Глава 72

Семьдесят вторая глава Гермиона  Гермиона проснулась раньше, чем собиралась. Её пальцы машинально скользнули по простыне в поисках тепла, но постель рядом была пуста. Том уже ушёл, оставив после себя лишь дыхание тепла на подушке и тонкий, узнаваемый аромат, которым пропиталась ткань. Она задержалась на мгновение, вдохнула глубже, словно пыталась поймать призрачное присутствие, но реальность неумолимо требовала пробуждения. За окном ещё царила темнота, но в ней уже проступали первые проблески рассвета, мягкие и размытые. Тусклый свет, проникая сквозь шторы, ложился на пол, оставляя длинные полосы. Волшебница медленно поднялась, ощущая, как прохладный воздух комнаты окончательно прогоняет остатки сна. Когда она вышла в гостиную, камин уже горел, разливая по комнате тёплое мерцание, играющее на полированных поверхностях. Свечи в светильниках пылали ровно и спокойно, без колебаний, как будто кто-то зажёг их заранее, точно рассчитывая, когда она проснётся. Дом жил своей размеренной жизнью, в нём царил порядок, который установил его хозяин. Том был в кабинете. Двери оставались открытыми — намеренно. Это было молчаливым напоминанием: она может войти, если сочтёт нужным. Гермиона задержалась в шаге от кабинета, бросив туда быстрый взгляд. Он сидел за столом, сосредоточенный, погружённый в работу, и, не желая нарушать его утреннюю рутину, она молча прошла мимо, направляясь в ванную.  Она знала — если бы он захотел, он бы сам дал понять, что хочет видеть её. Воздух в ванной был прохладным, но вскоре наполнился паром, когда горячая вода заструилась на кожу. Гермиона закрыла глаза, позволяя теплу смыть остатки усталости, прогнать ночные мысли. Время потеряло свою значимость. Она не торопилась. Но, когда вышла из ванной, в доме уже звучали голоса. Негромкие, ровные, мужские. За круглым столом сидели Том и Антонин Долохов. Густой аромат свежесваренного кофе заполнял пространство, смешиваясь с лёгким запахом горящих дров. Разговор тек спокойно, без спешки, как между людьми, которым не нужно доказывать своё место, которым достаточно одного взгляда, чтобы понимать друг друга. Том, как всегда, был сосредоточен, но в его расслабленной позе чувствовалась некая напряжённость — привычка держать контроль даже в моменты покоя. Антонин сидел чуть менее формально, его движения были небрежными, но в этой небрежности ощущалась собранность, выработанная годами. Гермиона почувствовала, как их взгляды пробежались по ней, прежде чем разговор продолжился. Она подошла к столу, не торопясь, протянула руку к чашке, ощущая в пальцах приятное тепло фарфора. Утро только начиналось. — Доброе утро, — произнесла она ровным, спокойным голосом, не давая ни малейшего намёка на смущение. Она улыбнулась и протянула руку к турке, собираясь налить себе кофе. Но не успела. Турка ожила , и густая, ароматная жидкость уже наполняла её кружку. Волшебница знала, чьих рук это дело. Том даже не взглянул в её сторону, не сделал ни единого движения, но ей и не нужно было видеть, чтобы понимать: это был он. — Доброе утро, — поздоровался Долохов, с лёгким оттенком насмешки в голосе. Он наблюдал за ней с привычной ленцой, словно эта сцена его развлекала, но в уголках его губ таилась улыбка, предательски выдавая интерес. Волшебница только коснулась губами ободка чашки, когда услышала вопрос Тома, прозвучавший спокойно, без каких-либо вступлений: — Судя по твоему внешнему виду, ты собралась на работу? Он даже не утруждал себя приветствием. Гермиона замерла на долю секунды, её пальцы сжали чашку крепче. Как я могла не спросить у него разрешения? Это должно было быть очевидно. Возможно, он даже не думал о том, чтобы дать мне такую свободу? Может, он просто сменил место моего заключения — с поместья Розье на собственную квартиру? Этот вопрос должен был прийти ей в голову ещё вчера. — Том… — произнесла она, её голос дрогнул на полтона, и она сама заметила, как в нём зазвучало разочарование. Слишком жалобно. Слишком слабо. Том, не меняя выражения лица, отвёл взгляд от Долохова и посмотрел на неё. — Том, — передразнил он, растягивая гласную, придавая этому слову тягучую насмешку. Он не спешил. Наблюдал. Изучая её реакцию с неприкрытым интересом, точно разглядывал в ней что-то новое, неожиданное. На его лице появилась улыбка. — В таком случае, тебе нужно поспешить, ты уже опаздываешь. Его голос был тёплым, но в движении головы, когда он кивнул на часы, сквозила та же холодная насмешка, что и секунду назад. Волшебница перевела взгляд на стену. Он прав. — Да, ты прав, — тихо сказала она, чувствуя, как внутри что-то расслабляется. Гермиона встала, не спеша отставила чашку с недопитым кофе и, проходя мимо, легко коснулась его щеки губами, оставляя на коже тёплый, невесомый поцелуй. Она знала, что он не отреагирует сразу. Она знала, что он просто позволит ей это сделать. Том улыбнулся.  Гермиона заметила это. Тёплая улыбка появилась на её лице. И Долохов заметил. Он тоже слегка улыбнулся, едва уловимо, быстро. И Том это заметил. И в следующее мгновение выражение его лица изменилось. Лёгкость исчезла. Его черты застыли, холодные, жестокие. — Долохов, — голос прозвучал резко, как удар, обрывая момент на корню. — Ты пришёл обсудить что-то важное или просто таращиться? Гермиона знала этот тон Тома. Это был тон приказа, за которым последует действие. Долохов не шелохнулся, но улыбка сразу исчезла с его губ. — Да, мой Лорд, — ровно ответил он, почтение в интонации было заметно. — Ситуация в Восточной Франции оставляет желать лучшего. Вчера… Волшебница уже не слушала. Она взяла с вешалки своё пальто, накинула его на плечи, подхватила сумку и, не бросая больше ни единого взгляда назад, вышла за дверь, оставляя их вдвоём. Гермиона шагнула в Министерство Магии, и впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на облегчение. Воздух здесь был другим — наполненный звуками суеты, шорохами мантий, отголосками заклинаний, смешанными голосами волшебников, которые спешили по своим делам. Это место жило своей ритмичной, упорядоченной жизнью, в которой не было места хаосу, эмоциям, смертям и опасным играм, ставшим частью её реальности. Здесь всё казалось простым. Понятным. Работа. Её спасение. Она действительно была рада вернуться. Это было именно то, что помогло бы отвлечься от всех тех неспокойных мыслей, которые бесконечно крутились в её голове, не давая покоя даже ночью. Но одна из них звучала особенно громко. Гермиона, ты свернула не туда. Она звучала в её сознании как набат, как тревожный сигнал, который невозможно было заглушить. Ты не просто живёшь с серийным убийцей. Ты с ним спишь. И что ещё хуже — ты его любишь. Она не отрицала этого. Она не пыталась убедить себя в обратном. Но эта мысль пронзала её с новой силой, как будто только теперь она осознала всю её чудовищность. Ты его любишь. Но ведь любить Тома Рэддла — это значит разделять его мир. Не просто принимать его жестокость, его хладнокровие, его власть над ней — но жить этим. Готова ли я к этому? Остальные мысли были тише, но от этого не менее пронзительными. Орион убил своего отца, и ему это сойдёт с рук. Никто не упечёт его в Азкабан. Он спокойно бросает проклятия в своих родственников, не испытывая ни тени сомнения, без каких-либо угрызений совести. Хотя чему тут удивляться? Это же тот самый мужчина, который выжег собственного сына с семейного гобелена, будто его никогда и не существовало. Сириус Блэк. Наследник. Перворождённый. Вычеркнут. Лишён имени. Лишён будущего. Как будто никогда не был частью их семьи. Как будто его кровь не была такой же чистой, как их. Как же легко они разрушают судьбы. И всё же в глубине души ей было жаль Блэков. Не потому, что они заслуживали жалости, а потому что она их знала. Видела в них не только жестокость, не только холодную аристократическую надменность, не только стремление уничтожить всё, что, по их мнению, не соответствовало их идеалам. Она видела их боль. Видела, как Лукреция цепляется за остатки семьи, даже когда её собственный муж предаёт её. Видела, как Мелания, несмотря на всю свою холодность, теряет — мужа, а затем отдаляется от сына и дочери. Видела, как Орион, каким бы чудовищем он ни был, всё-таки несёт на себе тяжесть наследия, ответственности, власти. И эта привязанность мешала ей. Мешала посмотреть на ситуацию трезво. Том был прав. Но что делать с этой правдой? — Блэк. Знакомый голос раздался в атриуме Министерства Магии, заставив Гермиону на мгновение остановиться. Конечно же, Абраксас Малфой. Как всегда, одетый так, будто направляется не на работу, а прямо на приём в поместье какого-нибудь высокопоставленного чиновника. Его волосы, выбеленные словно серебро, были уложены идеально, на мантии не было ни единой складки, а выражение лица — лениво-довольное, как у человека, который заранее уверен в том, что этот день сложится исключительно в его пользу. Гермиона позволила себе короткий взгляд сверху вниз, не скрывая усмешки. — Доброе утро, — сказала она, делая вид, что оценивает его наряд с деловым интересом. Абраксас поймал её взгляд, усмехнулся, поправил манжет, словно невзначай подчёркивая, насколько великолепно он выглядит. — Софи, я, конечно, признаю, что чертовски привлекателен, но ты же занятая женщина. — Малфой, — она покачала головой, бросая на него выразительный взгляд, когда они подходили к лифтам. — Я просто пыталась понять, каким образом ты смог превратить обычное утро в Министерстве в личный показ мод. Или ты собираешься на бал, а я просто не в курсе? — Спешу тебя успокоить, дорогая, у тебя завтра будет возможность поглазеть на меня вдоволь, — с ленивым довольством протянул он, заходя в лифт. Гермиона скрестила руки на груди, наблюдая за ним. — Я уже говорил Тому, но подумал, может, тебе нужно отдельное приглашение. Завтра вечером собираемся небольшой компанией у меня. Только свои. Она чуть прищурилась. — Последний раз, когда собирались “только свои”, я насчитала по меньшей мере человек сорок. Абраксас коротко рассмеялся, явно не собираясь опровергать этот факт. — Я не стану перечислять, кто придёт, но думаю, ограничимся десятью. Двери лифта открылись. — Ты ведь знаешь, Малфой, я всегда с подозрением отношусь к твоим “думаю”. Но он только усмехнулся, сделав шаг внутрь. — Именно поэтому ты мне и нравишься, Блэк. Двери закрылись, оставляя после него запах дорогого одеколона и ощущение, что утро стало немного ярче. Лифт остановился на пятом уровне, и когда его двери разошлись в стороны, Гермиона шагнула в знакомый коридор Департамента международного магического сотрудничества. Министерство Магии жило своей привычной жизнью — строгой, размеренной, полной суеты, но в то же время какой-то утешающей предсказуемости. Огромные мраморные колонны поднимались к высокому сводчатому потолку, создавая величественное пространство. На стенах располагались зачарованные окна, меняющие пейзажи по желанию Министерства — сегодня они демонстрировали чистое голубое небо, но волшебница знала, что за пределами здания Лондон оставался серым, угрюмым, готовым вот-вот разразиться дождём или снегом. Вдоль стен в больших тёмно-зелёных горшках стояли стройные растения с вытянутыми листьями, слегка покачивающимися, словно реагируя на проходящих мимо волшебников. Их поддерживали магией, чтобы они всегда оставались свежими, но иногда Гермионе казалось, что эти растения обладают собственным сознанием, наблюдая за сотрудниками с ленивым равнодушием. Шорох пергамента, скрип перьев, вспышки портключей, разносящих сотрудников по кабинетам и этажам, мерное гудение оживлённой беседы — всё это сливалось в привычный фон, к которому Гермиона была так давно приучена. Люди спешили по делам, маги с ворохами бумаг быстро шагали по коридорам, вспыхивали светлые и тёмные мантии, разносились короткие, официальные приветствия. Проходя через Бюро Магических Законодательств, Гермиона машинально кивала коллегам, принимая нескончаемый поток слов — одни выражали соболезнования по поводу смерти её отца, другие радовались её выздоровлению, и всё это сливалось в странный, противоречивый хор. — Софи, рада видеть тебя снова! Как ты себя чувствуешь? — остановила её пожилая ведьма в голубой мантии, пристально вглядываясь в её лицо. — Благодарю, уже гораздо лучше, — ответила Гермиона с лёгкой, но выверенной улыбкой, давно ставшей для неё щитом от лишних вопросов. Она сделала ещё пару шагов и столкнулась взглядом с долговязым волшебником в очках — мистером Дэрроу, который был известен своей любовью к бюрократии и жёсткому соблюдению протоколов. — Примите мои искренние соболезнования, — вздохнул он, покачав головой. — Ваш отец был выдающимся человеком, мисс Блэк. Гермиона сдержанно кивнула, не замедляя шага.  Как легко людям выражать сочувствие, когда их самих это нисколько не касается. Её кабинет находился в дальнем конце коридора, за дверьми из тёмного дерева с серебряной табличкой. Недалеко от своего кабинета, возле высокой стойки, заваленной кипами документов, её поприветствовала Офелия Боунс — рыжеволосая ведьма с яркими веснушками, живым блеском в карих глазах и улыбкой, от которой, казалось, свет в помещении становился чуть ярче. Офелия всегда казалась Гермионе чем-то вроде солнечного луча в этом заполненном формальностями и дипломатическими интригами департаменте. Умная, находчивая, с отличным чувством юмора, она обладала редким даром находить выход из самых сложных ситуаций, и неважно, было ли это запутанное юридическое дело, срочное письмо в другой департамент или просто спор с упрямыми бюрократами, которые отказывались подписывать нужные бумаги. Но что привлекало Гермиону больше всего — Офелия училась на Гриффиндоре. Этот факт сам по себе делал её в глазах Гермионы особенной. Может быть, потому что гриффиндорцы всегда вызывали в ней странную смесь уважения и ностальгии, может, потому что они напоминали ей о той, кем она когда-то была. Офелия воплощала всё то, что должно было быть свойственно её факультету — бесстрашие, решительность, открытость, готовность идти до конца ради своих убеждений. Они были больше, чем просто коллеги. Работая над множеством совместных проектов, они сблизились, и пусть их дружба в большинстве случаев ограничивалась стенами Министерства, для Гермионы это было одним из немногих настоящих человеческих привязанностей в её новой жизни. Офелия не интересовалась аристократическими интригами, её не волновало, с кем Гермиона появляется на приёмах, кого она знает и какую фамилию носит. Она была одной из немногих, кто видел в ней не просто наследницу древнего рода, а человека. И сейчас, когда рыжеволосая ведьма широко улыбалась ей, не глядя с жалостью или чрезмерной сдержанностью, как остальные, Гермиона вдруг поняла, что действительно рада её видеть. — Поздравляю с возвращением, — тепло сказала Офелия, её голос звучал искренне, без наигранной заботы, с которой Гермиона уже не раз сталкивалась за эти дни. Она на мгновение замялась, прежде чем добавить уже более серьёзным тоном: — И соболезную твоей утрате. — Спасибо, — коротко ответила волшебница, кивнув в знак признательности. — Признаюсь, я рада наконец вернуться на работу. Думаю, это поможет мне отвлечься. — С этой своей радостью ты особо не спеши, — Офелия сжала в руках кружку с кофе, её губы тронула лёгкая усмешка, но в глазах читалась задумчивость. — Ты ещё не знаешь самого интересного. Сегодня утром мистер Селвин отправился на конгресс магов в Южную Америку, который продлится две недели. И угадай, кто будет руководить бюро до его возвращения? Гермиона нахмурилась, ощущая лёгкое предчувствие неприятностей. — Не-е-е-т… — разочарованно протянула она. — Не говори, что это Крауч. — Хуже. Намного хуже. — Офелия покачала головой, будто сама не верила в происходящее, и сделала ещё один глоток кофе. — Лестрейндж. Гермиона вскинула голову, выражение её лица изменилось. — Ты шутишь? — Если бы, — вздохнула Офелия, тяжело опуская плечи. В этот момент входная дверь в бюро отворилась, и в помещение вошёл Габриэль Лестрейндж. Высокий, с ровной осанкой, он двигался уверенно и бесшумно. Волосы, уложенные тщательно, будто расчёсанные с точностью до миллиметра, дорогая тёмная мантия без единой складки. В этом человеке чувствовалась дисциплина, доведённая до абсолюта. Он направлялся прямо к ним.  Офелия заметно напряглась, но постаралась скрыть это за лёгкой улыбкой. — Я, конечно, признаю, что он умеет идеально организовывать рабочий процесс, — пробормотала она, наклонившись к Гермионе, — но иногда мне кажется, что у него просто нет души. Гермиона качнула головой, но прежде чем успела что-то ответить, Лестрейндж уже стоял перед ними. — Доброе утро, мистер Лестрейндж, — с профессиональной улыбкой произнесла Офелия, наклонив голову в лёгком приветственном жесте. Габриэль остановился, переведя на неё холодный, оценивающий взгляд. Он смотрел не дольше пары секунд, но этого оказалось достаточно, чтобы в воздухе повисло напряжение. Не говоря ни слова, он взял из её рук кружку и без видимой спешки поставил её на ближайший стол. — Зато у него есть отменный слух, — бесстрастно заметил Лестрейндж, после чего, даже не дождавшись реакции Офелии, добавил: — Займитесь работой, мисс Боунс. Затем он перевёл взгляд на Гермиону. — Мисс Блэк, приглашаю вас в мой кабинет. Сейчас. Он развернулся и направился в сторону своего кабинета, оставляя после себя ощущение ледяного приказа. Офелия молча проводила его взглядом, затем медленно потянулась за своей кружкой, снова взяла её в руки и негромко сказала: — Надеюсь, он тебя там не сожрёт. Гермиона, следуя за Лестрейнджем, незаметно обернулась к Офелии и передразнила бесстрастное выражение его лица, закатив глаза и придав своему лицу надменную строгость. Офелия, увидев это, тихо прыснула со смеху, но поспешно прикрылась кружкой кофе, сделав вид, что просто делает глоток. Дверь кабинета закрылась, отрезая их от посторонних взглядов, и Лестрейндж, как будто сбрасывая с себя строгую маску, неторопливо повесил мантию на крючок. Он сел в кресло мистера Селвина, без спешки откидываясь назад, словно это место всегда принадлежало ему. Пальцы постучали по столешнице, взгляд скользнул по комнате, но, найдя в ней абсолютный порядок, снова вернулся к Гермионе. — Так ты теперь на два отдела? — с усмешкой спросила она, устраиваясь напротив. — Нет, меня заменяет мой заместитель. Да даже если бы никто не заменял, отдел работал бы безупречно, — сказал Лестрейндж ровным тоном, демонстративно отодвигая стопку хаотично сложенных бумаг. — У меня безупречно отлаженная система. Это только в вашем бюро бардак. — Бардак? — с притворным возмущением переспросила Гермиона. — Ты так говоришь, словно не понимаешь, как трудно поддерживать порядок, когда каждый день что-то меняется. — Всё зависит от контроля, — хладнокровно заметил Габриэль, скользнув по ней бесстрастным взглядом. — Если ты позволяешь хаосу захватить твой отдел, значит, ты сам его не контролируешь. Волшебница фыркнула. — Может, тебе стоит провести лекцию для нашего бюро? Уверена, всем будет интересно послушать. — Заманчиво, — с сарказмом отозвался Лестрейндж. — Но у меня нет времени разжёвывать очевидные вещи. Он слегка подался вперёд, его взгляд, хоть и оставался холодным, всё же задержался на ней чуть дольше обычного. — Как дела с земельным законопроектом? Он нужен к среде. Гермиона нахмурилась. — Не знаю, известно ли тебе, но две недели я была в полной изоляции в поместье Розье. У меня не было доступа ни к сводам законов Министерства, ни тем более к маггловскому законодательству. А среда — это послезавтра. Как прикажешь мне наколдовать законопроект? Лестрейндж чуть качнул головой, словно заранее знал, что услышит что-то подобное. — Ну, Роули, в отличие от тебя, дурака не валял. — Очаровательно, — пробормотала Гермиона, чувствуя, как растёт раздражение. — Назначь ему встречу на сегодня и займитесь этим вопросом, — спокойно продолжил Лестрейндж, игнорируя её реакцию. — В среду именно тебе отвечать за проект. Он снова откинулся в кресле, наблюдая, как меняется её выражение лица. — Том не любит оправданий, — добавил он с усмешкой. — А твоё звучит особенно жалко. — Мне послать письмо Роули? — с оттенком недовольства в голосе спросила волшебница. Лестрейндж чуть вскинул бровь. — А я похож на сову? Гермиона резко поднялась, схватила протянутую им папку и произнесла, сверкая глазами: — Нет, ты похож на хама! Габриэль усмехнулся, его голос стал мягче, практически дружелюбным: — И не засиживайся в кафетерии. У нас сегодня много работы. Она уже направилась к двери, когда его голос снова раздался за спиной: — И пригласи ко мне мисс Боунс. Гермиона обернулась: — А я похожа на твою секретаршу? Габриэль лениво опёрся локтем о подлокотник кресла и его губы растянулись в улыбке: — Нет, но я могу это устроить. Уверен, мы прекрасно сработаемся. В этот раз Гермиона ответила искренней улыбкой.  Как бы она ни относилась к Лестрейнджу, как бы ни раздражала её его маниакальная потребность в порядке и дисциплине, его холодные, бескомпромиссные взгляды, которые так часто шли вразрез с её собственными убеждениями и моральными принципами, — она не могла отрицать очевидного. Габриэль Лестрейндж обладал редким даром держать людей в узде, выстраивать чёткую, строгую систему, в которой не было места хаосу, сомнениям и промедлениям. Он был прирождённым лидером, человеком, который не терпел полумер и мог добиться от окружающих безупречной работы одним только взглядом. И, возможно, будь она его секретаршей, они бы действительно сработались. В этом Гермиона нисколько не сомневалась.  Правда, выдержала бы ли я этот союз — вопрос куда более сложный. — Я в этом нисколько не сомневаюсь, — бросила она через плечо и вышла за дверь, всё ещё ощущая на губах улыбку, которую поспешила скрыть. Талеон Роули ответил на письмо без промедления, и они договорились встретиться сразу после работы в доме, где проходили собрания Пожирателей Смерти.  Сегодня там никого не было, залы тонули в полумраке, а тяжёлый воздух, напитанный магией, хранил в себе слишком много чужих голосов и слишком много угроз. Здесь всегда царило странное ощущение – будто стены помнили каждое слово, каждое принятое решение, каждую пролитую каплю крови. Но сегодня это место было в их полном распоряжении, и пустота, некогда заполняемая присутствием самых влиятельных и опасных людей, казалась давящей. Несколько часов они просидели за массивным столом, раскладывая перед собой бесконечные пергаменты, перечёркивая строки, дописывая новые формулировки, споря и исправляя ошибки. Каждый новый вариант всё ещё казался несовершенным. Лорд останется недоволен – и Гермиона, и Талеон Роули знали это слишком хорошо. Им обоим было прекрасно известно, чем заканчивается недовольство Лорда Вольдеморта.  Лестрейндж был прав – Роули не тратил время впустую. Он проделал огромную часть работы, но теперь именно Гермионе предстояло разобраться во всех деталях. В среду перед Лордом отчитываться будет она, и это означало, что ей нужно не просто ознакомиться с каждым пунктом законопроекта, но и досконально в нём ориентироваться, предугадывая любые вопросы, любые возражения, любые возможные сценарии. Том не любил оправданий – а её нынешние обстоятельства не имели никакого значения. Волшебница провела рукой по усталому лицу и перевела взгляд на бесконечные ряды строчек, выведенных ровным почерком Роули. Работа ещё не окончена. Сегодняшняя ночь обещала быть долгой. Вернувшись домой, Гермиона обнаружила на столе под чарами стазиса ужин. Аккуратно накрытая тарелка с ещё горячей едой, заботливо оставленный бокал вина. Всё это выглядело таким привычным, будто она живёт здесь годами. Она провела пальцами по краю тарелки и невольно улыбнулась. Том не сказал бы ей прямо, что беспокоится, он и сам, наверное, не назвал бы это заботой, но Гермиона чувствовала — её присутствие в этом доме для него имело значение. Том отсутствовал, и квартира казалась тихой, но не пустой. Здесь всё дышало его магией. Даже стены помнили его, в воздухе ощущалась его сила, еле уловимая, но всё же ощутимая. Гермиона ужинала молча, позволяя себе несколько минут покоя, после чего убрала посуду, вернув на своё место идеально чистый порядок. А затем, разложив на столе документы, полностью погрузилась в работу. Вопрос земельного законопроекта требовал полной концентрации, и время пролетело незаметно. Только когда её взгляд случайно упал на часы, она поняла, что уже 21:15. Она откинулась на спинку стула, потерла уставшие глаза и на мгновение прикрыла их. Почти сразу тишину нарушил щелчок, дверь открылась, и в квартиру вошёл Том. Гермиона улыбнулась, подняла на него взгляд и, поприветствовав, вновь опустилась к своим записям. Том не ответил сразу, но его присутствие мгновенно наполнило пространство, вытеснив собой весь окружающий воздух. Он неторопливо пересёк комнату и остановился за её стулом. — Работаешь? — его голос прозвучал спокойно, но с явным интересом. Гермиона склонила голову набок, не отрываясь от своих записей. — Мистер Селвин отправился на Конгресс в Южную Америку и теперь моим начальником стал добрейшей души человек, — она хмыкнула и добавила с усмешкой: — Габриэль Лестрейндж. Том на мгновение задержал на ней взгляд, затем протянул руку, взял один из листков, бегло пробежался по нему глазами. Его губы тронула улыбка — как будто он знал что-то, чего не знала она. — Я думал, земельное право не входит в твои компетенции, — с явной иронией заметил Том. — Это для моей другой работы, — Гермиона улыбнулась, убирая перо. — Вряд ли тебе удастся представить себе ещё более деспотичного начальника, чем Лестрейндж. Но уверяю тебя, такой есть. И он терпеть не может оправданий, а Габриэль сказал, что мои – особенно жалкие. Том коротко рассмеялся, отложил один лист и взял другой, равнодушно просматривая его. — Как успехи? — Ты не будешь доволен, но я всё ещё в поисках решений, — призналась волшебница, поднявшись со стула. Она потянулась за бумагой, которую он держал в руке, и прежде чем он успел возразить, забрала её. — Я бы рассказала тебе больше, но Абраксас сказал, что ты очень не любишь, когда нарушают субординацию. Она сделала шаг ближе, теперь её лицо оказалось совсем рядом с его, дыхание мягко коснулось его кожи, создавая зыбкую напряжённость. Том не двинулся. Вместо этого его рука плавно скользнула к её лицу, пальцы медленно провели по щеке, заставляя её затаить дыхание. Он наклонился ближе и поцеловал её — не требовательно, но властно, легко, но с той скрытой силой, от которой Гермионе показалось, что мир на мгновение сжался.  Она задержалась в этом поцелуе чуть дольше, чем собиралась, затем отстранилась, словно ничего не случилось, и вернулась к своим документам, аккуратно складывая книги и пергаменты. Но на её губах всё ещё оставалась улыбка. Волшебник наблюдал за ней, не выражая особых эмоций, но что-то в его взгляде подсказывало — он ещё вернётся к этому моменту. — Абраксас так сказал? — Том усмехнулся, словно этот комментарий Малфоя его развлек. — Забавно. Особенно учитывая, что он сам то и дело лезет в дела Долохова, не особо заботясь о субординации. — Ты же знаешь Малфоя, — сказала Гермиона, с интересом наблюдая за его реакцией. — Любит давать советы, которыми сам не пользуется. Том хмыкнул, легко пропуская эту тему, словно она не стоила его внимания. — На сегодня я закончила, — выдохнула волшебница, взмахом палочки убирая книги. Когда последние документы и книги исчезли в глубине её сумки, Гермиона наконец перевела взгляд на Тома. Он стоял, опираясь на обеденный стол. Она подошла к нему и, не отрывая взгляда от его лица, коснулась пальцами ткани его рубашки, ощущая под ней тепло его тела. — Спасибо за ужин… или я съела твой? — кокетливо спросила волшебница. Том усмехнулся, обвивая прядь её волос вокруг пальцев, словно играясь, но не теряя своей привычной уверенности. — Я оставил его для тебя. Думал, что мы поедим вместе, но, как оказалось, у тебя совсем нет на меня времени. — Оно бы было. Будь хотя бы один из моих начальников более приятным человеком, — она приподняла брови, игриво дразня его этим ответом. — А как твой день, дорогой? Надеюсь, ты никого не убил. Том сильнее притянул её к себе, его губы приблизились к её шее, но он не коснулся её кожи. Лишь позволил теплу своего дыхания скользнуть по ней. — Такая смелая, Софи. — Его голос был низким, тёмным. — Не стоит напоминать мне, что у меня есть выбор между поцелуем и чем-то куда более опасным. Он задержался на миг, позволяя ей прочувствовать каждый оттенок этих слов, прежде чем его губы медленно коснулись её кожи. Его тонкая, почти неразличимая улыбка заставила её пальцы сильнее сжаться на ткани его рубашки, словно тело уже знало, что будет дальше. Том Ночь окутала Лондон, покрыв его тонким слоем свежего снега. Ледяной ветер пролетал по улицам, заставляя редких прохожих плотнее закутываться в мантии. В домах гасли огни, убаюканные зимним спокойствием, но свет в доме Лорда Вольдеморта продолжал мерцать, вырисовывая тени на стенах. Софи уютно устроилась на его коленях, её голова покоилась у него на груди, а пальцы лениво рисовали узоры на его руке. Том нежно, задумчиво, перебирал её волосы, ощущая под пальцами их шелковистую мягкость. В воздухе витал аромат травяного чая, тонкий, согревающий, заполняющий комнату тихим спокойствием. Она глубоко вдохнула, будто собираясь с мыслями, а затем вдруг приподнялась, отстраняясь от него. Том недовольно хмыкнул, недовольно — но не грубо. — Я должна тебе кое-что показать, — сказала она, поднявшись и направившись в спальню. Через мгновение вернулась, держа в руках старый фолиант в тёмно-синем переплёте. — Я одолжила у Розье, — пояснила она, садясь обратно рядом с ним. Том взял книгу в руки, ощущая её вес, постаревшую, но крепкую бумагу, и раскрыл её на странице, где был изображён кулон с цепочкой. Внимательно пробежался глазами по тексту, перечитывая снова и снова, вглядываясь в каждую строчку, анализируя каждую деталь. Закрыв книгу, он положил её на столик. Теперь этот текст отпечатался у него в памяти, он мог бы процитировать его слово в слово. — Это действительно полезная находка, — признал он, его голос звучал тихо, но удовлетворённо. — Теперь мы знаем больше, чем раньше, и можем сузить круг поиска. Он поднял глаза на Софи. — Хорошая работа. Её губы тронула улыбка. — Похвала из твоих уст особенно приятна, — сказала она, не скрывая кокетливой нотки в голосе. Том не ответил, но позволил себе короткую ухмылку, наблюдая за тем, как она берёт чашку, делая неспешный глоток. А затем, как бы невзначай, спросил: — Этот текст, он совпадает с тем, что ты видела в своём времени? Софи поставила чашку на стол, задумчиво провела пальцами по её краю, будто припоминая. — Нет, — спокойно ответила она, — я впервые увидела его в библиотеке Розье. Том наклонился вперёд, его рука скользнула по её запястью, мягко, но цепко обхватив его. Он не сжимал её, не причинял боли, но и не оставлял сомнений в том, кто здесь главный. — Послушай меня, — Том говорил ровно, он не спешил, давая ей прочувствовать вес каждого слова. — Это не просьба. Это важно для моего дела, а значит, я сделаю то, что нужно. Твои истерики ничего не изменят. И ты это знаешь. Том заметил, как в её глазах мелькнуло осознание. Она начинала понимать, что именно он сейчас скажет. — Я хочу видеть тот момент, когда ты прочла о кулоне в своём времени, — его слова прозвучали без нажима, без необходимости давить. Это не был приказ. Это была неизбежность. Софи нервно сглотнула, но не отвела взгляда. — Я не хотела бы показывать это воспоминание, — её голос дрогнул, но она старалась говорить ровно. — Оно очень личное. В нём слишком много подробностей о будущем. А ещё… Она замолчала. Том видел, как в её глазах вспыхнуло что-то похожее на мимолётное упрямство — слабая попытка противиться, — но затем это угасло. Её сопротивление рассыпалось в пыль. Она знала, что его решение окончательно. Оно не подлежало обсуждению. — Не делай мне больно, — её голос был тихим. Она опустила взгляд на его руку, которая всё ещё удерживала её запястье. Том смотрел на неё сверху вниз и на мгновение его пальцы сильнее сжались. Он почувствовал, что не хочет причинять ей боль. Не сейчас. Это чувство его даже раздражало — эта непрошенная мягкость, которая появлялась в подобных моментах. Он мог бы просто взять то, что ему нужно, не тратя времени на разговоры, на уговоры, на ожидание. Но он не хотел вот так грубо врываться в её сознание. Почему? Потому что это было бы слишком просто? Потому что он хотел, чтобы она сама его впустила? Тонкая усмешка появилась на его губах. — Я никогда не лгал тебе, — сказал он, наклоняясь ближе. Его голос был низким, тёплым, но от этой теплоты становилось холодно. — И не лгу сейчас. Я не сделаю тебе больно, если ты позволишь мне проникнуть в твоё сознание полностью. Он чувствовал её дыхание. Оно стало глубже, медленнее. — Ты боишься, что я увижу что-то лишнее? — спокойно заметил Том. — Что я увижу слишком много? Он провёл пальцем по её запястью, медленно, ласково, будто хотел успокоить её. И он хотел. — Поверь мне, Софи, ты сама не понимаешь, сколько упускаешь. Я увижу больше, чем ты. Больше, чем ты помнишь, чем осознаёшь. Я замечу мельчайшие детали, которые могли ускользнуть от тебя. Он сделал паузу, чуть прищурился. Зачем я вообще утруждаюсь объяснениями? — Но для этого мне нужно, чтобы ты впустила меня целиком. Без остатка. Без попыток сопротивляться. Ты должна впустить меня в своё сознание так, как не впускала никого. Ни единой преграды. Ни одной завесы. Ты должна позволить мне пройти в самые сокровенные уголки, в те, где ты прячешь себя даже от самой себя. — Твоя окклюменция делает тебе только хуже, Софи. Ты строишь щиты, даже не осознавая этого. Но я чувствую их. Чувствую каждую попытку спрятаться, каждый порыв твоего сознания укрыть что-то от меня. И мне приходится ломать их. Щит падает, и ты создаёшь новый. Я снова его ломаю. И так будет продолжаться раз за разом, пока я не получу то, что хочу. Я отличный легилимент. У тебя нет никаких шансов. — Это будет сильная боль, — вдруг сказала она. Она не спрашивала, она знала. — Да, будет, — спокойно ответил он, не скрывая правды. Он склонился ближе. Его голос стал ниже, мягче, обволакивающим, проникающим под кожу. — Но если ты просто позволишь мне… если уступишь, если доверишься, ты почувствуешь разницу. — Я сделаю это так мягко… — его голос был искушающим, интимным, соблазняющим. — Доверься мне. Она подняла на него взгляд. В её глазах был страх. Страх не перед болью. Страх перед ним. Перед тем, что он мог сделать с её сознанием, если захочет. Я знаю, что ты не доверяешь мне. И это правильно. — Я… не могу, — прошептала она. Том наклонился ближе, так что между ними не осталось и дыхания. — Можешь, — его голос стал тише, опаснее. — Просто не хочешь. Она закрыла глаза. Сделала медленный, прерывистый вдох. Том терпеливо ждал. Он не торопил её.  А затем, когда она открыла глаза и встретила его взгляд, он больше не оставил ей ни секунды. — Легилименс. Воспоминание. Опять то же самое. Том без особых усилий прорвался сквозь её попытку ограничить воспоминание временными рамками. Совсем незначительную для него попытку. Он чувствовал её напряжение, её отчаянное желание удержать границы, закрыть от него лишнее. Но границы рушились так же легко, как карточный домик под порывом ветра. Он знал, что причиняет ей боль. Но ему не было её жаль. Она должна научиться. Если боль — единственное средство, то пусть будет так. Боль была честной. Она не оставляла пространства для иллюзий. Она рассыпала ложное чувство контроля, напоминая, что власть над её сознанием принадлежит не ей. Когда же ты поймёшь, Софи, что рано или поздно я увижу все твои воспоминания? Том усмехнулся. Он мог разорвать её щиты в мгновение ока, но всё ещё давал ей время. Зачем? Он сам не был уверен. Может, ему нравилось наблюдать, как она сопротивляется, пусть и беспомощно. Как она дрожит, но не отступает. Как в её сознании мелькает страх — не только перед болью, но перед ним. А может это было что-то ещё? Том оказался в кабинете, но здесь не было ни строгого порядка, ни полного хаоса. Это пространство жило своей жизнью, словно мысли его владельца разлились по всем поверхностям, оставляя за собой следы поиска. Всё вокруг выглядело так, будто работа здесь не прекращалась ни на минуту. Он медленно огляделся. Книги. Они были повсюду. Открытые и закрытые, со вставленными наспех закладками, лежащие стопками на столе, подоконнике, даже на полу. Некоторые явно перечитывали не раз: загнутые страницы, потёртые корешки, края, пожелтевшие от частого перелистывания. Среди них были как старинные фолианты, так и современные издания. Пергаменты с записями покрывали стол, исписанные неровным, но аккуратным почерком. Одни листы были аккуратно свёрнуты, другие небрежно раскиданы, будто их перечитывали в спешке. Запах. Он витал в воздухе, впитавшись в мебель, книги, стены. Терпкий, пряный, насыщенный смесью высушенных трав, старых чернил и чего-то ещё. На мгновение Тому даже показалось, что он находится в лечебном отделении Святого Мунго. Он нахмурился, глубже вдыхая воздух. Что здесь варили? Зелья? Лечебные настойки? Или что-то куда более сложное? Его взгляд скользнул дальше. Гермиона. Она сидела в большом кресле за письменным столом, но не расслабленно, а с той застывшей напряжённостью, которая бывает, когда человек слишком долго не спал. На ней было бордовое платье с длинными рукавами, строгое, официальное. Она выглядела так, словно только что вернулась с работы в Министерстве и не удосужилась даже переодеться. Возможно, так и было. Том перевёл взгляд на кресло рядом. Рабочая мантия. Не аккуратно сложенная, не висевшая на спинке. Брошенная. Скомканная. Хозяйка кабинета явно в раздражении или спешке сорвала её и больше не удосужилась привести в порядок. Он снова посмотрел на Гермиону. Она сидела неподвижно, но в этой неподвижности не было покоя. Руки лежали на книге, но пальцы были согнуты, она собиралась перелистнуть страницу, но так и не делала этого. Она не читала. Она просто сидела, уставившись в текст. Слишком долго. Слишком неподвижно. Теперь, когда Том смотрел на неё внимательнее, он видел больше. Усталость. Бледная кожа. Сухие губы. Тени, залёгшие на скулах. Тёмные круги под глазами, которые говорили о том, что сна у неё не было очень давно. Как и еды. Он чувствовал, насколько истощённым было её тело, насколько напряжённым её сознание. А потом он заметил волосы. Каштановые, вьющиеся, собранные в небрежный, совершенно несуразный пучок, скорее похожий на попытку просто убрать мешающие пряди, чем на продуманную причёску. Несколько локонов выбились, падая на виски, но, похоже, ей было всё равно. Карандаш. Простой, деревянный, слегка потёртый. Воткнутый в волосы вместо шпильки.  Карандаш? Том не мог вспомнить, когда в последний раз видел волшебника, использующего такой предмет. Это было странно. Но больше всего это говорило о ней. О том, что она была настолько погружена в работу, что просто схватила первое, что оказалось под рукой, чтобы волосы не мешали. О том, что порядок перестал иметь для неё значение. О том, что она была истощена. Том смотрел на неё, и внутри него нарастало ощущение, что этот кабинет — отражение её разума. Разбросанные книги. Торопливые записи. Хаос, замаскированный под порядок. Она искала что-то. Долго. Одержимо. И пока не нашла. Гермиона пролистывала тёмный фолиант, от которого исходила зовущая энергия. Она тянулась к рукам, мерцала на грани восприятия. Взгляд волшебницы скользил по строчкам, но буквы расплывались, становясь бесформенными, ускользающими от сознания. Усталость давила на веки, спутывала мысли, делала текст пустыми линиями чернил, бессмысленными и чужими. Гермиона подняла глаза к окну. Темно. День, вечер, ночь — всё смешалось в безвременье. Она зевнула, прикрыв рот ладонью, а затем лениво перевернула страницу. Одну. Вторую. И вдруг глаза зацепились за изображение. Чёткий, выцветший от времени рисунок.  Кулон. Что-то в этом изображении было для неё знакомым. Слишком знакомым. — Где я тебя видела? — прошептала она, проводя кончиками пальцев по странице, касаясь изображения, будто надеясь, что прикосновение вызовет воспоминание. Но в этот момент тишину прорезал мужской голос. — Гермиона! Она вздрогнула, её пальцы рефлекторно сжались, но в следующий миг пришла в себя. Резко захлопнув книгу, она почти мгновенно накинула на неё большой, тяжёлый том, закрыв фолиант так быстро, что Том не успел рассмотреть название. Движением, отточенным годами, она сдвинула стопку книг в бок, маскируя её среди множества других. — Гермиона! — голос приближался, по лестнице загрохотали шаги. Она вдохнула поглубже, восстанавливая дыхание, и громко, без тени напряжения в голосе, ответила: — Я в кабинете, Рон! Её голос звучал спокойно. Как будто ничего не произошло. Как будто она не скрывала что-то от посторонних глаз. В её руке появилась палочка. Гермиона потянулась к ране на руке, где глубоко врезались буквы, сложенные в слово. Грязнокровка. Кровь проступала из глубоких порезов. Волшебница, казалось, уже привыкла к этой боли, приняла её как нечто обыденное, как дыхание. Она взмахнула палочкой, нанося чары. Шрам затянулся, но не исчез. Он всё ещё оставался на её коже — лишь чуть светлее, чуть приглушённее, но по-прежнему уродливый, всё так же напоминающий о себе. Теперь он не кровоточил. Девушка опустила рукав платья, скрывая шрам, и встала из-за стола. Дверь открылась, и в кабинет вошёл высокий, широкий в плечах парень. Гермиона бросила быстрый взгляд на стол. Капли крови. Они резко выделялись на тёмной древесине. Одним движением она стёрла их ладонью, вытирая руку о ткань платья. Так вот как ты выбираешь цвет наряда? Том внимательно посмотрел на мужчину. Он сразу узнал эти черты: высокий лоб, резкие скулы, выражение лица, в котором читалась привычка к упрямству. И, конечно же, этот оттенок волос.  Уизли. — Привет, — Гермиона постаралась сказать это спокойно, но её голос прозвучал тише, чем следовало. В её лице появилось что-то виноватое. — Привет, — он ответил холодно, не глядя на неё. — Что на ужин? — Я не успела ничего приготовить, прости. Засиделась немного. — Она сделала неопределённый жест в сторону книг. — Опять? — его голос обострился. — Даже не спросишь, где я был? Ты видела, который час? Ты вообще хоть немного переживала за меня? Гермиона растерянно кинула взгляд на часы. Стрелки показывали десять вечера. Время ускользнуло, растворилось в страницах книг, в мерцании свечей, в мыслях, которые не прекращали роиться в её голове. — Я… я и не заметила… — её голос прозвучал тихо, виновато. — Не заметила? — Рон удивлённо вскинул брови, его глаза вспыхнули недоумением. — Сколько ты уже здесь сидишь? Она не ответила, но ощутила, как неприятно сжалось внутри. — А знаешь, я уже устал от этого. — в его голосе звучало раздражение, но поверх него скользило нечто более глубокое — усталость, обида, недовольство, которое копилось не один день. Рон бросил взгляд на стол, где стояли пустые флакончики. Он медленно поднял один из них и сжал в пальцах. — Опять? — его голос прозвучал уже жёстче, твёрже, сдержанная злость зазвенела в воздухе. — Ты опять пьёшь зелья? Пальцы волшебницы дрогнули, но выражение лица оставалось невозмутимым, слишком спокойным, слишком ровным. — У меня болела голова, — спокойно, даже мягко ответила она. Спустя пару секунд Рон шагнул к ней ближе. Его пальцы осторожно коснулись её щеки, кончиками, ласково. Она даже не отшатнулась. Напротив, в её взгляде мелькнула нежность. Её руки потянулись к его талии, и это движение вызвало у Тома острую, неприятную волну раздражения. Он наблюдал за ней. За тем, как она позволяла другому мужчине дотрагиваться до себя, как тянулась к нему, как её глаза наполнялись чем-то тёплым. Тому не нравилось это. Он почувствовал, как в нём зашевелилось нечто хищное. — Что с тобой происходит? — голос Рона звучал глухо, с болью. — Шрам. Он мучает меня, Рон. Я хочу избавиться от него, — она говорила ровно, но Том видел — она невероятно уставшая. Волшебница медленно начала закатывать рукав платья, явно намереваясь показать ему рану. Но тут же остановилась и дрожащим движением вновь опустила ткань, словно испугалась открытой раны, словно сам факт её существования был слишком тяжелым, чтобы выдержать. Рон этого даже не заметил. Его внимание уже было приковано к другому. — Что это? — он вдруг выпрямился, его взгляд остановился на книгах на столе. Он нахмурился, и выражение его лица изменилось. — Я чувствую энергию… тёмную. Что это за книги, Гермиона? — Я ищу ответы, — твёрдо сказала она, её голос звучал уверенно, но внутри Том ощущал напряжение. — В книгах по Чёрной Магии? — его голос стал настороженнее. — Они безопасны. Это всего лишь описания, ничего больше, — Гермиона старалась говорить ровно, но Том заметил, как она выпрямила спину, будто готовилась к защите. Рон покачал головой, его губы сжались в тонкую линию. — С каких пор книги по Чёрной Магии стали для тебя безопасными? Откуда они у тебя, Гермиона? — Это не важно. — Я спросил, откуда? — он вдруг повысил голос, а затем и вовсе крикнул. — Откуда?! Волшебник шагнул к ней, и прежде чем она успела отступить, схватил её за руки. Именно за то место, где был шрам. Гермиона дёрнулась, её губы дрогнули в сдавленном вскрике, а затем она с силой оттолкнула его. Том напрягся. Ему было неприятно видеть это. Нет, не просто неприятно. Возмутительно. Его раздражало подобное обращение. С его женщиной. — Мне больно, Рон! Больно! — её голос дрожал, в нём звучала не только боль, но и возмущение. Рон отступил назад. Он выглядел так, будто сам не осознавал, что только что сделал. На его лице проступило искреннее сожаление. — Прости, — тихо произнес он и провёл рукой по лицу, как будто пытаясь стереть с себя остатки ярости. — Я… я не хотел… Он пытался заговорить снова, но Гермиона его опередила. — Малфой, — чётко, с вызовом произнесла она. — Я попросила эти книги у Малфоя. Рон замер. На мгновение в комнате повисла тягучая, гнетущая тишина. А затем ярость вспыхнула с новой силой. — Малфой?! — он словно взорвался. В следующую секунду его кулак со всей силы ударил по комоду, стоявшему у двери. Дерево громко треснуло. — Это какой? — голос Рона был наполнен презрением. — Люциус? Которого ты выпустила из Азкабана? Или Драко? Который убил Дамблдора?! Том удивлённо поднял брови. Какой неожиданный поворот событий. — Он его не убивал, и ты это знаешь, — уверенно сказала Гермиона. — Обезоружил, но был готов убить, — выплюнул Рон. — Исполнял приказ того, Кого Нельзя Называть. Да только Снейп опередил его, чтобы выслужиться перед Сама Знаешь Кем! — О, Мерлин, Рон! — воскликнула Гермиона, её руки дрожали, а в глазах мелькнула вспышка отчаяния. — Вольдеморт мёртв! Назови уже наконец его имя! — А откуда мне знать, что он не вернётся?! — рявкнул Рон, яростно взмахнув руками. — Может, твои драгоценные Пожиратели Смерти во главе с Малфоем уже проводят какой-то тёмный ритуал, а?! Он не дал ей вставить ни слова. — Что следующее, Гермиона? Сначала тебя постоянно видят в Лютном переулке. Потом ты становишься завсегдатаем в «Горбин и Беркес». Потом ты пьёшь зелья Малфоя, таскаешь у него книги по Чёрной Магии… Что, он уже не видит в тебе грязнокровку? Или просто закрыл на это глаза, потому что ты ему теперь нужна? Его последние слова прозвучали зло, издевательски. Гермиона побледнела, а затем её лицо вспыхнуло яростью. — Что ты несёшь, Рональд?! — она задыхалась от негодования, но слёзы уже текли по её щекам, выдавая боль, которая разрывала её изнутри. Рон не унимался. — А теперь я прихожу домой и вижу, что моя девушка, моя невеста, изучает Чёрную Магию?! — он снова резко взмахнул рукой, едва не опрокинув один из стульев. — Не пора ли остановиться, а?! — Ты не имеешь права говорить, как мне поступать, Рон! — её голос был твёрдым, несмотря на слёзы. — Я хочу избавиться от шрама! Я не могу есть, не могу спать, не могу… жить. Её последнее слово прозвучало тихо, но от этого ударило сильнее, чем крик. Рон скрипнул зубами. — И почему ты не пришла с этим ко мне? Почему пошла к Пожирателю Смерти?! — Он бывший Пожиратель! — отрезала Гермиона. — Бывших Пожирателей не бывает! — взревел он. — Люди всё ещё умирают от их рук! А ты свидетельствуешь в поддержку одного из них?! В его глазах пылала настоящая ярость. — Что дальше, Гермиона? Чего ты Долохова не освободила?! Или он следующий в этом списке?! Её дыхание сбилось. — Шрам от него тебя уже не беспокоит, да? — голос Рона был жёстким, сдавленным, он говорил сквозь зубы. — Не болит, верно? — Убирайся! — крикнула она, голос сорвался, но от этого её слова прозвучали ещё сильнее. — Не хочу тебя видеть! Она отвернулась к окну, слёзы горячими дорожками текли по её лицу. Но Рон не сдвинулся с места. Он не планировал уходить. — Я знаю, почему. — голос Рона дрожал от гнева, обиды, разочарования. — Знаю, почему ты не пришла ко мне с этим. Он рассмеялся — коротко, зло, горько. — Я же тупой, да? Тупой друг Избранного. Глупый рыжий мальчишка, который всегда был на шаг позади. Друг Гарри Поттера. Напарник золотой девочки Гермионы Грейнджер, самой умной ведьмы своего поколения. Что, наконец-то нашлось что-то, чего ты не знаешь? Гермиона молчала. Только всхлипнула, быстро смахнула слёзы и отвернулась, словно боялась, что если посмотрит на него сейчас, то не выдержит. Рон выдохнул резко, отрывисто. — Я ухожу. — В его голосе не было ни сомнения, ни колебаний. Только усталость. Глухая, тянущая. — Возвращаюсь к родителям. Он отвернулся, уже шагнул к двери, но вдруг остановился, когда услышал её голос. — Рональд Билиус Уизли! Если ты сейчас уйдёшь… если ты опять меня бросишь… — её голос дрожал, но не от слабости, а от ярости, боли, отчаяния. — Это будет конец. Окончательно. Без возврата. Рон медленно развернулся, его лицо побледнело, а в глазах вспыхнул гнев. — Опять? — Он шагнул вперёд, резко, угрожающе. — Опять?! Гермиона напряглась, но не отступила. — Мы возвращаемся к этому? — Его голос был громким, полным злости. — Ты опять обвиняешь меня в том, что я оставил вас в том лесу? Опять?! Думаешь, я виноват в том, что у тебя этот… — он кивнул на её руку, на место, где под тканью скрывался шрам. — Этот чёртов шрам? Она резко вздохнула, но не ответила. — Ты же знаешь, — он сжал кулаки, зубы стиснулись. — Ты знаешь, что я носил этот проклятый медальон! Крестраж давил на меня! — Я тоже носила медальон, Рон. — её голос звучал громко. — Но я не бросила Гарри. Не бросила тебя. Шла война, Рон. — В её глазах вспыхнул гнев. — Война! Она сделала шаг вперёд, в упор глядя ему в глаза. — На кону были тысячи жизней. На кону было будущее всего магического мира! Рон стиснул зубы, его лицо исказилось от гнева. — И я вернулся! — выкрикнул он, так громко, что Гермиона вздрогнула. — Вернулся и уничтожил крестраж, помнишь?! Она сжала губы, но ничего не сказала. — Если уж ты так отчаянно ищешь виноватых… — его голос стал низким, рычащим. — Может, вспомнишь, кто накладывал защитные чары в ту ночь? Кто сделал нас уязвимыми? Гермиона смотрела на него, и её взгляд был тяжёлым. — Это была ты, Гермиона. — его слова звучали холодно, безжалостно. — Ты плохо наложила защиту. И именно из-за этого нас нашли. Её руки задрожали, но она не отвела взгляда. — Да, ты прав. — голос её был слишком ровным, слишком тихим. В этом тоне была опасность. — Егеря нашли нас из-за меня. Струпьяр почуял мой запах. Запах моего шарфа. Шарфа, который я привязала к дереву. Для тебя, Рон. Воздух в комнате словно сгустился. — Чтобы ты смог нас найти. Чтобы ты смог найти меня. Тишина. Рон дышал тяжело, его пальцы сжимались и разжимались. Он смотрел на неё, а она — на него. И никто не отводил взгляд. Том видел, как Гермиона смотрит на Рона. Это было неправильно. Он знал, что именно она чувствует в этот момент, ощущал это так ясно, как если бы эмоции волшебницы проникли в его собственное сознание. Любовь. Тёплая, живая, искренняя. Она смотрела на Рона с той нежностью, которую невозможно было подделать. В её глазах стояли слёзы, но её тело уже было готово шагнуть вперёд, руки дрожали, но она не отступала. Том видел, что она готова упасть в его объятья. Этого не должно было быть. Он чувствовал её эмоции, буквально впитывал их, и они отравляли его. Почему? Почему она испытывает такое к кому-то ещё, кроме него? В груди завибрировало нечто тёмное, холодное, вязкое. Это чувство было древним, живущим в нём с юности, неотъемлемой частью его натуры. Оно росло, набирало силу, сжимало его изнутри, пробуждая желание разрушить, разорвать, уничтожить то, что сейчас происходило перед его глазами. — Гермиона… — голос Рона был хриплым, напряжённым, но Том слышал в нём боль. Настоящую. Не ту, что причиняет физическая рана, а более глубокую. Он сделал шаг вперёд. — Ты не сможешь меня простить, правда? Гермиона всхлипнула. — Я не знаю, Рон.— Голос её был шёпотом. Слова дрожали, слёзы стекали по щекам. Рон стоял перед ней, тяжело дыша, сжав кулаки так, что побелели костяшки. На секунду показалось, что он сейчас что-то скажет — что-то важное, что могло бы всё изменить, — но вместо этого он резко повернулся к столу. Том видел, как его пальцы сжались на корешках двух книг. Рон поднял их, и теперь Том ясно видел название на тёмной, потёртой обложке. Чужая сущность. Автор неизвестный, 1811. Рон провёл большим пальцем по буквам, будто сам не веря, что держит в руках именно это. Затем его лицо стало холодным, застывшим. — Я верну их Малфою. — его голос прозвучал отрывисто, каждое слово было выстрелом. Но Гермиона, заметив, что он делает, рванулась вперёд. — Нет! — В её голосе вдруг появилось новое звучание. Не мольба, не просьба, а сталь. Она выхватила книги из его рук, крепко прижала к груди, словно защищала не просто старые страницы, а нечто куда более ценное. — Я ещё не закончила. — голос её был уверенным, твёрдым, несгибаемым. Рон уставился на неё. В его глазах вспыхнул гнев, но затем быстро угас, уступая место пониманию. Признанию неизбежного. Он вздохнул, провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с себя усталость, которая не уходила вот уже два года. — Знаешь… — Он посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом, в котором было всё: боль, любовь, разочарование. — Ты живёшь в прошлом. — Джинни, Гарри, Невилл, Луна, даже Джордж. — Рон покачал головой, усмехнулся, но эта усмешка была горькой, как полынь. — Все они идут вперёд. Живут дальше. Он сделал паузу, всматриваясь в её лицо, будто надеясь увидеть там проблеск осознания. — Только ты осталась там. На войне. Том видел, как дыхание Гермионы стало более частым, как внутри неё что-то дрогнуло. Но Рон не дал ей времени ответить. — И дело не в шраме. — его голос был уже тише, спокойнее. — Дело в тебе, Гермиона. Её пальцы сжали книги ещё крепче. — Война закончилась. — он выдохнул. — А я ухожу. Том наблюдал, как Рон развернулся и, не колеблясь, вышел из кабинета. Гермиона не двинулась с места. Она стояла неподвижно, сжимая книги, не в силах даже вдохнуть. Том знал, что чувствовала она. Пустоту. И это злило его. Гермиона опустилась в кресло, силы окончательно покинули её. Она была выжата, измотана, пустая. В пальцах её всё ещё дрожала книга. Она открыла её, не глядя, бездумно. Просто чтобы занять руки, чтобы хоть чем-то заполнить тишину. По щеке скатилась одинокая слеза. Тёплая, предательская. Она упала на страницу, впитавшись в пожелтевший пергамент. И тогда Том увидел это. Край страницы засветился. Слабое мерцание, почти незаметное, но оно было. Словно старая магия, дремавшая в страницах книги веками, почувствовала её боль. Слеза — капля чистой эмоции — стала ключом, открывшим нечто скрытое. Начал проявляться текст. Сначала едва различимый, тонкий, словно проступающий сквозь толщу времени. Том уловил, как буквы медленно выступают на поверхности пергамента, тянутся друг к другу, складываясь в слова. Но Гермиона этого не заметила. Она перевернула страницу так, будто ничего не произошло. Будто не было никакого свечения, никакого текста, никакой магии. Она даже не посмотрела. Её губы дрогнули, шёпот сорвался с них сам собой. — Я так тебя люблю, Рон… Слова повисли в воздухе, пропитанные нежностью, болью и любовью. Но они прозвучали не как признание, а как прощание. И в этот момент Том покинул воспоминание. Он не хотел слышать больше. Не хотел этого знать. Том Как и ожидалось, Софи чувствовала боль. Она накрыла её полностью, волной, накатившей слишком резко, слишком глубоко. Это отражалось в её взгляде – испуганном, затуманенном, потерянном. Её первое движение было отстраниться. Инстинкт, выработанный за годы, – убежать от боли, спрятаться от неё, оттолкнуть её прочь. Но она не могла.  Страх застыл на её лице. Лоб сморщился, веки резко сомкнулись, словно так было легче спрятаться от реальности. Пальцы вцепились в виски, вонзаясь в кожу, как будто так можно было вытащить боль наружу. Её плечи и руки дрожали. Не меньше, чем после Круцио. Том притянул её к себе. Она была лёгкой и податливой. Он забрал её руку от виска, осторожно, нежно, не дав ей сопротивляться. Его пальцы скользнули по её коже – медленно, точно, с той методичностью, с какой он совершал любые действия. И забрали её боль. Тело Софи сразу обмякло. Дыхание замедлилось, лицо разгладилось. Боль ушла, оставляя пустоту, но Том знал – это ненадолго. Он провёл ладонью по её волосам, длинным, мягким, спутанным. — Ну всё, тише, тише… — его голос звучал низко, успокаивающе, гипнотически. Он чувствовал, как её сердце, ещё секунду назад стучавшее слишком быстро, слишком болезненно, теперь возвращается к нормальному ритму. — Ты привыкнешь. — его пальцы заскользили по её затылку, разглаживая напряжённые мышцы, забирая остатки дрожи. — Ты научишься. Софи не ответила. Он чувствовал её осторожность, недоверие, тревогу – они всё ещё висели в воздухе, как неразорванные нити. — Ты мне не доверяешь. Я понимаю. — его губы едва тронула усмешка. — Но это не последнее твоё воспоминание, которое я увижу. Софи вздрогнула. Реакция была почти незаметной, но Том её почувствовал. Попытка отстраниться, пусть даже внутренне. Бесполезная.  Он удержал её. Просто сжал чуть крепче, не позволяя разорвать этот момент. — Тише. — он провёл рукой по её спине, мягко, как гладят испуганного зверька. — На сегодня это всё. Волшебница сделала глубокий вдох, но всё ещё не открывала глаза. Том бросил взгляд на окно – за стеклом кружились снежинки, подхваченные ветром, летящие беспорядочно, словно потерянные мысли, которые так и не успели обрести форму. В комнате было тепло, тихо, уютно. Но он знал, что уют – это лишь иллюзия. Том почувствовал, как Софи прижалась ближе. Её дыхание касалось его шеи — тёплое, мягкое, доверительное. Она искала утешения, но не просила о нём вслух. И он почувствовал странное тепло. Оно не было магическим. Оно было человеческим. — Ты скучаешь по нему? — слова сорвались с его губ прежде, чем он успел их осознать. Он сам удивился, что задал этот вопрос. Но слов уже было не забрать. Софи чуть приподняла голову, её глаза встретились с его. — Ты ревнуешь? — уголки её губ дрогнули в незаметной усмешке. Том молчал, но его взгляд, похоже, сказал ей больше, чем любые слова. Волшебница решила не дразнить его. Она отвела взгляд, опустив голову ему на грудь. — Мне кажется, это было так давно. Как будто в другой жизни. — задумчиво сказала она. — Но нет. Я не скучаю. Том знал — она не лгала. И снова это странное тепло — лёгкое, невесомое, но реальное. — Ты видела, что страница начала светиться? — его голос был ленивым, с оттенком насмешки. — Проявлялся какой-то текст. Она не ответила, и он усмехнулся. — Ах да… Ты даже не заметила этого, потому что была слишком занята поминками по Рыжему. — Том! — Софи приподняла голову, возмущённо хлопнув его по плечу, но без злости. Волшебница отстранилась, подогрела свой остывший чай плавным движением руки и взяла кружку в ладони. Том наблюдал за ней, отмечая, как тепло от напитка скользнуло по её пальцам, как слабый пар коснулся её кожи. Она не злится. Она улыбалась — свободной улыбкой, в которой было окончательное прощание с прошлым. И всё же в её взгляде скользнула тень печали. — В этот раз я заметила. — Она сделала глоток чая и, не глядя на него, добавила: — В тот раз тоже должна была заметить, раз это осталось в моей памяти. Просто тогда это не было важно. Софи быстро взглянула на него, прищурилась, и прежде чем он успел открыть рот, твёрдо добавила: — И не надо это никак комментировать. Он усмехнулся, не пытаясь возразить. А она вернулась к нему. Софи облокотилась на Тома, прижимаясь чуть крепче, не отстраняясь больше, словно приняла его присутствие как нечто естественное. Она сжимала кружку с чаем, но тепло в её руках теперь исходило не только от неё. — Завтра я найду книгу в библиотеке Малфой-Мэнора, — сказал Том. — Я солгала Рону, — призналась она после короткой паузы. — Не хотела признаваться в преступлении. Не хотела говорить, что пала так низко, что вынесла эти книги из секретной секции Библиотеки Министерства. Том чуть приподнял бровь, но не стал перебивать. Он смотрел, как Софи продолжает бессознательно водить пальцем по краю чашки, будто та могла дать ей ответ или успокоить её. — Значит… — начал он, но Софи перебила его, словно боялась, что он сделает слишком точный вывод. — Этих книг нет в министерской библиотеке. Я уже проверила. — В её голосе не было сомнений, лишь упрямая твёрдость. — Конечно, я могла просто не найти, но я искала. Не один час. Не один день. — Значит, ты помнила, — наконец произнёс он, медленно, словно пробуя эти слова на вкус. — Да. — Она чуть закусила губу, сдерживая эмоции, но почти сразу взяла себя в руки. — Но я знала, что ты захочешь посмотреть воспоминание. — И поэтому решила мне солгать? — Я не солгала. — голос её звучал твёрдо, но Том видел напряжение в её руках. — Просто не сказала всей правды. Она отпила глоток чая. — В любом случае, это воспоминание ничего не изменило. — Софи пожала плечами, её голос прозвучал ровно. — У нас всё ещё нет книги, и мы не знаем, где её искать. Том задумчиво постучал пальцами по подлокотнику дивана. — Теперь я знаю название и год. Я её найду. Это лишь вопрос времени, — уверенно произнёс он, а затем добавил: — Софи, почему ты пошла к Малфою, а не попросила о помощи Уизли? — Он бы этого не понял, — тихо сказала она, а её пальцы слегка дрогнули. Том не ответил, позволяя ей самой продолжить. Софи чуть повела плечами, словно ей было неуютно в собственном теле. — Знаешь, я начинала поиски, веря, что у меня получится. — Она устало выдохнула, поставила чашку на стол и провела ладонями по лицу. — Но быстро разочаровалась. Она замерла на секунду, её взгляд рассеянно скользил по столу, по мягкому свечению огня в камине, по книге, лежавшей рядом. — И мои методы, — её голос стал тише, в нём появилась неуверенность. — Они не были правильными. Том наблюдал за ней. Он видел в её глазах что-то большее, чем просто усталость. Чувство вины. Но почему? За что? За то, что использовала знания? За то, что обращалась к магии, которую не принято было касаться? Или за то, что осознала — мир далеко не так чёрно-бел, как её учили? Том усмехнулся про себя. Люди боятся того, чего не понимают. Но Софи уже давно вышла за границы дозволенного. Почему же она до сих пор боится признаться себе в этом? — Я использовала чёрную магию, — голос Софи звучал ровно, это признание не имело для неё значения. — Различные ритуалы, обряды, запретные знания. Всё, что могло помочь мне найти ответы. Она сделала паузу, задумчиво глядя в огонь, а затем усмехнулась. — А Малфой… Что ж, в один прекрасный день он напился и стоял под моим домом, размахивая палочкой и орудуя пьяной яростью, — её губы тронула усмешка. — «Грязнокровка, выходи!» — изображая его грубый, хрипловатый голос, она рассмеялась, качая головой. Она смеялась, но в её глазах скользнуло что-то тёмное, похожее на горькое признание того, как всё изменилось. — Это было накануне повторного суда Люциуса. Тогда я и заключила с ним сделку: я помогу ему вытащить отца, а он поможет мне разобраться с моей проблемой. Том слушал молча, его лицо оставалось непроницаемым. — Я всегда знала, что Малфои разбираются в чёрной магии, — продолжила она, словно размышляя вслух. — К тому же его мать — Блэк, а его тётка оставила мне этот подарок. Она провела пальцами по запястью, словно могла ощутить шрам, которого уже давно не было. — И Малфой не оказался полезен? — равнодушно спросил он. — Я надеялась, что он поможет. И он действительно сделал многое. Именно благодаря его зельям я так долго сохраняла магию, — продолжала Софи. — Его болеутоляющие держали меня на плаву, когда ничего другого уже не помогало. Но этого было недостаточно. — Я не спрашиваю, почему ты обратилась к Малфою. Это предельно ясно, — спокойно произнёс Том. — Мне лишь любопытно, — он слегка подался вперёд, его голос стал ниже, в нём скользнуло нечто острое, — Почему ты была с тем, кому не можешь доверять и у кого не можешь попросить о помощи? — Это сложнее, чем кажется. Он был моей первой любовью, — наконец сказала Софи. — Мы с детства были вместе. Вместе против зла. Вместе против самого тёмного волшебника в истории. Никакой боли, никакой тоски в её голосе. Только голый, бесстрастный факт. Софи на мгновение замолчала, а затем посмотрела прямо на него. — Вместе против того, в чьих объятиях я сейчас ищу утешения. Тишина. И волшебница рассмеялась, но Том слышал, как в этом смехе снова скользнула печаль. — Если бы Рон узнал, что в моей душе есть тьма. Разве он остался бы со мной? — Ты действительно сейчас у меня об этом спрашиваешь? — Том усмехнулся, покачал головой, его глаза чуть сузились, в них читалась насмешка. — Я не знаю ни одного волшебника, у которого в душе нет тьмы. Он сделал короткую паузу, позволяя этим словам застыть в воздухе, а затем продолжил, его голос стал холоднее, почти рассудительным: — Нет ничего такого, как добро и зло. Есть только сила. И слабые, которые не в состоянии её принять. Он наклонился вперёд, его взгляд стал пронизывающим, он видел её насквозь. — И да. Я ревную. — его голос был мягким, —  Но думаю ты не захочешь узнать, на что способна эта ревность и почувствовать её вкус на собственной коже. Софи медленно протянула руку и дотронулась до его щеки, её прикосновение было лёгким, почти неощутимым. Затем она потянулась к нему, собираясь поцеловать. Том знал, почему она это делает. Это был не просто порыв, не просто желание. Это был страх. Она боялась его реакции — не только на сказанные слова, но и на само воспоминание. Боялась, потому что знала: его спокойствие — это иллюзия. То, что он внешне невозмутим, совсем не означало, что внутри него не бушует ярость. Софи знала, кто перед ней. Она знала, что Том умеет улыбаться — сдержанно, хищно, дружелюбно. А затем, в следующую секунду, он мог заставить человека умирать от боли. Он не позволил ей поцеловать себя. Софи напряглась, но не отстранилась. Она не двигалась вообще, будто боялась спровоцировать его даже вздохом.  Том знал, что она уже ждёт. Она ждала его реакции.  Ждала удара, бурю, что угодно. Но он не спешил. — Ты злишься на меня? — осторожно спросила Софи. В этот раз она уже не осмелилась притронуться к нему. — Ты не должна мне лгать, — сказал он ровно, бесцветно. — Из-за тебя я потерял время. Я мог уже давно владеть информацией из этой книги. Тебе всего лишь нужно было показать мне это воспоминание. — Я не могла, — Софи понимала, как слабо звучит её оправдание перед ним. — Я не хотела это вспоминать. И уж тем более не хотела делиться этим воспоминанием с тобой. — Почему? Из-за того, что я узнаю будущее? — он сузил глаза, а в его голосе пробежала насмешка. — Я и так уже знаю достаточно. — Нет, — её голос на мгновение потерял уверенность, но она тут же вернула контроль. — Из-за того, что я там была с другим мужчиной. Я не хотела тебя ранить. Она посмотрела ему в глаза, глубоко, пристально, будто пыталась пробиться внутрь. Но Том знал — это невозможно. Он выдержал паузу. — Меня не так легко ранить, — его голос был холодным, отточенным, как лезвие ножа. — И уж точно не такими жалкими, сопливыми драмами. Но он лгал. Ему не было всё равно. Это воспоминание ранило его, оставляя внутри что-то неясное, липкое, чужеродное. Кто-то невидимый залез в его грудную клетку и холодными пальцами провёл по краю души, проверяя, есть ли там что-то живое. Что именно я чувствую? Гнев? Нет, гнев он знал слишком хорошо. Он был привычен, понятен, а это… это было другое.  Нечто тёмное, что всегда обитало внутри него, вдруг изменило форму. Или наоборот — нечто светлое, то, что он всегда презирал, нашло крошечную трещину в его идеальном, выверенном сознании и медленно, мучительно просочилось внутрь. — Я устал, — ровно сказал Том, поднимаясь с дивана. — Спокойной ночи. Он направился в ванную, даже не взглянув на неё. Дверь закрылась тихо. Тишина сказала больше, чем любое слово. Разговор был окончен. Когда Том вышел из ванной, воздух в комнате казался насыщенным остатками несказанных слов.  Софи снова сидела за бумагами, сосредоточенно водя пером по пергаменту. Свет от лампы мягко освещал её лицо, создавая на коже лёгкую игру теней. Она выглядела собранной и сосредоточенной. Прядь её волос упала на лицо, скользнув по щеке, зацепившись за угол губ. Не отрываясь от записей, Софи быстрым движением убрала её за ухо. Он наблюдал за этим жестом, за тем, как её пальцы скользнули по виску, задержавшись на мгновение, как тонкая прядь прошла сквозь них, прежде чем исчезнуть за ухом. Том был зол. Но он не мог точно сказать, что именно вызывало в нём эту злость. То, что она солгала ему? То, что она не захотела показать ему воспоминание? Или то, что она посмела любить кого-то кроме него? Эта мысль жгла. Она цеплялась за сознание, впивалась, словно осколок стекла, который невозможно вынуть. Но ведь это было в прошлом. Только, возможно, именно это и было проблемой. Потому что на самом деле это не прошлое. Это будущее. Его будущее. Гермиона Грейнджер родится и будет жить в одной временной линии с ним. Они окажутся в одном мире, на одном дыхании, но не он… Не он будет проводить ладонью по её спине, ощущая, как тонкая ткань платья не скрывает тепло её тела. Не он будет касаться её запястья, следя, как её пальцы лениво перебирают края пергамента, не он будет чувствовать жар её кожи под подушечками своих пальцев. Не он будет вдыхать её запах — тонкий аромат чернил, старых книг, едва уловимый шлейф цветов, впитавшихся в её волосы, и что-то более личное, ускользающее, но неизменно её. Не ему она будет шептать: «Я люблю тебя». Том молчал, но его раздражение становилось ощутимым, зримым, живым. Он наблюдал за ней пристально, безмолвно, позволяя взгляду плавно блуждать по её лицу, задерживаясь на каждой детали. Знал, что она чувствует его взгляд. Знал, что она боится поднять голову. — Иди ко мне, — голос Тома был тихим, но этого оказалось достаточно. Софи медленно отложила перо, выпрямилась и сделала несколько шагов вперёд. Она подошла, но не слишком близко, оставляя между ними крошечную границу, инстинктивно пыталась сохранить дистанцию.  Он чувствовал её страх. Том медленно сократил расстояние, наблюдая за тем, как напрягаются её мышцы, как пальцы почти незаметно сжимаются, как глаза остаются прикованными к его лицу, но не потому, что она хочет смотреть на него. Нет. Она смотрела, потому что не осмеливалась отвернуться. Он протянул руку и коснулся её лица. Софи вздрогнула, но не отступила. Она стояла неподвижно, позволяла ему прикасаться к себе, не противилась. Послушная. Покорная. Готовая сделать всё, что он скажет. Том знал это, но сейчас его не удовлетворял этот факт. Её взгляд был неподвижным, но в нём не было ни любви, ни привязанности, ни даже привычной нежности, что мелькала прежде. Только страх. Это раздражало его. Нет, не раздражало — злило. Бешенство поднималось изнутри, затапливая его.  Он ещё не причинил ей боли, но хватка уже была твёрдой, властной, требовательной. Софи не издала ни звука. Она не дёрнулась, не дрогнула, не попыталась освободиться. Просто ждала. Том заглянул в её мысли, легко, без усилий, проваливаясь в поверхностные образы. Она думает о море. Холодные волны, глубина, тёмная вода, бесконечность, тишина. Она не хочет думать обо мне. Гнев вспыхнул мгновенно. Ровный, ледяной, но всепоглощающий. Он чувствовал, как его сердце замедляется, как дыхание становится глубже, как каждая клетка его существа протестует против её бегства. Он не позволит ей исчезнуть в этих волнах, не даст спрятаться в тишине, убежать в иллюзию безопасности. Ты будешь думать обо мне. Ты будешь чувствовать меня. Ты не сможешь от меня скрыться. — Не бойся, — голос Тома был ровным, отточенным, не выдающим ничего. Ни гнева, ни желания, ни той бури, что всё ещё кипела внутри.  — Я не причиню тебе боль. Он видел, как её взгляд потеплел, но не обманывался. Она не верила ему. Да он и сам себе не верил. Конечно, он причинит ей боль. Он по-другому просто не умеет. И он знал об этом. — Сейчас. Сегодня. — добавил он тихо, но каждое слово прозвучало отчётливо. И в этот момент он не был уверен, кому адресованы эти слова — ей или самому себе. И всё же она приблизилась и, не колеблясь, обняла его. Том позволил ей это. Её тело было тёплым, податливым, оно полностью соприкасалось с его. Она не просто обняла его — она прильнула к нему, словно искала в нём что-то, что он не был уверен, что может ей дать. Том стоял неподвижно, его руки всё ещё оставались опущенными, но он чувствовал, как она дышит, как её сердце бьётся так близко, что он мог бы считать его ритм своим. Её дыхание согревало его шею, а он чувствовал её запах, тот, что пропитывал её кожу, её волосы, тот, который теперь неизбежно впитался и в него. — Этого хватит, — её голос был мягким, почти неслышным, но он услышал. Она прошептала это в его рубашку, так тихо, что слова больше ощущались, чем звучали. — Сейчас. Сегодня. Этого хватит.  Том выдохнул. Тепло разлилось по его телу, он не знал, это она или просто остаточный жар его собственного гнева, который теперь превращался во что-то иное. Он не думал, не анализировал — просто обнял её. Его губы коснулись её волос, когда он вдохнул глубже, вбирая в себя её запах, позволяя ему проникнуть в лёгкие, в кровь, в разум, вытесняя всё ненужное. Он не знал, сколько они так стояли, но он чувствовал. Чувствовал, как ярость угасает, как исчезает раздражение. Остаётся только она. Только её тепло, её дыхание, её прикосновение. Том закрыл глаза.