чистый, животный ужас. Он бы спросил ее имя прежде, чем вспороть брюхо. Карантир сжимает зубы, когда сдирает с себя шерстяной плащ против воли исхудавшего тела, развязывает узлы рваной стёганки. Вешает одежду на ближайший куст с надёжной, что та не изваляется в песке после первого дуновения промозглого ветерка. При взгляде на покрытую татуировками бледную кожу ему становиться не по себе, а к горлу подкатывает ком от осознания собственной уязвимости. Проводя рукой по рёбрам и поморщившись от тепла на кончиках пальцев, эльф может посчитать их все. Да что там, на глаз тоже может. Рваный шрам видится ему уродливым пятном разлитой грязной краски. Чародей знает, что под левой лопаткой такой же, только меньше, и знание это злит. Больше Нильфгардских садов цветастой роскоши и душных ароматов, которые ему, однако, нравились своей кичливой роскошью, хотелось уничтожить Королевский сад за дворцом, так, чтобы не осталось даже воспоминаний. Светлый, изящный и очень старый. Стереть в пепел белые розы памяти, содрать оплетающие колонны беседок вьюнки и раскрошить амеллийский мрамор в пыль. Сорвать с руки какой-нибудь прелестной девы браслет с прозрачными каменьями и оставить сад из сине-зелёных синяков на бледной, нежной коже. Пока на месте зубов не останется кровавое месиво костянных осколков и лопнувшей плоти. Поймать Ге’эльса за рисованием, разбить деревянную палитру об голову, выколоть кистью глаза и залить жгучими красками глотку предательской падали. И Инглора хотелось бы ещё разок встретить. Ступни щекочет холодная вода и маг пытается заставить себя не дрожать. Расслабляется, принимает и ощущает под кожей мороз. Мышцы задеревенели, но да, дрожь прекратились. Эредина, подверглись возможность, он бы убил быстро и безболезненно. Маг ненавидел его за сотворённую глупость, по вине которой оказался на дне среди досок, льда и трупов в доспехах, но представить свои руки в его крови не мог. Не получалось. Паника подступает, когда намокают волосы. Намокают и тяжелеют, пока сквозь череп в голову проникает холод. Карантир невольно вспоминает, как bloede vatt’ghern вырывался из хватки латной перчатки, как зверь, пойманный в капкан. Вот только если ведьмак всплыл, то навигатор пошел ко дну. Вода, вода заливается в щели доспеха, морозит кости, плоть, заливается в вены вместо крови, щипет в груди, жжется Мерзкая, темная вода Ундвига И его кровь Голова идёт кругом… Карантир делает пару шагов к берегу, чувствуя, что сейчас упадет. Захлебнётся. Он тонет, как на чертовом Скеллиге. Каждый вздох даётся с боем, и Карантир этот бой проигрывает. Спотыкается, падает, ударяясь лицом о воду. Ногу что-то держит. Пальцы тонут в песке, воздух такой холодный, его так мало. Он не слышит, не чувствует, потому что кругом вода. Прямо как тогда. Карантир выползает на берег, руки покрыты илом и мокро и холодно Bloede Вода его душит Он поворачивается к реке, прижимаясь сильнее к земле, ему хочется срастись с ней, больше всего ему этого хотелось, не тонуть. Не задыхаться. Он так и не выбрался, остался на дне, а над головой льды, и вокруг мертвые тела в доспехах. Ему хочется сжечь себя, заставить чёртову рану гореть изнутри, чтобы не простреливало рядом с сердцем каждый раз, когда он поднимает руки. Чтобы внутри не было чертовой воды. Дышать хочется, но вокруг только ледяная вода. Как же он ненавидит бессилие и океан. Карантир сильнее сжимает траву, до хруста в пальцах, кашляет, и кажется, лёгкие наполнены песком и морской солью, и его не достать. Он чувствует его на ладонях, и песок жжёт. Маг все сильнее теряется в мыслях и памяти. Хватает все, до чего может дотянуться, лишь бы всплыть. Холодно, так холодно, неожиданно холодно, рук он уже не чувствует, только смотрит на сведённые пальцы. Он не здесь, он под водой, глубоко — слишком глубоко в темноте и в водах, не дышит, не может сделать вдох, потому что в лёгких вода и дыра. Единственное реальное ощущение прорезается, когда он случайно поднимает голову слишком высоко, и солнце на миг слепит. Перед глазами стоит красная пелена. Щипят. А в битве на Ундвиге солнца не было. Но дышать все равно не выходит, он пытается снова и снова, почему не выходит Он вообще в другой чертовой сфере, он за Спиралью, он пережил Эредина на четыре года. Первое, что наконец получается — это звонкая пощечина самому себе, такая, что в глазах рябит, щеку колет иголками и небо с землёй местами меняются. Карантир переворачивается на спину, позволяя солнцу сжигать глаза. Пальцы намертво уцепились за траву, не разжать. Не надо. Карантир намеренно смотрит на листья, на кривую, ломкую ветку. На ней было парой листьев больше, чем на соседках, видны узлы будущих почек и места для прикрепления черенков. Это дерево Карантир не знает, первый раз такой вид видит. Слишком светлая кора. Листья, хоть и напоминают липу, на вкус оказались бы другими. Перевернувшись на бок, чародей хватает флягу, лежащую у сумки, жадно пьет, не заботясь о том, что половину пролил на грудь, кривится, снова кашляет, кашель скручивает ребра и выворачивает наизнанку так, что невозможно остановиться. Уже лучше. Карантир отряхивает руку от песка. Протирает глаза. Зря, песчинки остались на веках. Впрочем, он весь в опавших и рассыпавшихся листьях, засохшей земляной пыли и веточках. Чародей давит на виски, немного оттягивает мочку уха. Не думать о воде, забыть, забыть клятый Ундвиг, запихнуть поглубже в омут памяти и не доставать никогда. Птичка, серо-зелёная, с желтоватой грудкой и черными глазами. Дёргает хвостом, осматривает черными глазками. В крыле жёлтые с черным перья. Напоминает зеленушку, только клюв острый, как у трясогузки. Думать о чем угодно, только не о море. И Могла бы эта птичка в полёте ловить бабочек? Воспоминания отпускают. Медленно так. По ощущениям это длилось вечно, по солнцу — вряд-ли даже час. Маг оглядывается. Никого не видит и не чувствует никакого присутствия. Осматривает берег, на котором словно бы следы борьбы. Глубокие ямки и мутная вода кажутся ему отвратительным свидетельством собственного позорища. Если бы это увидели его сородичи, он бы точно утопился. Как ни прискорбно, но такое случается все чаще, хотя эта истерика вышла чуть более короткой, чем предыдущая. Даром что ли Карантир нашел пару способов оканчивать их побыстрее. Но злиться меньше не перестал. Карантир пробует подняться и… ох. Голова кружиться и ноет, словно об неё бутылку разбили. Действительно, вот точно так же, даже затылок ноет. Цвет этой боли напоминает грязно смешанные серые краски, ссохшиеся липкими комьями. Встать с первого раза не получается, маг заваливается на руку. Ватные конечности едва ли слушаются, едва ли они вообще его. Максимум Карантира — сесть лицом к воде. От одного взгляда на нее дурно становиться. Какого хрена он, сильнейший из чародеев Aen Elle, достигший вершины магического могущества, Исток с силами Старшей Крови, сидит здесь, у черта на ногах, голый, продрогший и весь в песке, такой до невозможности жалкий?! Вдох, выдох. Известно, какого. Может, быть он более сговорчив и менее вспыльчив, подави он свою ненависть к Знающим, стал бы одним из них, лучшим из сынов эльфийского народа, как знать? Подумалось: «M`eram Orweddien, Deard Ruadhri, Riderva, Ridertuve midi riderfandis… Od da cen esse Caranthir Ar-Feiniel — Aen Saevherne.» И все же: «Neen, aris hoel.» Ненависть слишком глубоко, слишком давно его травит, чтобы так просто было от нее избавиться. Это то, что останется навсегда и уйдет лишь в могилу с магом вместе. А может, переживет его и ляжет проклятьем. Дотянется не через континенты, но через миры, и те, кто выживут, будут завидовать мёртвым. Или они сдохнут в попытке добраться до него. Сколько, сколько безымянных солдат и бесценных носителей остатков Старшей Крови поляжет в бесчисленных Сферах, неоплаканными, обречённым на вечность призраками прежде, чем в Тир на Лиа доставят его хладный труп? Карантир позволяет вырваться сдавленному смешку. Когда ж для дивного народа цена бессмысленных потерь станет не подъемной, когда ж ляжет невосполнимая тяжесть и добьет? Вернее, насколько поздно они поймут? Aen Elle не умеют останавливаться, это Карантир знает по себе, и это знание заставляет грудь налиться болезненным жаром. Он живучий сукин сын. Если выжил в учиничестве у Авалак’ха, то фантомная боль от сквозной раны и паника от вида темных морских волн обломят об него когти. Речка станет первой. Костлявые ступни снова зарываются в бледный и холодный песок, дёргают впивающиеся в кожу, словно натянутые лески, корешки дохлых трав. Холодно. Холод он может подчинить. Воду тем более. Hoel. Кусок мыла, последний, ещё душисто-воняющий, как сильные духи, ещё слегка красный, ещё из сытых и беззаботных времён под сенью золотого солнца, когда он… исчез с бревна. Карантир осматривает водную гладь. Эльфийский взор его не видит. Конечно, должно было потонуть. На воде осталось немного пленки, вон. Hoel. Он его найдёт. Чародей подходит ближе к бревну, гладит его рукой в раздумьях. Медленно щупает ногой рыхлый песок. Вот что-то скользит под ногой, на миг сердце останавливается. Глупость, думает эльф, гоня привычную панику. Ничего не случится. Он делал без капли страха вещи много ужасней, а в речке вообще каждый dh'oine купался, и ничего. Помогает. Карантир с головой погружается так, словно прыгает с обрыва. Если на краю сознания и был страх, то сейчас он исчез окончательно. Ничего. Под водой даже теплее, и волосы приятно расправляются и щекочут лопатки, будто кончиками заново выводя вязи татуировок. Чародей старается надышаться всласть, надеясь, что тупая паника все же сменилась усталостью. Над водой пряди липнут к шее и щекам, но вода все ещё кажется теплым спасением хотя бы от лёгкого ветра. Ещё раз. Ничего. Ysgarthaid. Ну почему? На третий раз скользкий кусок таки оказывается в ладонях. Улыбка ломает губы. Мыло размокло, превратившись в мякиш, но на много раз его ещё хватит. С наслаждением Карантир тратит час на плескание в холодной речке, пока она окончательно не теряет свою прозрачность, покрываясь беловатой плёнкой и пузырями. Заново убедившись, что ничего крупнее плотвы в ней не водится, он отплывает подальше, не боясь больше потерять под ногами опору. Тяжесть в теле привычна, смотрится к месту и ни в коем случае не тянет на дно. Приятно. К концу мытья головы вылезать совсем не хотелось. Красиво пушились под водой чёрные пряди с белыми проседями, превращаясь в заросли, двигаясь под руками и течениями. А если запустить в них пальцы, они расправляются, распластываются шире… Мыслей нет. Приятно кутаться в одежду. Немного времени — и она согревается телом. Рубашка уже не кажется такой жёсткой, стеганка приятно тяжела, штаны немного липнут к ногам а плащ топорщится, вставая подобно палатке. Уютно даже. Пока изнутри льется жар и кружится голова, эльф не двигается, лишь иногда позволяя мышцам дёргаться. И дергается сам на ничего не значащие шорохи, будто привязанную к позвоночнику нить потянули. Карантир, то и дело пропуская сквозь зубья старого гребня наконец чистую гриву, пытается привести себя в порядок. Чтоб не тошнило от взгляда на самого себя. Может, однажды он опять будет с наслаждением ловить свое отражение в каждом стёклышке, от зеркал и окон до колб, пробирок и воды в кружке. Надо бы раздобыть еды. Фееглянца у него и то больше. Зря. Флакона два и половинка моркови. Но морковку надо оставить. Сейчас — перебьется. Потом — велика вероятность смерти в холодном и белом мире. А в таких чародей чаще всего и прячется, пережидая погоню. Карантир с большим сомнением смотрит на листья дерева. Наверное, минут пять. Светит магическим святлечком на них. Нормальные. Напоминают чем-то то ли хилый дуб, то ли липу. Некоторые из них ещё зелёные и опадать не собираются. Кору всяко жевать дольше и тяжелее, а глины просто нет. Лучше их. Выбора нет. Не в том он состоянии, чтобы охотиться, не знает, что в лесах этих может водится, и с луком обращаться почти не умеет, даже если бы таковой имел. Хорошо, что от Aen Elle ему досталась способность питаться чем попало. Надменные сородичи, может, забыли о том, как их предки впроголодь продирались через бесчисленные миры, питаясь только тем, что не имело на горьком опыте выясненных опасных цветов, но он помнил ещё с ученичества. Так ли много в этом заслуги генов? Scoia'tael вот от голода вполне себе страдали, не в силах перебиваться глиной, травкой да корой даже в своей сфере. С другой стороны, он с ними не так близко знакомился, чтоб партизаны жаловались в его плечо на паёк. С третей стороны, многие из них имели в предках людей, а при смешении кровь старшего народа почти никак себя не проявляет. Так, мелочи фенотипа. Исследовавшие утверждали, что быть anad'enel — все равно что иметь только один набор генов, к сожалению, к эльфам отношения не имеющий. Для начала, кто точно может выживать в других мирах? Знающие. И их ученики. Навигаторы. Прошедшие те обряды, воспоминания о которых он хоронил с не меньшем упорством, чем Ундвиг. Те, что позволяют сбежать из мира, в котором отравлен воздух раньше, чем он убьет, и не умереть от яда после, выживать, не имея запасов пищи и есть то, что попадается впервые в жизни. Почти ведьмачьи мутации. И тут dh'oine сумели украсть и изгадить. Семь мертвых из десяти — это ж надо было… Тьфу. Сволочи. И люди, и Знающие. Вторые точно замешанны. И спорить нечего. И думать расхотелось. Ветви трясутся, когда с тяжёлым вздохом Карантир принимается их обдирать. Иногда с них падают и шуршат под ноги листья с усохшими черенками. Холодные, словно слегка мятые и будто бы изрядно намазанные воском. Не прохладная свежесть в летнюю жару, не схватывающий кровь мороз, а так… гнилая сырость. Долго, долго, слишком. Ещё и нудно. Тихий ужас это хвалёное всеми историками собирательство. Набрав плотную зелёную стопку, навевающую мысль то ли о бумажных деньгах, которыми здесь он может разве что подтереться, то ли о тонких маслянистых ломтиках картошки, щедро пропитанной солью и приправами, к травам никакого отношения не имеющими, чародей усаживается под тем же деревом. Хотя бы солнце скрылось и в глаза не било. Эльф не рассматривает собранные листья. Нет ни желания, ни смысла рассматривать каждую точку и каждое желто-коричнивое пятнышко. Жевать приходится долго и тщательно. Особенно черенки. Монотонный хруст на зубах вызывает лишь отвращение, перебивая горький вкус. Жёсткие и острые, листья режут десна, и даже глоток воды не помогает. А ещё одного захода чертовски мало. С таким рационом вскоре и на Спираль сил не хватит выйти, не то, что отбиваться. Мерзость. Карантир рассматривает лежащий на коленке гребень. Простая и необходимая вещь среди его скудных пожитков. Дарит приятное ощущение скольжением прядей между зубцов, а позже можно прочесать шевелюру пальцами, наслаждаясь ещё не до конца исчезнувшими блеском и мягкостью. Ну или дохлых после путешествий по Спирали клещей и прочую дивную паразитическую фауну вычёсывать после сна в траве. Иногда не совсем дохлых, но и не то, чтобы живых. Не особо думая, маг цепляет из сапога кинжал, примеряясь к темной деревяшке, бережно и крепко зажатой в руке. Оглядывается. Первые линии неглубоки и сотрутся от простого прикосновение, но пока — послужат разметкой. Карантир аккуратными глубокими штрихами пишет запутавшиеся в свалявшейся траве листья и ветви. Приятно. Сколько б не было дел и как бы мало не было сил, он страдал от скуки и безделья. Скучал даже по ненавистной работе, которая не оставляла ему времени на то, чтобы попробовать резьбу по дереву хоть раз в жизни. Просто так, для себя. Больше, конечно, по еде и постели скучал. Зато теперь можно отвлечься на бессмысленное украшательство просто потому, что ему понравились изломанные стебли. Или отправиться в любой мир. Узнавать интересное или разрушать все, что вызывает гнев. Попробовать все, на что раньше не хватало времени. Нацарапать на деревяшке картину увядания, насмехающуюся над всеми эльфами. Давно ли он так скитается? Дни перемешанны болью, голодом и усталостью до той степени, что иногда Карантир не помнил собственного имени. А теперь гребень без крайнего зубца стал в его руках чем-то пораднившемся, капелькой истории, частью его самого. Маг улыбается, хрустя очередным листом. Получить бы обратно все кричащие, памятные безделушки, что копились у него в Тир На Лиа похороненными в ящиках, потому что не положенно, не практично, а надо имидж блюсти. Сейчас бы надел. Карантир хрипло хихикает, представляя себя, обгладываюшего листья, в том одеянии, что он заказал, подумывая, как бы и в цвета формы Dearg Ruadhri вписаться, и от себя чего-нибудь добавить такого, что кто-нибудь заговорит о сумасшествии на почве неосторожного использования заклинаний. Длинный тонкий подол, расшитый золотыми крыльями хищных птиц и красными стеклянными бусинами, что напоминали брызги крови, цеплялся бы за все ветки. В какую грязную рваную тряпку превратился бы широкий шелковый пояс после первой ночи в овраге и представить страшно. Но все равно бы надел.