Глава 62

Шестьдесят вторая глава Гермиона Орион открыл перед Гермионой чёрную, окованную железом дверь, и она вошла в просторное помещение. Это был дуэльный клуб – или, по крайней мере, он выглядел именно так. В центре зала возвышался круглый дуэльный подиум, сделанный из тёмного дерева и отполированный до блеска. Он был приподнят над полом на несколько ступеней, создавая ощущение арены. Вокруг подиума, на разных уровнях, располагались мягкие кожаные диваны, глубокие кресла и небольшие столики. У одной из стен стояли высокие шкафы с полками, уставленными различными магическими артефактами.  Высокие своды потолка, украшенные массивными балками, терялись в полумраке, создавая ощущение простора и некоторой торжественности. Воздух здесь был насыщенным магией. Можно было только гадать, какие именно дуэли здесь происходили, какие заклинания здесь звучали и сколько магической силы было выпущено в этом месте. На диванах, расположившись в расслабленных позах, уже сидели несколько волшебников. Громкий смех Малфоя, Лестрейнджа и Нотта эхом разносился по залу, создавая атмосферу показного веселья. Эван Розье и Корбан Яксли стояли у одного из высоких столов, накрытого строгой серой скатертью. Розье наполнял бокалы прозрачным медовым вином с такой сосредоточенностью, будто разливал зелье по хрупким колбам. Несмотря на слабость, вызванную наложенным Лордом Вольдемортом заклятием Круциатус, Гермиона с решительным взглядом направилась к Эвану. – Дай мне зелье, пожалуйста, – тихо, но настойчиво попросила она, её голос всё ещё дрожал после пережитого. – У тебя наверняка что-нибудь есть с собой. – Я не твой личный зельевар, Софи, – с лёгкой усмешкой ответил Розье, не отрываясь от своего занятия. Вино, переливаясь в его руке, казалось, мерцало в такт его словам. — Последствия Круцио – это часть наказания. Он бросил на неё быстрый взгляд, и в его глазах мелькнула тень сочувствия, тут же скрытая под маской привычной беспечности.  – Ты злишь его, а отыгрывается он потом на всех нас. - добавил Розье. – Что-то не припомню, чтобы ты валялся рядом со мной на полу, Эван, – с вызовом, гордо вскинув подбородок, возразила Гермиона.  Розье, вздохнув с показным преувеличением, достал из кармана мантии небольшой флакон из тёмного стекла, заткнутый пробкой и перевязанной тонкой серебряной нитью.  Протянув его волшебнице, он предостерегающе приподнял бровь: – Пей осторожно. Это не просто болеутоляющее. Гермиона, не раздумывая, сорвала пробку и, запрокинув голову, выпила содержимое флакона залпом. Жидкость имела горьковатый, травяной привкус, оставляя после себя покалывание на языке. Внутри разлилось приятное тепло, постепенно вытесняя остатки боли. – Спасибо, – с искренней теплотой в голосе, которая, однако, тут же сменилась настороженностью, произнесла волшебница, бросив благодарный взгляд на Эвана.  Тот лишь слегка улыбнулся и, взяв свой бокал, присоединился к Яксли, уже расположившемуся на диване. Гермиона почти сразу почувствовала, как действие зелья начало распространяться по её телу. Дрожь в руках постепенно отступала, слабость покидала её, а затуманенное сознание становилось всё яснее и острее. Она ощутила прилив сил и облегчение, как будто тяжёлый груз спал с её плеч. Волшебница перевела взгляд на диваны и встретилась глазами с Долоховым, стоявшим у стены и опиравшимся на один из высоких столиков. В его руке, сжимавшей стакан, плескался янтарный напиток. Внезапно Гермиону захлестнул гнев. Он стоял там, словно ничего не произошло, ни тени раскаяния на лице, лишь дразнящая усмешка играла на его губах. – Ты трус, Долохов, – выплюнула Гермиона достаточно громко, чтобы её услышали все присутствующие. В дуэльном зале воцарилась тишина. Все взгляды обратились к волшебнице. Долохов не шелохнулся, но в глубине его зелёных глаз вспыхнул опасный огонь. – Скажи это ещё раз, – прозвучал его низкий, бархатный голос, в котором сквозь показное спокойствие отчётливо чувствовалась угроза. Гермиона уже открыла рот, чтобы ответить, её пальцы крепко сжимали палочку, готовые в любой момент сорваться в заклинание. Но Орион среагировал мгновенно. Оказавшись рядом с сестрой, он с силой схватил её за руку, тихо, но настойчиво прошептав: – Не надо, Софи. Хватит на сегодня. Не провоцируй его. Гермиона вырвала свою руку, её глаза метали молнии. Она направила палочку прямо на Ориона. – Еще раз прикоснешься ко мне, и ты пожалеешь об этом. – отрезала она ледяным тоном, её лицо было абсолютно серьёзным и непреклонным. Орион, явно удивлённый её реакцией, отступил на шаг. – Ты трус, Долохов. Трус, – чётко, разделяя каждое слово, произнесла Гермиона, делая несколько шагов ему навстречу. Долохов рассмеялся, но с места не сдвинулся. Волшебница подошла ближе, от неё исходила ощутимая аура магической энергии, воздух вокруг них наэлектризовался, а тёмно-синий шёлк её платья извивался и пульсировал, словно живое существо, затаившее дыхание. Кончик её палочки слабо светился красным, как будто готовый извергнуть огонь по её приказу. Гермиона дышала глубоко и часто, её взгляд, полный ярости и презрения, словно пытался испепелить Долохова. – Я просто не самоубийца, – с усмешкой, в которой сквозило явное наслаждение ситуацией, ответил Антонин. Его глаза, зелёные и блестящие, не отрывались от Гермионы. – О, мне кажется, ты как раз из таких, – с ироничной улыбкой, игравшей на её губах, сказала волшебница и сделала ещё один шаг, сокращая расстояние между ними. Их взгляды цеплялись друг за друга, словно искры, готовые вспыхнуть в пламя. – Я всё время удивляюсь, почему Том до сих пор тебя не прикончил, – прошептал Долохов, и его палочка, до этого незаметно скользнувшая в руку, уже была наготове. Гермиона подошла к нему почти вплотную, нарушив все границы личного пространства. Долохов невольно отступил на едва заметный шаг, словно опасаясь, что их близость привлечёт нежелательное внимание. Волшебница наклонилась к его уху и прошептала так тихо, что её слова достигли только его слуха: – Быть может… он тоже трус. Произнеся это, Гермиона отстранилась на полшага, чтобы встретиться с его взглядом. Её палочка, словно продолжение её воли, уже была направлена прямо ему в горло. Выражение лица Долохова мгновенно стало серьёзным, но он оставался неподвижным, словно заворожённый. В его глазах, однако, мелькнуло что-то, похожее на восхищение. – Долохов слишком ценный. Боюсь, Лорд этого убийства тебе не простит, – язвительно заметил Малфой, наблюдавший за этой напряжённой сценой с явным интересом. Именно в этот момент двери дуэльного зала распахнулись, и на пороге появился Лорд Вольдеморт. Одним резким, почти небрежным движением руки, не произнося ни слова, он издалека вырвал палочку из руки Гермионы. Та упала на пол у её ног. Волшебница, как от удара током, отшатнулась от Долохова и посмотрела на Лорда Вольдеморта. – Довольно, – произнёс Тёмный Лорд, его глаза прожигали волшебницу насквозь, – Я вижу, ты уже прекрасно себя чувствуешь. Ну что ж, в таком случае, приглашаю тебя занять место на дуэльном подиуме. Гермиона застыла на месте. Она на мгновение забыла, где находится, позабыла о последствиях.  Зачем я вообще затеяла эту перепалку с Долоховым? Если бы я просто молчала, не привлекая к себе внимания, возможно, всё обошлось бы. Но нет, мне непременно нужно было дать Тому ещё один повод для гнева. Я просто соревнуюсь с самой собой в искусстве провокации. – Софи, – голос Лорда Вольдеморта, теперь уже отчётливо злой, прозвучал, как раскат грома, – Ты слышала, что я сказал? – Да, – прошептала Гермиона. Её взгляд скользил по полу в поисках палочки. Обнаружив её у своих ног, она дрожащей рукой подняла её. Словно сомнамбула, она неуверенно поднялась на подиум, её разум пытался предугадать, кто же станет её противником. Худшие опасения подтвердились. В противоположном углу, окутанный аурой зловещей силы, стоял сам Лорд Вольдеморт. По залу прокатился тихий, почтительный шёпот. – Необходимо соблюсти все формальности, не так ли? – прозвучал его голос, мягкий, как шёлк. Вопрос не требовал ответа. Волшебники приблизились друг к другу, подняв палочки на уровень лица, затем резко отвели их в стороны, словно очерчивая границы поединка. Развернувшись, они отступили на положенное расстояние и выполнили лёгкий, формальный поклон. Дуэль началась. Вольдеморт не стал тратить время на вступительные заклинания. Он сразу же обрушил на Гермиону шквал мощных, тёмных чар. Его первая атака была сильной и быстрой – пучок яркого зелёного света пронёсся через подиум, с оглушительным грохотом ударив в щит, который волшебница едва успела воздвигнуть. Эхо заклинания раскатилось по залу, заставив присутствующих задержать дыхание. Гермиона почувствовала, как её руки дрожат. Она шептала защитные заклинания, пытаясь удержать щиты. Но атаки Тёмного Лорда были беспощадны, он словно намеренно создавал давление, чтобы выбить её из равновесия. Ни о какой атаке не могло быть и речи: она едва успевала отражать заклинания и поддерживать защиту.  – Ты ещё не пробовала Люмос, дорогая? – произнёс Вольдеморт с холодной иронией, едва увернувшись от её редкой контратаки. Гермиона знала, что так продолжаться не может. Ей нужно было что-то придумать, и быстро. Она сосредоточилась, и, направив палочку вперёд, произнесла:  — Illusoris Umbra! Из её палочки вырвался густой туман, мгновенно заполнивший подиум. Внутри тумана заскользили темные силуэты – они кружили и перемещались, имитируя движения Гермионы, пытаясь запутать врага.  Вольдеморт мгновенно принял вызов: его палочка взметнулась вверх, и он произнес:  — Diffindo Nebula! Туман рассеялся мгновенно, но этого короткого мгновения хватило, чтобы Гермиона перешла в атаку. Её палочка засияла ярко-белым светом, и она направила в Лорда серию мощных заклинаний.  – Incendio Caelum! – крикнула волшебница, полыхающий столб огня прорезал воздух, сопровождаемый глухим рокотом.  – Aqua Gladius! – водяной клинок, прозрачный и стремительный, пронёсся через подиум.  Лорд Вольдеморт двигался грациозно, словно танцуя – его щиты ломали огонь, его заклинания уничтожали водяные лезвия. Гермиона не остановилась. Она зашла в свою магическую глубину, извлекая тёмные заклинания, которые она обещала себе не использовать.  – Obscurus! – выкрикнула Гермиона и из её палочки вырвался тёмный вихрь, стремительно устремляясь к Вольдеморту.  Он, чуть прищурившись, произнёс:  – Expurgo Tenebris! Вихрь рассеялся, и в глазах Вольдеморта мелькнуло восхищение. Волшебница попыталась сократить расстояние между ними, поднимая новые волны атак.  Но Вольдеморт поднял руку, в которой не было палочки, и произнёс заклинание, похожее на шёпот:  – Ventus Exilium. Мощный порыв ветра отбросил Гермиону назад, её ноги скользнули по подиуму, но она успела удержать равновесие. Неожиданно, как вспышка, она почувствовала, как в неё врезалось заклинание. Потом ещё одно. И ещё. Она пропустила серию атак – щиты рухнули, её тело отбросило на край подиума. Её спина ударилась о дерево, а палочка выскользнула из её руки. – Dolor Obscurum. – произнёс Лорд Вольдеморт, его голос был холоден, но не громок.  Тёмная энергия, похожая на чёрный туман, устремилась к ней. Боль пронзила её тело, но она стиснула зубы, не издав ни звука. Вольдеморт медленно опустил палочку, позволяя магии рассеяться. Гермиона лежала на полу, её дыхание было тяжёлым и прерывистым. Она перевернулась на спину, чувствуя, как её сердце бешено стучит. Её пальцы с трудом дотянулись до палочки, но сил подняться пока не было. Подиум едва подсвечивался мягким светом чар, отбрасывая слабые отблески на лица сидящих вокруг. Удобно устроившись на диванах, волшебники с бокалами в руках наблюдали за происходящим с неподдельным интересом. В воздухе стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь редким звоном хрусталя, когда кто-то из них делал глоток из бокала. Долохов сидел, лениво облокотившись на спинку дивана, а Морвен Нотт изредка бросал на него взгляды с усмешкой. Габриэль Лестрейндж, всегда холодный и отстранённый, чуть приподнял бровь, когда услышал голос Тёмного Лорда, разрезавший воздух. – Весьма неплохо, – произнёс Лорд Вольдеморт, его голос был насыщен смесью иронии и истинного одобрения. – Габриэль, сегодня Софи использовала ту же тактику, что и на дуэли с тобой. Что это было? Габриэль поднял голову, грациозно поднеся бокал к губам, словно давая себе время для ответа. Он слегка кивнул, отбросив прядь каштановых волос с лица. – Она сокращала расстояние до минимума, не позволяя противнику использовать полную амплитуду движений, ограничивая тем самым количество заклинаний, которые можно было направить против неё, – ответил Лестрейндж без лишних эмоций, глядя прямо на Тёмного Лорда. – Очень хорошо, – удовлетворённо кивнул Вольдеморт, его длинные пальцы лениво скользнули по рукояти палочки. Он перевёл взгляд на Гермиону, которая уже сидела на подиуме, но подняться на ноги, явно пока не была в состоянии. Её лицо было напряжённым, хотя она старалась не показывать усталости. – Какие ещё положительные моменты есть в подобной тактике, Сигнус? – Лорд Вольдеморт слегка повернул голову к старшему из Блэков, сидящему в углу. Сигнус Блэк отложил бокал, будто демонстрируя уважение к вопросу. На его лице промелькнула лёгкая задумчивость, но ответ последовал достаточно быстро: – Деморализация противника. Близость создает давление, заставляет терять концентрацию. – Так и есть, – подтвердил Вольдеморт, его губы искривила тонкая усмешка. Он сделал шаг вперёд, теперь его высокая фигура почти заслоняла свет. Подойдя к Гермионе, он протянул руку, чтобы помочь ей подняться. В этот момент волшебница почувствовала волну его магии проникающей в её тело. Его взгляд, холодный и пронизывающий, оставался неподвижным.  – Софи также удерживала зрительный контакт практически всю дуэль, показывая, что она не боится меня, – продолжил он, его голос обретал насмешливый оттенок. – Хотя это была скорее бравада, не так ли? – Его глаза блеснули. Тишина снова окутала зал, пока он поворачивался к группе магов. – Какие ошибки были допущены? Орион, – обратился он к младшему из Блэков, сидевшему возле Сигнуса. Орион не стал медлить, его голос прозвучал ровно, с оттенком уверенности: – Много защиты, мало атаки. Вольдеморт кивнул, его взгляд снова обратился к Гермионе. – Именно так. Ты никогда не победишь в дуэли, если не будешь стремиться уничтожить своего противника. Экспеллиармусом, да ещё и таким слабым, ты только людей смешишь. Некоторые из присутствующих усмехнулись, не скрывая насмешки. Долохов тихо фыркнул. Абраксас Малфой, сидящий неподалёку, обронил что-то едкое вполголоса, заставив Эвана Розье коротко рассмеяться. Тёмный Лорд медленно подошёл к центру подиума, его шаги были размеренными, хищными. Повернувшись к Гермионе, он указал палочкой на её грудь, как бы обозначая, что она снова под его прицелом. – Попробуем ещё раз. На этот раз я не хочу видеть ни одного Протего. Если ты будешь продолжать полагаться на защиту, ты так и останешься жертвой. – Его голос стал строгим. – Ты меня поняла? Волшебница кивнула, но Лорд не отвёл от неё взгляда. Он давал понять, что ожидает от неё куда большего, чем короткий кивок. – Да, мой Лорд, – выдавила она из себя наконец, добавляя к своим словам лёгкий поклон головы. – Громче, – прошипел Вольдеморт, и его голос прозвучал опасно тихо. – Пусть все услышат твою преданность. Гермиона собралась с духом, подняла голову и повторила твёрдо: – Да, мой Лорд. На диванах зазвучали приглушённые звуки. Долохов прищурился, Габриэль холодно улыбнулся, а Абраксас Малфой потянулся к бокалу, пробормотав что-то насмешливое. Но внимание всех оставалось приковано к подиуму. Дуэль вот-вот начнётся снова, и напряжение в воздухе стало осязаемым. Том улыбнулся своей холодной, пугающе спокойной улыбкой. Вокруг подиума царила полная тишина, лишь треск огня в камине где-то позади нарушал эту гробовую атмосферу. Все взгляды сидящих на диванах были прикованы к Гермионе. Но на этот раз выражения на их лицах были другими: Антонин Долохов нахмурился, сцепив пальцы в замке; Морвен Нотт сжал бокал в руках так сильно, что казалось, стекло может треснуть; Габриэль Лестрейндж мрачно изучал Тома, не скрывая своей тревоги. Абраксас Малфой, обычно цинично наслаждающийся чужими промахами, выглядел напряжённым, а Орион и Сигнус Блэки переглянулись, как будто надеялись, что Гермиона не доведёт дуэль до трагедии. Эван Розье что-то едва слышно пробормотал, но быстро замолчал, встретив взгляд Корбана Яксли. Никто не шутил. Все знали, как жесток и беспощаден может быть Лорд Вольдеморт, особенно когда ему бросают вызов. Гермиона и Том подошли друг к другу, их палочки одновременно поднялись к лицам в ритуальном приветствии. Затем, в полном молчании, они отвели палочки в стороны, развернулись и отошли к противоположным концам подиума. Том сделал первый шаг, но Гермиона опередила его. Она разорвала тишину, выкрикнув заклинание: – Стагналис! Яркий свет вырвался из её палочки и устремился в сторону Тома, но он легко отразил его щитом. Однако вместо защиты она продолжила атаку, переходя на более мощные заклинания: – Инцендио! Обскурум! Взрыв огня пронёсся к Тому, за ним – тёмная дымовая завеса, призванная ограничить его видимость. Том поднял палочку, движение было почти ленивым, но мощный поток воздуха, вызванный его Вентус Максима, развеял дым, открывая ему обзор. Волшебница поняла, что времени на раздумья нет, и выпустила сразу два заклинания подряд:  – Ланциум! – серебристые энергетические копья устремились к Тому, – Агминус Экспульсо! - сказала Гермиона, вызывая яркий взрыв энергии.  Том успел уклониться от копий, но взрыв заставил его отступить на полшага назад.  Это вызвало явное беспокойство у сидящих. Долохов хмуро пробормотал: – Что она делает? Её провокация разозлит его. Морвен Нотт коротко бросил: – Она пытается удержать преимущество, но это рискованно. Однако Том не был бы собой, если бы позволил затянуть дуэль. Его лицо, остававшееся до этого момента безмятежным, ожило мимолётной тенью раздражения. Он направил палочку вперёд: – Круциатус Инфернус! Заклинание вспыхнуло алым светом и пронеслось к Гермионе, словно живой огонь. Она едва успела уклониться, а заклинание врезалось в подиум, оставив на нём глубокую обугленную полосу.  Все молча наблюдали, понимая, что Том только начинает раскрывать свою мощь. Но Гермиона продолжала атаковать. Каждое её заклинание, даже оборонительные, отбрасывало искры магии по воздуху, заставляя полумрак комнаты озаряться вспышками света. Она заметила, что Том несколько раз использовал защитные чары, что давало ей чувство, пусть иллюзорного, но преимущества. Гермиона опустилась ниже, готовясь к следующему манёвру, её голос звучал всё увереннее: – Импакто Орбис! Заклинание создало вокруг неё вихрь голубоватого света, который метнулся к Тому, напоминая сгусток чистой энергии. Он парировал его, но это заставило его изменить стойку, открыв для неё новый шанс. Она решила рискнуть, опустив палочку чуть ниже, будто собираясь пустить заклинание к его ногам, а затем резко подняла её, выкрикнув: – Сектумсемпра! Это заклинание было искажённым эхом в воздухе. Поток магической энергии рванулся вперёд с ужасающей силой. Лезвия магической энергии, разрывающие всё на своём пути, направлялись прямо в грудь Тома. Глаза Вольдеморта загорелись алым огнём, и его голос разнёсся по залу: – Протего Максима! Щит, созданный его заклинанием, окутал его фигуру. Он не только остановил заклинание, но и вызвал вокруг себя вспышку энергии, от которой магический барьер почти ослепил зрителей. Звуки столкновения магии были оглушительными, а сама комната задрожала, словно протестуя против силы, которой она была свидетельницей. Том опустил щит, и его глаза пылали, сверкая красным светом. Его лицо больше не выражало никакой насмешки – теперь в нём была холодная, пугающая ярость. Гермиона осознала, что перешла черту. Она медленно выпустила палочку из рук, та со звуком ударилась о пол, который разнёсся по комнате. Она подняла руки вверх в жесте капитуляции, её взгляд остался на Томе, несмотря на охватывающий её страх. Том, опустив палочку, медленно подошёл к ней, его шаги звучали, как отсчёт времени. Тишина в комнате стала гнетущей, нарушаемая лишь её тяжёлым дыханием. На диванах никто не произнёс ни слова. Долохов потёр виски, Орион сжал кулаки, а Лестрейндж впился взглядом в подиум. Взгляд Лорда Вольдеморта снова стал спокойным, почти безмятежным. Его глаза пристально впивались в девушку, словно оценивая каждую её мысль, каждый вздох. Она стояла неподвижно, хотя плечо всё ещё жгло от раны, оставленной заклинанием. Боль пронзала её тело, но она не позволила себе показать слабость. Том, заметив её скованность, поднял палочку и направил её на рану. Он прошептал что-то почти беззвучно, одними губами, но магия, что струилась из его палочки, была ощутима даже на расстоянии. Рана затянулась, боль исчезла, оставив лишь слабое покалывание. – Отлично, – медленно и почти мягко проговорил Том, его голос звучал как яд, плавно растекающийся по комнате. Он улыбнулся, но эта улыбка была далека от дружелюбия. – Какое восхитительное заклинание. Темное. Мощное. И мне оно… неизвестно. – Последнее слово он произнёс с особым нажимом, словно подчёркивая редкость этого явления. – Сектусемпра. – Том произнёс название заклинания, растягивая слоги, смакуя каждую букву, как дегустатор редкого вина. Его голос наполнил комнату холодной, завораживающей энергией. Он склонил голову, пристально глядя на Гермиону, словно изучая её реакцию. – Я почувствовал силу этого заклинания. Её резкий, рвущий потенциал. Но одно дело почувствовать… – Он сделал паузу, его глаза чуть прищурились, – …и совсем другое – увидеть. Гермиона, собравшись с духом, открыла рот, чтобы возразить, но Том, как будто предугадав её намерение, легко обернулся и направил свой острый взгляд в сторону диванов. – Лестрейндж, – коротко бросил он, его голос звучал так, будто это не предложение, а приказ, которому невозможно ослушаться. Габриэль, хоть и выглядел немного удивлённым, быстро поднялся с места. Его лицо было невозмутимо, но в глазах мелькнуло нечто вроде беспокойства. Он сделал шаг к подиуму, оставив бокал на столике, и уже через мгновение стоял в центре арены. Его рука крепко сжимала палочку, и он внимательно наблюдал за Тёмным Лордом, ожидая указаний. Гермиона сделала шаг назад, её губы сжались, и она тихо, но твёрдо произнесла: – Я устала. Том замер, а затем повернулся к ней. Его взгляд стал ледяным, пробирающим до костей. Его голос, хотя и тихий, был настолько насыщен презрением и насмешкой, что казалось, каждая его фраза оставляет шрамы. – Устала? – Он произнёс это слово с подчеркнутой медлительностью. Затем тон резко изменился, став насмешливым и почти весёлым. – Ах, бедная Софи. Устала, говоришь? Какой трагический поворот событий! Он сделал шаг ближе, его тень, казалось, становилась больше, чем он сам. – Ты устала, но боюсь, мы только начали. – Его улыбка стала шире, а в голосе появилась стальная жёсткость. – Или ты считаешь, что твои противники в реальной дуэли дадут тебе время отдохнуть? Ты думаешь, у смерти есть перерыв? Гермиона поёжилась от его слов, но понимала, что любое возражение будет бессмысленным. Он был прав, и она знала это. Она глубоко вздохнула, проглотив протест, и сделала шаг вперёд, готовясь исполнить его приказ. – Вот так. Хорошая девочка, – холодно произнёс он, а затем повернулся к Лестрейнджу, окидывая его таким же пристальным взглядом. – Габриэль, ты знаешь, что делать. Повторив дуэльные традиции, Гермиона и Габриэль вновь поднесли палочки к лицу, отвели их в стороны и, поклонившись друг другу, отошли на свои половины подиума. Зрители вокруг подались вперёд, почти затаив дыхание, ожидая начала. Напряжение повисло в воздухе, словно тяжёлая туча, готовая разразиться бурей. Лестрейндж не стал ждать ни секунды. Он сразу пошёл в атаку, посылая стремительные и мощные заклинания одно за другим. От его движений палочка в руке сверкала, словно молния, и каждый взмах сопровождался яркими вспышками магии.  – Экспульсо! – раздался его чёткий голос, и яркий синий сгусток магии устремился к волшебнице.  Она быстро отреагировала, отражая его щитом, но напряжение усиливалось с каждым мгновением. Габриэль не давал ей ни малейшей передышки. Ещё одно заклинание, затем следующее – они летели с такой скоростью, что было сложно уследить. На подиуме вспыхивали яркие всполохи света, раздавались гулкие удары магии о магию. Казалось, весь подиум вибрировал от силы их противостояния. Гермиона отбивалась, но чувствовала, как её силы иссякают. Каждый взмах палочки становился тяжелее, дыхание – всё более прерывистым. Её заклинания несли мощь, но она понимала, что не может соревноваться с натиском Лестрейнджа. Он был беспощаден. Его атаки не ослабевали ни на секунду, и в его движениях не было ни малейшего намёка на жалость или колебание. В какой-то момент Гермиона осознала, что её щиты начинают слабеть. Её руки дрожали, а сознание заполнилось тяжёлой, гнетущей мыслью. Я не выдержу.  И тогда, внезапно, решение пришло само собой. Сдаться. Просто сдаться. В этой мысли не было страха или стыда. Она приняла её как единственно правильное в этой ситуации решение. Но, прежде чем это сделать, она решила провести финальную попытку. Гермиона послала подряд три заклинания: два мощных, направленных на отвлечение Лестрейнджа, и одно слабое – Сектусемпра. Её последняя атака выглядела хаотично, словно истерический взмах отчаявшегося мага. Она уже приготовилась к тому, что вот-вот почувствует удар встречного заклинания. Плечи напряглись, глаза инстинктивно закрылись, а сердце в груди забилось так сильно, что казалось, оно сейчас разорвётся. Но ничего не произошло. Открыв глаза, Гермиона увидела перед собой Тома. Он стоял рядом, совершенно спокойный, с высоко поднятой палочкой. Между ней и летящим заклинанием Лестрейнджа светился серебристо-золотой купол – магический щит, который Том поставил, чтобы её защитить. Заклинание Габриэля, не встретив цели, разбилось о щит с громким треском, словно стекло, и рассыпалось сверкающими осколками света. – Достаточно, – спокойно, но твёрдо произнёс Том, глядя на Лестрейнджа с ледяной невозмутимостью. Габриэль опустил палочку, но на его лице отразилось явное недоумение. Он склонил голову, как будто ожидая объяснений. Том обернулся к Гермионе, и его глаза блеснули каким-то странным светом – смесью интереса и ожидания. – Ты решила сдаться, – констатировал он, не столько спрашивая, сколько утверждая. Гермиона молча кивнула, опустив взгляд. – Интересный выбор. Смелый и одновременно слабый. – Его голос был спокоен. Её губы дрогнули, но она ничего не сказала. Том сделал шаг вперёд, вновь оказываясь в её личном пространстве, заставляя её инстинктивно напрячься. Лестрейндж всё ещё стоял неподвижно, с трудом скрывая замешательство. Остальные на диванах переглядывались, напряжённо наблюдая за этой сценой. — Спасибо, Габриэль, — произнёс Том, медленно кивнув Лестрейнджу. Габриэль слегка поклонился, не то Тому, не то Гермиону, и сошёл с подиума. На его лице читалась сдержанность, а в движениях угадывалось лёгкое напряжение, словно он сам не знал, радоваться ли, что эта дуэль закончилась, или сожалеть, что не довёл её до конца. Том же спокойно перевёл взгляд на Гермиону. Его голос, когда он заговорил, был мягким, почти бархатным, но это только усиливало тревогу. — Мы здесь не играем в поддавки, Софи, — сказал он, пристально глядя ей в глаза. — Я понимаю, что ты устала. И, поверь мне, я не намерен превращать это в изнурительное зрелище. Но усталость — не оправдание. Ты могла бы закончить дуэль быстро, эффектно и поучительно. Ты этого не сделала. Его губы тронула улыбка, но она тут же исчезла, сменившись серьёзным выражением. — Ты бросила в Лестрейнджа всего две Сектусемпры. Две. И даже они были жалкими, — он произнёс это слово, словно оскорбление, от которого у Гермионы по спине побежали мурашки. — Ты совсем не стараешься. Волшебница сжала пальцы, стараясь сохранить самообладание. — Я дам тебе шанс исправиться, — продолжил он, отводя взгляд и начиная прохаживаться по подиуму, — Прошу, выбери себе соперника. — Он обернулся к ней, его глаза сверкали ожиданием. — Уверен, каждый из присутствующих почтёт за честь провести с тобой дуэль. — Пожалуйста, не заставляй меня, — выдавила Гермиона, её голос был тихим, почти мольбой. Том остановился и повернулся к ней. На губах появилась ухмылка. — Пожалуйста? — переспросил он с насмешкой. — Разве я заставляю тебя? — Да, именно это ты делаешь, — твёрдо и смело ответила Гермиона, глядя ему прямо в глаза. Тишина, повисшая после её слов, была оглушающей. Волшебники на диванах замерли, боясь пропустить хоть одно движение. А затем Том рассмеялся. Его смех был резким, холодным. Этот звук заставил Гермиону пожалеть о своей дерзости. — Это заклинание опасно, — поспешно добавила она, пытаясь объясниться. — Оно может оказаться смертельным. Том склонил голову, разглядывая её с любопытством, будто она была новой головоломкой, которую он ещё не до конца разгадал. — Ты не знаешь контрзаклинания? — спросил он, его голос стал серьёзным, но всё ещё сохранял опасную мягкость. — Я могу не успеть, — с горечью в голосе сказала Гермиона, её руки слегка дрожали. — Одно неверное движение, и не будет кого спасать. Том сделал пару шагов к ней, его палочка лениво покачивалась в руке. — Ну что ж, в таком случае, — начал он так мягко, что волшебница на мгновение подумала, что он уступит, — тебе придётся сильно постараться, чтобы ситуация не закончилась трагедией. — Прошу, — сделала она ещё одну попытку. Её голос был слабым, но отчаянным. — Знаешь, — Том наблюдал за ней с выражением сдерживаемого удовольствия, — иногда ты проявляешь удивительное хладнокровие. Это даже впечатляет. Например, когда всего мгновение назад ты бросила в меня это опасное, «смертельное», как ты утверждаешь, заклинание. Он остановился перед ней, его взгляд пронзал её насквозь. — О, ты не переживала за моё здоровье тогда. Я чувствовал силу твоего заклинания. И чувствовал твою ярость, злость. — Его голос стал ниже, почти шёпотом, но от этого только страшнее. — А сейчас… ты почти со слезами на глазах умоляешь меня пощадить кого-то другого. Он усмехнулся шире, его взгляд горел холодным огнём. — Почему же такая разница, Софи? Ты готова убивать в гневе, но не в расчёте? Ты думаешь, что твои эмоции могут оправдать тебя? Твою слабость? Гермиона пыталась собраться, но под его пристальным вниманием всё её хладнокровие рассыпалось. Том окинул её оценивающим взглядом, затем, с усмешкой, продолжил: – Мне кажется, тебе просто не хватает мотивации, – протянул он, – Может, мне пригласить сюда пару магглов? Или, быть может, детей? Волшебница лишь бессильно покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. — Знаешь, что меня действительно удивляет, — Том сделал паузу, его голос стал мягче, даже ласковым, что делало его ещё более зловещим. — То, что мне вообще приходится тебе угрожать. Он приблизился на шаг, его глаза блестели опасным огнём. — Ты должна была усвоить это давным-давно: я всегда получаю то, что хочу. И сейчас я увижу результат этого проклятия. Он снова замолчал, оглядев зал. Его взгляд остановился на Малфое, и на губах вновь появилась улыбка. — А если твои усилия окажутся недостаточными… — Том чуть приподнял бровь, словно наслаждаясь паузой. — Я покажу тебе другие, не менее интересные заклинания. На ком-нибудь более сговорчивом. Например, на Малфое. На диване Абраксас Малфой слегка напрягся, но его лицо оставалось невозмутимым. Он лишь поднял бокал, скрывая за этим жестом возможное волнение. Гермиона понимала, что Том никогда не угрожает безосновательно. Если он сказал, что сделает — он сделает. С этими словами Том сошёл с подиума и вальяжно опустился в кресло, словно утомлённый долгим и скучным представлением.  Гермиона осталась стоять, крепко сжимая палочку, словно единственную опору в этом кошмаре. – Морвен, – позвал Вольдеморт, его голос, прозвучал в зале отчётливо и властно. Он сделал лёгкий жест рукой, призывая Нотта к действию. – Покажи ей, как это делается. И не дай ей себя случайно ранить. Нотт, с каменным выражением лица, подошёл к волшебнице, чтобы выполнить формальный поклон перед началом дуэли. В его глазах, на мгновение встретившихся с её полными отчаяния глазами, мелькнула тень сожаления, тут же сменившаяся холодной решимостью. – Просто сделай это, Софи, – прошептал он, его голос был холодным и отстранённым, словно чужим. Он понимал, что другого выхода нет. Против воли Вольдеморта не пойдёшь. Гермиона судорожно выдохнула. Сил на дуэль не было совсем. Том прекрасно это знал. Одно его Круцио выжало из неё все соки, словно из лимона. И пусть зелье Розье немного облегчило физическую боль, оно не вернуло ей магическую энергию. Ей не выстоять против Нотта. Но Том был прав, он всегда получал желаемое. Ей оставался лишь один отчаянный, безумный шаг – Сектумсемпра. Дуэль началась. Гермиона, как загнанный зверь, вернулась к своей прежней тактике: глухая защита, никаких атак. Она отбивала заклинания одно за другим, выбирая самые простые, те, что требовали минимальных затрат энергии.  Протего. Репелло инимикум.  С каждым отбитым заклинанием она чувствовала, как её силы тают, словно утренний туман под лучами солнца. Она видела, как Нотт постепенно расслабляется, уверенный в скорой победе. Он был прав. От победы его отделяли лишь мгновения. Она убрала щит, выставив себя напоказ, как открытую мишень. Заклинание Морвена, сверкающий алый луч, полетело прямо в неё. В последний момент она произнесла Протего, но не для отражения, а чтобы ослабить силу удара, и тут же выпустила сильное и яростное: — Сектумсемпра! В тот же миг алый луч Морвена ударил её в грудь. Она упала на подиум, выбив воздух из лёгких. Мир пошатнулся. Гермиона жадно глотнула воздух, стараясь прийти в себя, и только тогда заметила, что произошло. Открыв глаза, волшебница увидела Нотта. Он лежал неподвижно, его мантия пропиталась тёмной, расползающейся лужей крови. Багровая жидкость стекала по подиуму, образуя зловещие ручейки. Внезапная паника сковала её цепями. В хаосе эмоций, в отчаянии от безысходности ситуации, она совершенно забыла о собственной слабости, о том, что после применения Сектумсемпры у неё почти не осталось сил. Контрзаклинание, такое же тёмное и сложное, требовало огромного количества магической энергии, которой у неё сейчас не было. Эта мысль пронзила её, добавляя к ужасу ещё и чувство вины. Словно сквозь густой туман, словно в бреду, Гермиона, ничего не слыша и едва видя, поползла на четвереньках к Нотту, крепко сжимая в руке палочку, как последнюю надежду. Мир вокруг неё расплывался, звуки доносились издалека, словно из-под воды. Единственной реальностью было тело Нотта, лежащее в луже крови. – Нет, – властный, резкий голос Лорда Вольдеморта прорезал её туманное сознание. Он звучал холодно и неизбежно. – Это приказ, Софи. Ты не станешь ему помогать. Гермиона, с трудом поднявшись на колени рядом с Морвеном, посмотрела Вольдеморту в глаза. – Прошу тебя, – её голос дрожал, в нём звучала отчаянная мольба, – Я должна. Позволь мне. Он умрёт. – Нет, – коротко повторил Тёмный Лорд, словно режа её надежды на части. Его тон был неумолим.– Это приказ. Гермиона смотрела на Нотта. Казалось, он уже не дышал. Его рубашка, некогда белая, теперь была залита кровью, превратившись в багровое полотно. Контраст между этой ужасающей картиной и недавним, полным жизни Морвеном, был невыносим. Он истекал кровью. Он умирал. Собрав последние крохи мужества, волшебница ещё раз подняла взгляд на Лорда Вольдеморта. В её глазах плескалось отчаяние, смешанное с упрямой надеждой. – Умоляю, позволь мне, – прошептала она едва слышно, словно моля о милости у безжалостного божества. – Нет, – прозвучал холодный, как лёд, ответ. В голосе Вольдеморта не было ни капли сострадания. – Но… – он сделал короткую паузу, его глаза сузились, – ты можешь научить меня контрзаклинанию. Покажи мне и я спасу его. – Хорошо, хорошо, — торопливо проговорила Гермиона, даже не пытаясь скрыть волнение в голосе. Без лишних вступлений она начала показывать движения палочкой, тщательно объясняя суть заклинания. — Заклинание называется Vulnera Sanentur, — сказала она, двигая палочкой в плавных, круговых движениях. — Его нужно произнести трижды. Первый раз — чтобы остановить кровь, второй — чтобы вернуть её в тело, и третий — чтобы затянуть раны. Всё это требует сосредоточенности и контроля. Любая ошибка может быть фатальной. Том внимательно следил за её движениями, его взгляд был пронзительным и холодным. Он словно впитывал каждое её слово, каждое движение. — Продолжай, — сказал он мягко, но в его голосе чувствовалась сдерживаемая нетерпеливость. Гермиона с трудом подавила страх, заставляя себя не ошибиться. Когда она закончила объяснение, Том не раздумывая повторил её действия. Его движения были точными, почти зеркальными, как будто он уже много раз делал это раньше. — Vulnera Sanentur, — произнёс он тихо, но его голос прозвучал словно команда, властная и не подлежащая сомнению. Первый раз заклинание остановило кровь, поток замедлился. Второй раз — кровь начала возвращаться в тело Нотта. На третий раз раны начали затягиваться, оставляя лишь тонкие, едва заметные линии. Затем Том начал шептать другие, более сложные заклинания, его голос звучал низко и монотонно, словно заклинание само по себе было живым существом. Он прикоснулся ладонью к груди Морвена, и Гермиона увидела, как бледное лицо Нотта постепенно обретает прежний цвет. Она поняла, что Том, вероятно, делится с ним своей магической энергией, подпитывая его жизненные силы. Эта демонстрация силы и контроля, эта щедрость, с которой он раздавал свою мощь, лишь подчёркивала его безграничную власть. Но не успела волшебница закончить эту мысль, как мир вокруг неё внезапно поплыл, краски смешались, звуки стихли, и её поглотила непроглядная тьма. Сознание покидало её, словно песок сквозь пальцы. Оно возвращалось медленно, мучительно, словно из глубины тёмного колодца. Гермиона слышала приглушённые голоса мужчин, доносящиеся словно издалека. Она почувствовала, что лежит на чём-то мягком, а её голова покоится на чьих-то коленях. Веки дрогнули, и она с трудом открыла глаза. Яркий свет, пробивающийся сквозь полумрак зала, неприятно резанул по глазам, заставив её тут же зажмуриться. В этот же момент чья-то сильная, но бережная рука слегка приподняла её голову, и ей в рот влили содержимое небольшого пузырька. Горьковатая жидкость обожгла горло, но тут же по телу разлилось приятное тепло.  Гермиона снова открыла глаза. Она лежала на коленях Эвана Розье, и он, не дожидаясь её реакции, подносил к её губам уже второй пузырёк с зельем. Только она успела проглотить его содержимое, как последовала новая порция. Когда Эван поднёс к её губам третий пузырёк, волшебница, собрав остатки сил, оттолкнула его руку и, с трудом поднявшись, села. Голова всё ещё кружилась, но она чувствовала, что возвращается в реальность. – Нет, я не стану больше это пить, – сдавленно проговорила Гермиона, её голос дрожал от слабости и подступающей тошноты. Она резко отвернулась и прикрыла рот рукой, сдерживая рвотный позыв. — Иначе меня просто вырвет. – Ты ведёшь себя, как избалованный ребёнок, – с презрительной усмешкой процедил Малфой, не скрывая своего отвращения. Гермиона окинула взглядом зал, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом зловещем окружении. Её взгляд тут же встретился с глазами Тома, который, наблюдал за ней из своего кресла, расположенного напротив. Она быстро отвела взгляд и бросила его на пустой дуэльный подиум, где ещё недавно разворачивалась кровавая драма. Рядом с ней сидели Долохов, Малфой, Розье и Орион, их лица были настолько спокойными и равнодушными, словно всё, что произошло, не имело для них значения, и они собрались здесь лишь для дружеской беседы за бокалом вина. – Это была замечательная дуэль, – спокойно произнёс Том, его голос, несмотря на мягкость, звучал властно и уверенно. – Каждая из них. Ты сильная волшебница, Софи. Я весьма впечатлён. – В его голосе звучала искренность, но сейчас эта похвала, словно отравленный мёд, не приносила волшебнице ни капли радости. Гермиона прекрасно понимала, что от смерти её отделяли лишь ничтожные мгновения, тончайшая грань, которую Том мог пересечь в любой момент.  Почему он так уверен, что одно из его проклятий не оборвёт мою жизнь, что очередной Круцио не сломает мой разум или тело? Откуда эта непоколебимая уверенность в полном контроле над ситуацией, над моей судьбой? Он играет с моей жизнью, как кошка с мышкой. Почему он так уверен, что я выдержу? В её сознании зародилась новая, тревожная мысль.  Быть может, он знает что-то, чего не знаю я? Что-то, что даёт ему эту безграничную власть?  Пожиратели Смерти… Почему именно такое название? Какой смысл вкладывается в эти слова? Её взгляд снова упал на Тома. Что именно он делает? Как он контролирует эту мощь?  Разгадка кроется в знаниях, в книгах. Мне нужно прочесть тот древний фолиант, который он переводит. Возможно, и многие другие. Я должна узнать, как он это делает… и почему он не боится.  Эта мысль стала для неё лучом надежды в окутывающей её тьме. Она должна узнать секрет его силы, чтобы выжить. – Пойдём домой, Софи, – мягко, с едва уловимой тревогой в голосе, произнёс Орион, осторожно взяв её за руку. – Я аппарирую с тобой. Думаю, так будет безопаснее. – Хорошо, – прошептала Гермиона, но, словно опомнившись, повернулась к Тому. – Если, конечно, мой Лорд не придумал для меня ещё каких-нибудь увлекательных развлечений, – с иронией произнесла она, тут же мысленно проклиная себя за эту неосторожную реплику.  Зачем? Зачем я снова это делаю? – Я рад, что у тебя хорошее настроение, – сухо, с ледяным оттенком в голосе, ответил Том, его взгляд скользнул по ней, не задерживаясь.  После этих слов он плавно поднялся с кресла и небрежным движением накинул на плечи свою мантию.  – Нет, – его голос прозвучал ровно и бесстрастно, словно констатация факта, – больше ты мне не нужна. И, не дожидаясь ответа, не удостоив её даже мимолётным взглядом, Лорд Вольдеморт развернулся и, словно тень, скользнул к выходу, исчезнув за чёрными дверями дуэльного зала. Гермиона смотрела ему вслед, и в её груди словно образовалась дыра. Эти слова, простые и беспощадные, — «больше ты мне не нужна» — ударили сильнее, чем все пережитые пытки и проклятия.  Она знала, что Том тоже испытывает к ней чувства, чувство, которое он сам считал своей слабостью, недостойной Тёмного Лорда. Он скрывался за маской безразличия, за стеной жестокости, и Гермиона это понимала, чувствовала каждой клеточкой своего существа. Но, несмотря на это, каждая его холодность, каждое отторжение отзывалось в ней болью. Вероятно, эта боль, это отчаяние, отразились на её лице, потому что Малфой, обычно надменный и высокомерный, вдруг одарил её сочувствующей, почти дружелюбной улыбкой. Эван, с тихим вздохом, протянул ей ещё один флакон с зельем, словно пытаясь залечить не только её физические, но и душевные раны. – Знаешь, Блэк, – протянул Малфой, медленно обводя Гермиону взглядом с головы до ног. – Вот смотрю на тебя и вижу утончённую, хрупкую девушку. Фарфоровую куклу, которую хочется спрятать под стеклянный колпак и оберегать от малейшего дуновения ветра. Абраксас усмехнулся, но в его глазах мелькнула искорка удивления. – Но… – он снова окинул её взглядом, на этот раз более пристальным. – Кажется, в мире нет женщины, которая нуждалась бы в защите меньше, чем ты. Скорее, это мир нуждается в защите от тебя. – Сочту это за двойной комплимент, Абраксас, – с улыбкой ответила Гермиона, её глаза блеснули вызовом. – Не обольщайся слишком, – Малфой тут же вернул себе привычный надменный вид, его губы скривились в презрительной усмешке. – Твоя своеобразная сила лишь доказывает, что даже самая красивая роза может оказаться ядовитой. – Ты просто не можешь удержаться, да, Бракс? – с теплотой в голосе произнесла Гермиона. – Вот так взять и испортить всю идиллию в самом конце. Гермиона Этой ночью сон бежал от Гермионы, словно ночная тень, испуганная рассветом. Она то и дело ворочалась в постели, словно на иголках, пытаясь найти удобное положение, но тщетно.  В её сознании настойчиво пульсировали воспоминания о манипуляциях Тома с её магической энергией. Она отчётливо ощутила это вмешательство как минимум дважды за прошедший вечер. Каждый раз это было похоже на прикосновение ледяного пламени, – холодное, но обжигающее до самой глубины души. Гермиона уже почти наверняка знала, что для проведения подобного обмена энергией Тому необходим прямой контакт кожа к коже – на расстоянии он не мог этого сделать.  А ещё, ему, кажется, нужна для этого и волшебная палочка, хотя это и не абсолютно точно. Может, это просто совпадение? Или же палочка служит своего рода проводником, усилителем?  Волшебница пыталась сложить все кусочки головоломки. Но не только тревожные мысли о Томе мешали ей уснуть. Количество выпитых зелий тоже давало о себе знать. Она выпила их столько, что её сердце колотилось, готовое вот-вот вырваться из груди.  Наверное, мне бы не помешало заглянуть в Мунго. Вдруг у этих зелий есть какие-то побочные эффекты? Однако больше всего её настораживало другое. Гермиона не чувствовала ни усталости, ни слабости – ничего из того, что должна была бы чувствовать после всего пережитого. После такой чудовищной потери внутренних ресурсов она должна была бы как минимум месяц проваляться в постели, не имея сил даже на обычный Люмос. А сейчас она чувствовала себя слишком хорошо. Слишком бодрой. Слишком полной энергии. В этом не оставалось никаких сомнений: эти силы, эта внезапная бодрость были напрямую связаны с Томом.  Он словно подпитывает меня. Но зачем? И какую цену я за это плачу? Гермиона резко встала с кровати. Ноги коснулись прохладного деревянного пола. Она прошлась по тёмной комнате, пытаясь унять дрожь, вызванную то ли холодом, то ли странным возбуждением. В комнате было зябко: камин давно погас, оставив после себя лишь серые угли. Волшебница взглянула на часы, стоявшие на прикроватной тумбочке.  Пять утра. Уже утро, а я так и не сомкнула глаз. До конца декабря она пребывала в блаженном неведении о рабочих делах, наслаждаясь отпуском. Но, несмотря на это, Гермиона уже твёрдо решила, что не останется дома. Она направилась в ванную, чтобы привести себя в порядок. Одев бордовое платье, словно символ скрытой страсти и решимости, и накинув тёплое пальто, она покинула мрачный, но ставший за последнее время почти родным, дом на площади Гриммо, 12. Лондон окутывал предрассветный туман, но Гермиона не замечала ни холода, ни сырости. Волшебница аппарировала в самое сердце густого леса. Ночь, безлунная и непроглядная, окутала всё вокруг непроницаемой тьмой. Деревья, словно скрюченные призраки, тянули к небу свои голые ветви, сплетаясь в мрачный свод. Лишь слабый отблеск в окнах, едва различимый сквозь плотную завесу елей и сосен, указывал на местонахождение дома Долохова. Это была не величественная усадьба, а скорее приземистый, сложенный из тёмного камня дом, словно вросший в землю и сливающийся с окружающим пейзажем. Тишина стояла такая, что слышно было, как падает с ветки одинокая снежинка.  Окна дома светились тусклым светом, словно мерцающие глаза в пустом, холодном лице ночи. Это означало, что хозяин дома, скорее всего, не спал, и Гермиона невольно подумала, что их обоих мучают одни и те же демоны.  Волшебница медленно поднялась по скользким от ледяной корки ступеням. Постучав в дверь – сначала тихо, затем настойчивее, – она замерла в ожидании. Внутри послышался щелчок и дверь медленно отворилась, впуская Гермиону в холодные объятия тёмного холла. Внутри не было видно ни души, лишь из глубины дома доносились приглушённые звуки. – Я в гостиной, войди, – слабый, словно издалека, голос Долохова эхом разнёсся по коридору.  Гермиона, с плохим предчувствием, двинулась в указанном направлении. То, что она увидела, повергло её в ужас. В гостиной царил хаос. Разбросанные вещи, перевёрнутые предметы мебели, но самое страшное – повсюду были следы крови. Тёмные, засохшие полосы тянулись по полу, словно змеи, пятна крови виднелись на кофейном столике, на обивке кресел, и, казалось, даже на стенах. В центре этого кошмара, на диване, укрывшись пледом, лежал Антонин Долохов. Его лицо было мертвенно-бледным, а на руках виднелись засохшие тёмные пятна крови. От него исходила аура слабости и боли. Гермиона, не раздумывая ни секунды, бросилась к нему. Опустившись на колени рядом с диваном, она с тревогой в голосе спросила: – Ты ранен? Я… я могу помочь. – Её руки дрожали, когда она торопливо расстегнула свою сумочку, лихорадочно роясь в её содержимом в поисках нужного зелья. – Успокойся, птичка, – тихо, с едва заметной улыбкой произнёс Антонин, его голос звучал слабо, но в нём чувствовалась мягкость. – У меня где-то здесь должен быть экстракт бадьяна… – бормотала Гермиона, не обращая внимания на его слова, – Где же он? Где же он? – В своём отчаянном поиске она засунула руку в сумочку почти по локоть, словно надеясь найти там спасение. Заметив её крайнее беспокойство, Антонин, собравшись с силами, медленно поднял руку и осторожно коснулся её подбородка. Этот невесомый жест мгновенно привлёк её внимание. Их взгляды встретились. В зелёных глазах Антонина Гермиона увидела не только боль, но и нежность. – Всё в порядке, – тихо произнёс Долохов, его рука на мгновение задержалась на её подбородке, словно он хотел запомнить это прикосновение, а затем медленно опустилась. – Мне не нужна помощь. – Что случилось? – прошептала Гермиона, её голос дрогнул. Она уже знала ответ, она чувствовала его нутром. – Это Том, правда? – С уверенностью могу сказать, – с усмешкой произнёс Антонин, – что он в совершенстве освоил и твоё заклинание, и контрзаклинание к нему. Заметив тень печали, скользнувшую по лицу Гермионы, он добавил: – Я это заслужил. Не стоит меня жалеть. Он замолчал, на мгновение отвёл взгляд, а затем, словно решившись, продолжил: – Но, – его взгляд снова остановился на ней, – если хочешь быть полезной, то налей мне маггловского рома. Вторая полка в серванте. Зелёная бутылка. – Хорошо, – прошептала Гермиона, медленно поднявшись с колен.  Она сняла своё пальто и аккуратно повесила его на спинку ближайшего кресла.  Открыв дверцу серванта, она достала зелёную бутылку и налила медную жидкость в стакан. Вернувшись к Долохову, она села на край дивана рядом с ним. Он уже не лежал, а сидел, опираясь на спинку. Волшебник изо всех сил старался казаться бодрым, но землистый оттенок его лица говорил об обратном.  Гермиона протянула Антонину стакан, щедро наполненный ромом. Он взял его, и в тот момент, когда их пальцы едва коснулись, слабый отблеск пламени в камине отразился в их встретившихся взглядах. В его глазах читалась невысказанная боль и любовь. Любовь, обречённая на молчание, любовь, которой никогда не суждено было расцвести. Гермиона ответила ему тем же взглядом, полным тоски и нежности, понимая, что между ними – пропасть, которую им никогда не перейти. Она принадлежала Ему, а Долохов никогда не посмеет взять то, что принадлежало Тому. – Ты предал меня, Антонин, – с горечью и укором, от которого сердце Долохова болезненно сжалось, произнесла волшебница. Её голос, обычно звонкий и уверенный, сейчас звучал приглушённо и надломленно. – Я тебе доверяла. – Правда? – с кривой усмешкой, в которой сквозила печаль, а не веселье, ответил он. – В каком именно моменте я тебя предал? Просвети меня, пожалуйста. – Ты рассказал Тому о Сангвини! – голос Гермионы, до этого сдержанный, сорвался на крик, в нём звучало разочарование и обида. – Ты это сделала, – спокойно, с грустью в голосе, возразил Антонин, наблюдая, как на её лице одна за другой сменяются эмоции. Он понимал её боль, чувствовал её разочарование, но ничего не мог изменить. – Ты меня заставил, – с вызовом ответила Гермиона, её глаза метали молнии. – У меня не было выбора! Том уже заметил мою реакцию. Не скажи я сама, он бы просто вторгся в мой разум. Ты же знаешь его. – Ты злишься, – тихо произнёс Антонин. Его взгляд смягчился. – Но если ты хорошенько подумаешь об этой ситуации, то поймёшь, что это была идеальная возможность наконец признаться. – У меня было достаточно времени подумать, – с горечью и сарказмом произнесла Гермиона , гордо вскинув подбородок, – когда я лежала на полу, скрючившись от Круцио Лорда. – Она отвела взгляд, не в силах больше смотреть в глаза Антонину. – И я с тобой не согласна. – Я дал тебе слишком много времени, – тихо, шёпотом, произнёс Долохов. Его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на каждой черте, словно он пытался запомнить её навсегда. – У тебя было достаточно времени, чтобы решить эту проблему. Найти способ рассказать Тому. Он сделал паузу, но тут же продолжил, его голос звучал твёрже: – Дальше тянуть было нельзя. Вчера на собрании были самые преданные, самые сильные последователи Лорда. Самые влиятельные и опасные волшебники. Неужели ты не понимаешь, Софи? Он чуть наклонился вперёд, в его голосе появилась настойчивая нотка: – Благодаря этой информации и последующим дуэлям ты не только показала свою силу и стойкость. Ты доказала, что заслуживаешь уважения. Возможно, ты ещё не осознаёшь этого, но теперь с тобой считаются. Тебя боятся.  Долохов замолчал, внимательно вглядываясь в её глаза. – Никто больше не воспринимает тебя как мимолетную прихоть Лорда. – А ты? – перебила его Гермиона, её голос дрожал от волнения. Она впилась взглядом в глаза волшебника, её сердце бешено колотилось в груди. – Что ты видишь во мне, Антонин? Она сделала движение вперёд, почти вплотную приблизившись к нему на диване. Тепло его тела ощущалось сквозь тонкую ткань её платья. Её рука, дрожа, медленно потянулась к его лицу и коснулась щеки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, словно прикосновение крыла бабочки, но оно обожгло их обоих. Антонин замер, не отстраняясь, не отводя взгляда. В его глазах, тёмных и глубоких, как омут, отражались боль, страсть и любовь, такая же сильная и мучительная, как и в её собственных. Он медленно накрыл её руку своей, его пальцы слегка сжали её ладонь, словно пытаясь удержать этот миг, эту хрупкую связь между ними. В этой тишине, нарушаемой лишь их учащённым дыханием, витала невысказанная страсть, томительная и мучительная, как запретный плод, готовый вот-вот сорваться. Затем, с тяжёлым вздохом, Антонин медленно разжал пальцы и отпустил её руку, словно отрывая от себя часть своей души. – Софи, – его голос дрогнул, в нём звучала тихая, обречённая нежность, – ты принадлежишь Ему, птичка. Гермиона резко отшатнулась, словно от удара. В её глазах, только что полных нежности, вспыхнул гнев, смешанный с отчаянием. Она почувствовала себя преданной. Проданной. Вещью. Она встала с дивана и посмотрела на Долохова сверху вниз, её взгляд был полон презрения и боли. – Я – не вещь, Антонин! – отрезала она, её голос звучал резко и холодно.  Гермиона схватила свой плащ с кресла и быстрым шагом направилась к выходу. Уже стоя в дверном проёме, она обернулась и, с горечью в голосе, бросила ему в лицо:  – А ты – трус, Долохов! И, не дожидаясь ответа, волшебница исчезла в коридоре. – Только посмей назвать меня трусом ещё раз, слышишь меня? – взревел Долохов, его голос, полный ярости и унижения, заставил содрогнуться стены дома. – И я лично убью тебя! Я клянусь, что убью тебя, Блэк! Но Гермиона только с силой захлопнула за собой входную дверь, оказавшись на морозном воздухе уилтширского леса. Холодный ветер тут же обвил её тело, но волшебница не чувствовала холода. Внутри неё бушевал ураган эмоций. Гнев, обида, разочарование, боль…  Она не понимала, на кого злится больше – на Долохова или на саму себя.  Кто из них был трусом на самом деле? Том? Антонин? Или она сама? Ты прав, Долохов. Ты чертовски прав. Я принадлежу ему. Я проклята принадлежать ему. Горькая правда отрезвила её, лишая последних иллюзий. В подтверждение своих мыслей, ведомая невидимой силой, Гермиона аппарировала прямо к дому Тома Рэддла.  Лондон встретил её зябким, пронизывающим туманом, который клубился уличками, словно призрачные тени, окутывая всё вокруг серой пеленой. Холод проникал под одежду, заставляя её невольно поежиться. Но сквозь эту завесу тумана, на втором этаже дома, отчётливо горел свет. Одинокий, янтарный прямоугольник в тёмном фасаде здания, он словно маяк в ночи, говорил о том, что он уже не спит. Конечно, он не спит. Он никогда не смыкает глаз.  Он – вечный страж, его воля – закон для этого мира, и он непреклонно следит за его исполнением. Вытерев тыльной стороной ладони остатки слёз, словно пытаясь стереть и последние сомнения, Гермиона решительно шагнула к двери. Тяжёлая дверь поддалась без скрипа. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом, проникавшим из-под двери на втором этаже. Поднявшись по ступеням старой лестницы, она без препятствия открыла дверь в его квартиру. Замок не был заперт.  Он никогда не запирает дверь. Ему нечего бояться. Он сам – самый большой страх. Том сидел на диване возле кофейного столика, заваленного грудами пергаментов и книг в кожаных переплётах. На нём была простая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими сильные предплечья, и расстёгнутыми верхними пуговицами, открывавшими вид на бледную кожу шеи. Чёрные, как смоль, пряди волос небрежно спадали на высокий лоб, придавая ему романтический вид. Взгляд был сосредоточен и внимателен, словно он пытался разгадать сложнейшую загадку. Увидев Гермиону, он поднял голову, оторвав взгляд от раскрытой книги, лежавшей у него на коленях, и удивлённо, с едва заметным прищуром, вскинул бровь.   – Избегаешь меня? Прячешься? – с горечью, спросила Гермиона. Её слова, как острые камни, летели в тишину комнаты, нарушая её спокойствие. – Боишься? Волшебница сбросила с плеч пальто, которое в спешке, покидая дом Долохова, накинула на себя, не застегивая. Бордовый шёлк платья, облегающий её фигуру, казалось, пылал в полумраке комнаты, вторя огню, горевшему в её глазах. Пальто, упавшее на пол бесформенной тёмной лужей, лишь подчеркнуло её внезапное, агрессивное вторжение в его личное пространство. – Что такое? Великий и могущественный Лорд Вольдеморт всё-таки имеет слабость? – с насмешкой, прозвучавшей как пощёчина, произнесла Гермиона, её губы искривила злая усмешка.  – Ты пожалеешь о своих словах, – тихо, мягко, словно лаская слух, но пронзая душу холодом, сказал Том. Он все еще сидел на диване, но его поза утратила прежнюю расслабленность. Каждое движение теперь казалось выверенным, а неподвижность – обманчивой. Его палочка по-прежнему лежала на столике перед ним, в пределах досягаемости. Лицо оставалось непроницаемым, но Гермиона видела, как напряглись желваки на его скулах, как едва заметно дрожат кончики длинных бледных пальцев. Казалось, его тело с трудом сдерживало ту бурю эмоций, что рвалась наружу, словно запертая в сосуде, чьи стены уже начали трещать. Том Рэддл не спешил. Его молчание было напряженным, осязаемым. Он наблюдал за Гермионой, его взгляд – холодный, пронизывающий – фиксировал каждую деталь: как она двигается, как дышит, как горит ее взгляд. Это была игра, и он, как опытный хищник, выжидал, позволяя добыче делать первый шаг. Ему хотелось знать, как далеко она осмелится зайти, сколько еще позволит себе, прежде чем он разрушит эту иллюзию контроля. – Не хватает смелости? – с вызовом спросила Гермиона, делая шаг ему навстречу. Ее взгляд горел огнем, способным прожечь даже его броню. – Признаться самому себе в своей слабости? Назвать ее по имени? Что это за слабость, Том? Что это? Ее руки дрожали, но не от страха. Она была на пике, охваченная адреналином, который разливался по телу огнем, заставляя кровь бежать быстрее. Том поднялся с дивана одним плавным движением. От него исходила ощутимая волна опасности. С нарочитой медлительностью, он взял со столика палочку – продолжение его руки, проводник его тьмы – и сделал пару шагов в её сторону. Но Гермиона не отступила. Она не отводила взгляда, стояла твердо, несмотря на его холодную уверенность и грозное молчание. – Ты любишь меня, Том Рэддл, – громко и отчётливо, сказала Гермиона.  Казалось, волшебница не просто забыла, что такое страх, она намеренно отбросила его прочь. – Ты любишь меня своей больной, извращённой любовью, такой, на какую только способно твоё, окутанное тьмой, чёрное сердце! Любовью, которую ты отчаянно пытаешься отрицать, но которая пожирает тебя изнутри! – её голос становился всё громче, а в уголках глаз появились слёзы. Внутри Тома бушевал ураган ярости, готовый смести всё на своём пути. Гермиона видела, как в его алых глазах, заплясали тёмные, зловещие тени, словно отражение пламени, бушующего в его душе. Его лицо исказилось от гнева, но он продолжал сдерживаться, словно удерживая в руках дикого зверя, готового вырваться на свободу. Казалось, ещё одно слово – и этот зверь сорвётся с цепи. – Никогда, слышишь? Никогда! – прохрипела Гермиона, её голос дрожал, но в нём звенела отчаянная, безумная решимость. Слёзы стояли в её глазах, преломляя свет, но не гасили отблесков ярости, пылавших в её взгляде. – Ты никогда меня не убьёшь. Ты просто не сможешь! Но были ли адресованы все эти слова Тому? Или они были адресованы совсем другому мужчине? Гермиона увидела, как палочка Тома сжата в его руке, готовая в любой момент извергнуть смертоносное заклинание.  Сделай это! Мне не нужен сейчас нежный Том. Мне нужен ты. Весь ты. Со всей своей тьмой, со всей своей жестокостью, со всей своей силой. Мне нужен безжалостный Лорд Вольдеморт. Который причинит мне адскую боль, который заставит меня страдать. Пусть эта физическая боль, эта невыносимая мука, хоть на мгновение затмит ту боль в моём сердце, ту боль, что разрывает меня на части, ту боль, что гложет меня изнутри, пожирая мою душу. Пусть хоть на миг я забуду о той пустоте, что осталась после любви. Кончик палочки Тома засветился, но тут же погас, он сам усилием воли подавил рвущийся наружу ураган. Эмоции на его лице мгновенно сменились маской непроницаемого спокойствия, лишь незначительная дрожь в уголке губ выдавала бушующие внутри страсти. На губах появилась улыбка, полная сладкого предвкушения. – Тебе почти удалось, – мягко прошептал Том, его голос звучал низко, подобно обещанию тайных наслаждений.  Он медленно отложил палочку на рядом стоящий камин, но его взгляд, тёмный и пронзительный, не отрывался от Гермионы, словно он знал её лучше, чем она сама себя, словно он был создателем её души, её творцом и её судьёй. Гермиона, не обращая внимания на его слова, словно одержимая одной лишь целью, сделала несколько шагов к нему, сокращая расстояние между ними до опасной близости. Она чувствовала его тело, слышала тяжёлое дыхание, биение его сердца. Она видела отблески ярости, смешанной с тёмным желанием, в его чёрных глазах. Но это её не остановило, наоборот, лишь подстегнуло, разжигая в её собственной крови огонь отчаяния и страсти.  Её ладони скользнули по его груди, ощущая напряжение мышц под тонкой тканью рубашки. Не в силах больше сдерживаться, повинуясь древнему, первобытному инстинкту, она страстно, жадно, впилась в его губы поцелуем. Она целовала его так, как будто хотела выжечь из его души всю тьму, будто хотела доказать ему и себе силу своей любви, силу своей воли. И он ответил. С такой же яростью, с такой же жаждой, с такой же отчаянной силой, словно он ждал этого момента целую вечность. Его руки, до этого сдерживаемые, крепко обхватили её талию, притягивая к себе так близко, что между ними почти не осталось воздуха.  Поцелуй углублялся, становясь всё более требовательным, всё более откровенным. В нём была не только страсть, но и отчаянная попытка найти друг в друге утешение, спасение, признание, хоть на краткий миг забыть о той тьме, что окружала их обоих. Гермиона не позволяла ему взять её, она отдавала себя ему – добровольно, полностью, без остатка, в этом поцелуе заключалась вся её любовь, вся её боль, весь её вызов, вся её суть.  И он принял этот дар, эту отчаянную, безумную любовь, которая, казалось, могла победить даже тьму.  Он взял то, что принадлежало ему, то, что он так отчаянно желал, то, что он так долго отрицал.