Часть 1

      Каждый день Маринетт, смотря вечерами на звёздное небо, думала, что Габриэль, стоило солнцу полностью скрыть свой круг, уходил куда-то очень далеко, где по ту сторону он аккуратно держал безвольную руку своей любви до утра, а утром возвращался со снегом и ветром, и сам он был ледяным, покрытым узорчатой плёнкой инея, белым — словно точно только под утро выходил из царства мёртвых, омрачённый обволакивающим пространство туманом и всего касающийся изморозью. Наверное, там, у языков самого горячего огня и на белоснежных плитах мрамора, он грел своим печальным взглядом женское лицо, нетронутое ни одной эмоцией, и стеклянные глаза напротив в окружении нежных лилий. Эмили для него была жива — для неё он сжёг всю траурную одежду.       У неё перед глазами каждую ночь проносились звёзды, пока она, задыхаясь и выворачивая лёгкие в безудержном приступе кашля, тянула стебли из глотки и думала только о том, чтобы успеть до того, как растение с острыми шипами начало бы паразитировать и пускать корни по стенкам органа — от того она вспоминала его каждый день и каждый день, сгорая от боли, тянула наружу ветви кустов ради одного вздоха и одной секунды, которую она бы потратила на вспоминая о напряжённых спине и плечах. Стоило резко потянуть, как в руке запоминались белоснежные бархатные лепестки с неподвижными каплями блестящей крови на них, и только успокоившись и прогнав смертельный страх, схватившийся за скелет, она выкидывала всё в чёрный пакет и прятала его до утра в ящике — таков был её ритуал перед сном.       Ханахаки — болезнь. Одиночество в своей любви заставляло больного каждый раз при взгляде на знакомую тень страдать и даже убивало красиво, так же красиво, как горит солнце, горели и лёгкие, а слёзы кристаллами осыпали щёки, чтобы глаза блестели и привлекали внимание хотя бы своим жалостным видом. Ножницы, лезвия которых опасно сверкали от приглушённого мягкого света настольной лампы, страшили тонкий стебелёк и зажимали его, иногда прижимаясь и надавливая; Мари знала, что любимая мама её простила бы за один срезанный цветок, но рука дрожала — в видении высокий и белоснежный мужчина, утомлённый ею, сжимал в ладони её маленький подарок и смотрел с презрением, а она всего лишь хотела поделиться с ним своим миром. Она была больна в эту ясную морозную ночь. Она была больна.       Адриан стал другим: блёклым, без того, что ей раньше нравилось, поэтому она чаще забывала свои несмелые слова и навязывалась в гости к нему, в доме которого каждая ваза томилась с белыми розами, надеясь поймать хотя бы на периферии зрения точёную фигуру с прямой спиной, а Габриэль иногда проходил мимо, не замечая гостью с болезненным видом, а чаще и вовсе не появлялся, как будто обо всём знал, обезумевшими мыслями наслаждаясь её мутневшими изо дня в день глазами. Оторвались от цветоложа лепестки — оборвались её слова, когда в последний визит она, плача бледнея и краснея и безудержно откашливаясь, держала Адриана за руку, ища в друге поддержку и стыдливо отворачиваясь, а другой рукой прикрывала рот, из которого вылетали лепестки-снежинки и, паря в танце, опускались на диван между ними, на его колени перед его взглядом…       Маринетт приходилось, с горечью вглядываясь в уставшие глаза отражения и вытирая смоченным полотенцем у уголков губ засохшую кровь, объясняться перед собой, как же так вышло, что она, совсем ещё девочка, бывший ребёнок с недавнего времени, посмела взглянуть на такого человека, как Габриэль Агрест, который старшие её в три раза, с покойной женой и сыном за заледеневшими плечами и который ни одного раз не дал повода любить себя, а успокаивающего и поддерживающего ответа на свои проклятия напротив не находила, только рукой тихо и осторожно, чтобы не разбить стекло, била своё отражение, представляя, как выбивает всю любовь до последней капли из головы, чтобы та больше не заставляла её задыхаться, застревая в дыхательных путях.       Её мучил лишь один вопрос, ею не находилось ни одного ответа — когда же она успела заразиться этой дрянью, из-за которой всё в её жизни стало белым, даже лицо, потерявшее всякие краски и красоту свежести, став меловым, сухим и вытянувшимся, и только красный как-то уродливо выделялся в монохроме. С приходом болезни она и сама стала так похожа на Габриэля; возможно, он и был заражён, заразным для неё, являясь с самого начало причиной её несчастья; любил, будучи счастливым при живой Эмили, а после любил и что-то ото всех скрывал, когда остался один со всем, что было у него в душе, а если так, то Маринетт сама замкнула кольцо болезни, ведь навряд ли какому-нибудь такому же глупцу, как она, так повезло бы полюбить дрожавший от усталости скелет, обтянутый кожей, чуть живой и переполненный глупой любовью. Темнели глаза — ярче горели в них звёзды.       Поздно заметили родители, что с их румяной и радостной некогда дочерью что-то плохое случилось, смотрели с подозрением, больше молчали, стараясь прислушаться к звукам, слышимым со второго этажа, больше спрашивали о самочувствии и об Адриане, а она, кусая губу, старалась сдержать нервный смех, рвущийся в её жуткую реальность днём, подогретый солнцем и лицом весёлого мальчишки — ей родителям так просто было не рассказать, что любовь убивала и кому принадлежали сложные чувства.       Влюблённость — лёгкость и наивность, когда весь мир покрыт травой и цветами, а по горизонту плывут пушистые облака, когда в твоей жизни есть простая прогулка по парку и есть тихие вечера перед окном, а любовь… Почти тоже самое — с прогулками по парку и с мыслями у приоткрытого окна — она это знала теперь, — но такое тяжёлое чувство, такое давящее, в её случает, когда безответны чувства, так тошно и больно, так трудно и опасно, когда дышишьтяжело, хватая гуьами морозный воздух тихой улицы. Давно она по-юности лет думала, что любила Адриана, но только после того, как впервые неожиданно на языке появился одинокий белый лепесток, поняла, что так сильно ошибалась и что была этой ошибке невероятно рада, очарована её лёгкостью и прекрасной незамысловатостью, не зная боли, но теперь шипы за густой листвой щекотали ей горло, и она знала, что однажды они, став длиннее, её пронзят: горло, и лёгкие, и сердце, а до того только милая Алья, заставшая её в школьном туалете на полу без сил, прижималась к её плечу и плакала так громко и жалобно, лопотала дрожащим голосом обо всё и о спасении, да так горько, что у самой Маринетт, пытавшейся быть самой сильной и стойко переносящей всё, выступили тяжело скатившиеся слёзы.       Во Франции зимой тепло, и только в глазах Габриэля Агреста серое мёртвое небо и жуткий свист ветра, словно в них, никогда не видевших Антарктики с её ледяными глыбами и снегами, пингвинами, плывут гигантские айсберги по застывшему в покое океану, и ничего никогда более не тронуло бы тот холод его души, который покоился за рёбрами, а потому Мари знала, что, оставшись в его белом мире, зиму не успела бы пережить.