3. Ветер северный

Он не знает, жалкая ли это слабость или тяжкое спасение. Чародей пришёл в сферу, искуссными штрихами вплетенную в каждую тирналийскую карту Спирали, что словно выжжена у него под веками. В известный каждому навигатору, изведанный и пустой мир, что скучен в достаточной степени, чтобы в него заявиться. Пришел час назад, а уже хочется бежать. Море шелестит и рычит, грязной пеной марая пустынный берег. Чаек тут нет и некому кричать. Только шум хлюпающего прибоя, отпечатываются в ушах неумолкающим эхом. И шаги, конечно. Эльф кидает исподлобья на воду короткие взгляды, отрываясь от поиска. Чародей бродит под черными скалами, ковыряя посохом то, что выбросило волнами. Изредка попадаются поцарапанные камнями раковины. Закрытые и тяжёлые он подбирает, морщась от прикосновений к скользким, бурым водорослям. Их, наверное, тоже можно бы съесть, но от тошнотворной вони пропадает всякий аппетит. Одну, наиболее свежую прополоскал и проглотил, с трудом сдерживая тошноту от прошедшего по горлу скользкого стебля с мелкими, нитевидными листьями. Всё-таки подгнившая. Лучше глины и коры, хуже травы. Примерно на уровне с кожаным ремнём, что он варил в мире победившего Белого Хлада, спрятавшись в старом доме вместе с трупами dh'oine, которые годились ему в отцы. Если б дикие гончие не обгладали их так основательно, ужин выдался б намного лучше. Хорошо, что не стошнило. Блевать ему нечем хотя бы из-за того, что желчью он исплевался пару сфер назад, потому что оставаться в той пустыне — верная смерть, но сил на новый портал уже не хватало. Сейчас об этом напоминает только кровь из носа, почти прекратившаяся, и жжение в глотке, внутри и снаружи исцарапанный. Когда он ещё побывает в мире, где еда гарантированно не сгубит неизведанной хворью? Голод больше невозможно терпеть, ещё чуть-чуть, и он, не раздумывая, бросится сам на первый попавшийся отряд ради бурдюка воды да краюхи хлеба. Того, который сероватый, с орехами сверху, из нагльфарской кают-компании. Мягкий настолько, что от каждого пальца оставался след, пахнущий так вкусно. О, как бы снова хотелось ощутить сладковатый привкус на зубах. Водоросли, конечно, лучше, чем ничего. Сегодня-завтра он точно в обморок не свалится, а через пару часов сварит местных моллюсков. Жаль, здесь нет рыбы или хотя бы чего-нибудь покрупнее. Увы, хордовых сюда не завезли. В порту, где стоял Нагльфар, постоянно кто-то из Красных Всадников пытался рыбачить. И хоть там почти ничего не водилось… Карантир тоскливо запретил себе вспоминать. Да, променял постель, крышу и паёк на голодную, пустую свободу. Может, может сердце царапает тоска по живым голосам и белым городам, да только тошно вспоминать сытых надменных сородичей. Он мог бы обозвать их зажравшимися и обленившимися тварями, и не был бы далёк от истинны. Загвоздка в том, что они могли себе это позволить. У них были слуги, были те, кто поставляет им слуг, были те, под чьми чарами колыхалалась золотая пшеница и набирался с одного колоска кулак зёрен. Старшему Народу ничто не грозит. Инглор, ге’эльслва мразь, небось закатил пир по этому поводу. Их много, они на своей земле. Масса усилий и костей положенно было для возведения Тир на Лиа. Им нынче не надо стараться. Можно заниматься своим делом и пожинать плоды дел чужих. После работы зажраться можно, можно облениться, можно предаваться, чему душе угодно, и никакой беды этим не последует. А он один и каждая беспечная минута, секунда может стоить жизни. Раз так, пусть будут глухие к словам волны, пусть будет сырой соленый воздух, напитывающий влагой плащ, но не будет их. Мерзко смеётся над ним беспомощность, грызёт зависть, и как не хочется смотреть правде в глаза. Но конечно, он смотрит. Ещё раковина втискивается в котелок. Больше собирать некуда. Не составило труда найти неприметное местечко среди черных валунов, с которого неплохо просматривалось окружение. Моллюсков эльф бездумно высыпает на более ли менее плоский камень. Достаёт нож. Черпает с волны попрозрачнее в кружку. Кидает по ракушке. Из всех одна только всплывает. Значит, забросить подальше в море. Как только пропустил… Ладонь на металле раскаляется, и повалил водяной пар, собираясь крупными прозрачными шариками. Чародей опускает их на язык. Потом ещё раз. На стенках остаётся налёт. Спустя ещё пару кружек котелок подняться водой. Последнюю тоскливую тень по родине смела болезненная пустота в животе, когда створки раковины раскрываются под ножом. Может, и варить их не надо, что там, в конце концов, несъедобного? Нет, нет, он не пойдет на поводу у истерзанного тела. И так опустился ниже некуда. Почистит, сварит и не накинется на них безумным зверем. Он может, и один, зато никакое решение не применится к нему без его согласия. Он всегда сможет сбежать. Вода вскипает под силой слов. Костер не развести на сыром, да и дым выдаст. Чародей смотрит за пузырьками, за бледными, чуть шевелящимися ошмётками моллюсков, и слюной наполняется рот. Чувство внезапной опасности резко прошибает разум. Эльф инстинктивно пригибается к земле Прислушивается. Всматривается в песок, старается уловить малейшее присутствие жизни. Несколько заклятий сами собой сотворяются жёсткими пальцами. Ничего. Наверное. Он, по крайней мере, не видит. Смутная тревога не хочет отступать. Слишком долго длилось его спокойствие, чтобы так и дальше могло продолжаться. Пришедшая после мысль была совсем неподходящий и больной. Предвестницей потери рассудка. Скоро он забудет собственное имя. Не называл и не слышал его четыре года. Забудет-забудет-забудет. После Ундвига от него мало чего осталось, а сейчас, на Спирали от него — кого — его? — уже почти что и не было. В Нильфгарде он скрывался под другим, но там хотя бы кто-то звал его по имени. И он с кем-то говорил. Тоже с dh'oine. Они много сфер заполонили — надо будет — ещё найдёт. И не будет никому служить, даже если служба хорошая. Хватило с него императоров, королей и их дворов. Захотелось вдруг отчаянно назвать себя. Он… Карантир… Вообще сможет произнести свое имя? Чародей заглянул в уже остывший котелок, в водную гладь. Еда на дне мысли уже не занимала. Лицо сошло бы за морду чудовища, содравшего кожу с когда-то, наверное, красивого эльфа. Так говорили. В Тир На Лиа он красился не меньше северных людских чародеек. С dh'oine и это было излишним. Может, что-то из того было лишь вежливостью и лестью. Тогда — помнил. Сейчас — плевать. Возраст не определить. Не потому, что эльф, а потому что действительно, мертвая рожа, натянутая на оскал зверя. И взгляд соответствующий. Черные глаза в провалах глазниц. Синие, поправил себя чародей. Они синие. В воде плохо видно. Ими он всегда гордился. Такие темные, что черные. И только на свету сверкают ярче многих сапфиров и тысячи звёзд. Так Ямариэ говорила. В первое время. Пока их не связали брачной бумажкой, пытаясь убедить Карантира, что он дал согласие в присутствии её и её семьи. И она, сука, с ними согласилась. Селекция должна продолжаться! Хорошо, что мертва. Когда, спустя десять лет после невозможно развода, Ямариэ прыгнула со скалы, он забыл поинтересоваться, достали ли из реки её тело. И правильно. Вообщем, резона не соглашаться с ней он не видел. Таридрэу говорил, что у него были голубые, как и у всех в его роду. А у матери Карантира — беспросветно черные, будто и не эльфийка она вовсе, а чудовище, которое в трясину болотную песнями заманивает зазевавшихся путников и ест, начиная с члена. Ни её, ни голубых глаз старого навигатора, он не видел. Потому что она сбежала, когда чародею не было и трёх, а Таридрэу… Просто рассыпается на туман, как и вся старая команда Нагльфара. Призрачные, размытые черты, белые светящиеся глаза, с костей слезающующая кожа. Ну его нахер. Увел, точно, корабль обратно и будет сидеть на месте главного навигатора и после сына, как сидел до. Чародей попробовал улыбнуться. Лопнули губы. Ветер покрыл рябью воду, но эльф почувствовал в трещеннах кровь. Воспоминания лучше размышлений. Карантир Ар-Фейниэль. Ещё помнит. Ни возраста, ни дома. Привычно-приятно, что грудь наполняется сладким томлением от разглядывания себя в воде. Ничего нового и даже ничего прекрасного, но неплохо. Об скулы точно теперь можно резать вены. Волосы прилично отрасли за время скитаний и седину красить нечем было, зато чистые и заколотые в пучок. Прикрывая глаза, он так остро ощущает на шее щекочущие прядки и приятный холодный ветер, пробравшийся под воротник. Приемлимо. С залихавским пучком он похож на скеллегского друида из Клана Воронов. Вообще, сильно похож, не считая того, что эльф. Мог бы скрываться среди них, если б не был Карантиром. Приемлимо. Карантир, сколько бы жизнью дикой твари не жил, скорее умрет, чем дойдёт до состояния безумца, собственный образ потерявшего и забышего окончательно. Это — не отнять ни Предназначению, ни Знающим. Хороший настрой. Можно и к еде приступать. Время ускользает. Замыкательные мускулы даже не пришлось резать — сами отошли от и без того кривой, перламутрово-блеклой внутри раковины, оставив от себя по ямке. Мантия ещё раньше порвалась, видимо. Чародей потыкал грязно-беловатую массу ножом, сразу же нащупав плотную ногу. Можно было бы вдохнуть полной грудью водорослей, соли и варёного, поковырять две складки жабр и докапаться до внутренностей, где печень от желудка толком не отличить, но он стал. На вкус родич тирналийских мидий оказался похож, как и на вид. Карантир мог сказать, что вышло у него нечто тянущееся, криво порванное ещё ножом, безвкусное, переваренное и остывшее за время самолюбования. И не сказал ничего, потому что ни одно самое лучшее блюдо на королевском приеме не могло их превзойти. Голод, грустно подумал чародей, мысленно помахав вслед улетучевающийся разборчивости в еде, тщательно выработанной за время службы при Эредине. С другой стороны, не кору же жуёт в далёком мире, а подошёл непозволительно близко ради чего повкусней и посытней. Может себе позволить, хотя и не стоит. Если не позволять себе рисковать, то зачем вообще жить? Моллюски кончались быстро. Можно было сварить ещё из того, что по карманам распихал. Но много есть не стоило — скрутит тяжестью живот. И задерживаться на месте — опасно. Карантир осматривается лишний раз, прежде чем покинуть нагретый теплом тела камень. Ветром сметает следы на песке. Вдали шумят громовые раскаты, сотрясая даже склоны рядом. А песок-то прямо жемчужный, просто света ему мало для слепящей белизны. Va fail, берега огромного серого моря с горьким ветром. Когда-то здесь он сам проводил или проводили ему ученья на Нагльфаре, а сейчас… Взмах посоха — и разрывается ткань пространства и времени, ткань мироздания ничтожной сферы, нарушая ее целостность ещё одной тропой. Запуская внутрь холод из пустоты — на миг. Потом льется с той стороны воздух с горько-кислым цветочным запахом и тепло — эльф позволяет этому случиться. Пусть гончие поищут. Тьфу. С каким бы пафосом он не думал об этом, каким бы удивительным это не казалось другим, путешествия между мирами редко приносили Карантиру счастье — максимум восторг ученого при наблюдении уникального события или довольство самой возможностью, данной ему, как одному из немногих. А вот боль была всегда. Из груди и до запястий приноситься судорога, словно желая нарушить концентрацию и выкрутить руки. Лёгкие сковывает мертвая хватка привычно и коротко. Слишком много сил тянет портал разом, побуждая вскипать Старшую Кровь. Потом ничего, когда носок истертого сапога касается края, и эльф проваливается дальше. Иглы то вонзаются в мышцы, сначала — пытаясь проникнуть глубже, а потом — загибаясь крючками и стягивая кожу, словно не желают пропускать в новый мир и тянут-тянут назад в правильный порядок вещей от абсолютно неестественного действа. Карантир позволяет себе отдышаться, пригибаясь к высокой траве и колосьями багряного почти-аморанта. И это так приятно. Раньше бы не позволил, не уронил ни перед кем лицо, а сейчас — можно всё. Как хорошо не тащить за собой баласт из солдат или исследовательский отряд. В одиночку он может пройти так же далеко, как единороги. Ни одной закрытой двери.