Глава 77

Семьдесят седьмая глава Гермиона Вечерний Париж сиял в огнях уличных фонарей и светящихся витрин. Зимний воздух был свеж и прозрачен, насыщен ароматом глинтвейна, доносившимся из уличных кафе, дымом дорогих сигар и лёгким привкусом магии, витавшей в переулках. Город жил своей обычной жизнью — автомобили с округлыми капотами прокладывали себе путь по улицам, в ресторанах на Монмартре звучала тихая музыка, а в переулках слышались обрывки разговоров, смех и шелест газет в руках прохожих. Но стоило свернуть в сторону от центральных бульваров, и Париж раскрывал другую сторону. Здесь, под стенами облупленных домов, пахло не дорогими сигарами, а гарью и сыростью, а вместо утончённых ароматов кофе и вина в воздухе витал запах немытого камня, табачного дыма и давно не стиранной одежды. Где-то вдалеке громко хлопнула дверь, раздались шаги по мостовой, а затем — ругань, быстро затихшая в морозном воздухе. Здесь, в этом городе, история переплеталась с жизнью его улиц: элегантность и блеск соседствовали с бедностью и тенью послевоенных лет, слишком свежих, чтобы забыться. Тонкая корка льда покрывала мостовую, заставляя Гермиону время от времени соскальзывать с гладких камней. Она не ожидала прогулки по зимнему Парижу, поэтому не позаботилась о подходящей обуви, но несколько заклинаний позволили ей не ощущать холода. Она держала Тома под локоть — жест естественный и привычный. Её пальцы немного сильнее сжали ткань его мантии, но он, казалось, не замечал этого. Лицо оставалось непроницаемым, а взгляд рассеянным, он был здесь лишь телом, а мыслями — где-то далеко. Рядом уверенно шагал Абраксас Малфой. Он ступал так непринуждённо и свободно, будто сам был неотъемлемой частью этого города — его ресторанов, театров и парижской богемы. С усмешкой он рассказывал о невыносимом упрямстве Альфарда Блэка. — Даже если весь коллегиум волшебников встанет перед Альфардом на колени и поклянётся, что он не прав, он лишь пожмёт плечами и назовёт их всех идиотами. — В его голосе звучала  насмешка. — Это Блэки. Они так устроены. Гермиона покачала головой, словно слышала это уже тысячу раз. — Впрочем, упрямство у Блэков в крови, — добавил он, повернув голову в сторону Гермионы. — Орион такой же, и ты, дорогая, не исключение. — Нет, ну Абраксас, может, мы не будем переходить на личности? — её голос звучал легко, но всё же с ноткой иронии. — Я же не говорю, что все Малфои высокомерные, чопорные и невыносимо тщеславные! Абраксас даже не дрогнул, принимая её слова с тем же хладнокровием, с каким всегда выходил победителем из словесных дуэлей. — Да я и не спорю с этим, — отозвался он, ухмыляясь. — Столько комплиментов, а вечер едва начался! Он рассмеялся, довольный собственной находчивостью. Гермиона украдкой взглянула на Тома. Казалось, он не слушал их беседу, но в уголках его губ мелькнуло что-то, похожее на улыбку — или же ей только так показалось. Кто-то неожиданно коснулся её плеча. Между ней и Малфоем бесшумно появился Антонин Долохов. Волшебники не замедлили шага. — Рад, что ты к нам присоединился, Антонин, — равнодушно заметил Том, не оборачиваясь. — Мой Лорд, — коротко отозвался Долохов, а затем перевёл взгляд на Гермиону. — Как твоя голова? — Болит, — честно призналась она. — А у Тома, кстати, не нашлось ни единого зелья от похмелья. — Это потому что я всегда знаю меру, — усмехнулся Том. — Так уж и всегда? — Малфой бросил на него насмешливый взгляд. — Помнится мне, был один матч Слизерин — Гриффиндор… И старший староста школы, про которого точно нельзя было сказать, что он знает меру. Абраксас рассмеялся, а Гермиона посмотрела на Тома, ожидая, что тот выразит недовольство. Однако Том лишь изогнул губы в усмешке. — Это было более десяти лет назад, Бракс, — ровно ответил он. — Но если уж ты решил погрузиться в воспоминания о Хогвартсе, поверь, у меня тоже найдётся немало историй, в которых твоё благоразумие выглядит, мягко говоря, сомнительно. — Я бы предпочла услышать историю про тебя, — вмешалась Гермиона, обращаясь прямо к Тому. Тот взглянул на неё оценивающе, затем усмехнулся. — Однажды я расскажу тебе, — негромко пообещал он. — Если я не сделаю этого раньше, — с лёгким вызовом добавил Малфой. Том повернул голову к нему, и его взгляд на мгновение стал опасно задумчивым. — Ты, конечно, можешь рискнуть, Абраксас, — мягко произнёс он. — Хотя давай будем честны: смелость никогда не была твоим отличительным качеством. — Я просто предпочитаю здравый смысл и холодный расчёт, — парировал Малфой. — Разумеется, — сухо заметил Том. В этот момент Долохов извлёк из внутреннего кармана крошечный стеклянный пузырёк с мутно-зелёной жидкостью и протянул его волшебнице. — У меня кое-что для тебя есть, — сказал он. Гермиона с сомнением взглянула на зелье, но приняла его. — Я заглянул к Эвану, — пояснил Долохов. — Подумал, тебе может понадобиться что-то на головную боль. — Как мило, — протянула волшебница, скептически разглядывая пузырёк. — Но меня не покидает ощущение, что за этой заботой скрывается завуалированное издевательство. Долохов усмехнулся. — И ты совершенно права. Том внезапно замедлил шаг, а затем остановился, дав понять, что пора переходить к делу. Остальные последовали его примеру. — Хорошо. Теперь слушайте внимательно, — его голос был низким, размеренным, и в этой неспешности таилась власть. Он сделал паузу, прежде чем продолжить, давая им возможность сосредоточиться. — Всё как обычно. Если я говорю — вы не перебиваете. Никаких излишних подробностей, Абраксас, особенно о моей персоне. Если спросят, вы ничего не знаете. Если спросят ещё раз — вам нечего сказать. Если спросят в третий раз — я подумаю, что вы слишком разговорчивы. Его взгляд на мгновение задержался на Малфое, но тут же скользнул дальше. — Провокации приветствуются. Люди охотнее раскрываются, когда их эмоции берут верх. Мне нужно, чтобы вы вытянули из них всё что можно: страхи, слабости, тайные желания. Найдите то, за что можно ухватиться, что заставит их склонить голову. Всё, чем можно манипулировать, что можно использовать. Вы достаточно умны, чтобы подстраиваться под ситуацию. Это дуэльный клуб — не стесняйтесь продемонстрировать силу. Но не увлекайтесь. Я не намерен устраивать резню. Его голос оставался спокойным, но было очевидно, что последнее замечание — не просто предупреждение, а приказ. — Запоминайте всё, — продолжил он. — Даже случайные разговоры. Даже те, что кажутся незначительными. Следите за взглядами. Кто на кого смотрит, кто кого боится, кого слушают, кому льстят, кого избегают. Любая деталь может оказаться ценной. Он на мгновение замолчал, давая словам осесть в воздухе. — Братья де Моншаль должны быть удовлетворены — пусть верят, что они свои, что их принимают, что они нужны. Пусть чувствуют себя частью чего-то большего, чем они есть на самом деле. А Леруа… Леруа следует показать его место. Напомнить, кому принадлежит этот вечер, кто здесь диктует правила и правит балом. Впрочем, мне не нужно объяснять вам очевидное, — негромко добавил он. — Вы сами знаете, что делать. Том двинулся вперёд, и остальные без лишних вопросов последовали за ним.  Волшебники остановились перед высоким зданием, затерявшимся среди таких же невзрачных пятиэтажек. Оно ничем не выделялось — серый фасад, узкие окна, облупившаяся краска на подоконниках. Обычный маггловский дом, каких в Париже сотни, и, если бы не уверенность, с которой Долохов направился ко входу, Гермиона могла бы подумать, что они ошиблись адресом. Антонин шагнул вперёд, затем кончиками пальцев коснулся двери и прошептал несколько заклинаний. В тот же миг волна магии пробежала по поверхности, и её цвет стал темнее, насыщеннее. Древесина, ещё секунду назад выцветшая и старая, теперь выглядела добротной, а сам вход внушал странное, необъяснимое беспокойство. Не говоря ни слова, Долохов отворил дверь и отступил в сторону, пропуская Тома первым. Том шагнул внутрь без колебаний, уверенно, как будто этот дом принадлежал ему. Следом вошла Гермиона, а затем остальные волшебники. Они оказались в узком, тёмном подъезде. Блеклый свет лампы под потолком отбрасывал тусклые жёлтые круги на стены, покрытые мелкими трещинами и следами давней сырости. В воздухе застыл слабый запах пыли, промёрзшего камня и затхлости, накопившейся за долгие годы пустоты. Коридор был коротким, едва ли на несколько шагов, а затем начиналась лестница, ведущая вниз. Их шаги расплывались в слабом эхе, когда они спускались в подвальное помещение. Здесь было еще темнее, чем в подъезде. Вдруг что-то мелькнуло внизу, и еле уловимое шуршание раздалось у самой стены. Гермиона вздрогнула, когда маленькая тёмная тень метнулась прямо у её ног. Она пискнула и рефлекторно отступила назад. — Да ладно тебе, — Долохов бросил на неё насмешливый взгляд. — Ты не боишься Пожирателей, но какая-то маленькая мышка заставляет тебя вздрагивать? Гермиона, уже справившись с неожиданностью, вскинула подбородок. — А кто тебе сказал, что я не боюсь? — её голос прозвучал негромко, но с оттенком упрямства. В тишине раздался короткий смешок.  Том. Гермиона не видела его лица — он шёл впереди, но этого и не требовалось. Один лишь звук его усмешки заставил её губы дрогнуть в улыбке. Как только массивная чёрная железная дверь закрылась за ними, обстановка вокруг изменилась разительно. Казалось, они пересекли невидимую черту, оставив за спиной холодный, пропитанный сыростью подъезд. Здесь всё было чистым, светлым, дорогим — словно другой мир, скрытый за неприметным фасадом. Стены, облицованные белым мрамором, отражали свет множества свечей, застывших в элегантных золотых канделябрах. Высокие зеркала в тяжёлых рамах дублировали пространство, делая его ещё просторнее, а идеально отполированные поверхности мебели ловили блики света, создавая ощущение порядка и респектабельности. В воздухе витал лёгкий приятный аромат древесных смол, подчёркивая контраст с тем местом, откуда они только что пришли. Никакой пыли, никакого намёка на холод — и уж точно ни единого намёка на мышей. Это было нечто среднее между вестибюлем частного клуба и роскошным холлом дорогого отеля. Здесь было несколько дверей: одна, ведущая в дамскую комнату, другая — в помещение для джентльменов, и, наконец, массивные деревянные двери, покрытые белой краской, за которыми, несомненно, находилось главное пространство заведения. Когда волшебники приблизились, эти двери беззвучно распахнулись, приглашая их внутрь. Первое, что бросилось в глаза, — прямоугольный подиум из отполированного белого дерева, возвышавшийся в центре зала. На нём двое магов вели дуэль, их палочки оставляли в воздухе быстрые вспышки заклинаний, похожие на следы молний. Вопреки чистоте и изяществу интерьера, воздух был насыщен дымом. Но это был не маггловский табак — запах был иным, терпким, травянистым, с примесью магических компонентов, которые использовались в курительных смесях. Под подиумом, как и в большинстве подобных дуэльных клубов, располагались столики, мягкие диваны и кожаные кресла. Это место не просто для боевой магии — здесь обсуждали дела, заключали сделки, собирали информацию. Возле длинной стойки бара работал бармен, его движения были отточенными, а выражение лица — бесстрастным. По залу проворно скользила рыжеволосая официантка, лавируя между столиками с лёгкостью, выдающей привычку работать в заведении, где неосторожность может стоить слишком дорого. Помимо тех, кто пришёл с Томом, в зале находилось не более пятнадцати человек. Они были по-своему разными, но всех объединяло одно — безмолвное напряжение, с которым они поглядывали на дуэль, на входящих гостей и друг на друга. В таких местах доверие было понятием условным, временным, здесь люди оценивают и просчитывают каждое движение собеседника. Том двигался плавно, казалось, само пространство подстраивалось под его шаги. Он не замедлился ни на секунду, взгляд скользил по залу рассудительно, но без тени тревоги. Он знал, куда идёт. Они подошли к одному из столиков, за которым сидело четверо мужчин. Гермиона сразу узнала одного из них. Гилберт Трэверс. Опасный, жестокий, непредсказуемый Пожиратель Смерти. Даже спустя годы она не могла забыть его лица — оно стояло перед ней в воспоминаниях о нападении в Министерстве Магии и о ограблении Гринготтса, когда всё едва не рухнуло. Тогда она была вынуждена притворяться Беллатрисой Лестрейндж, и именно этот человек почти разоблачил её, заставив холодный страх сковать каждую клетку тела. Теперь он сидел перед ней и выглядел моложе, чем в её воспоминаниях. Тридцатилетний мужчина, с хищными чертами лица, остроту которых не смягчали даже благородные линии его профиля. Высокий, сухощавый, но жилистый, привыкший контролировать ситуацию и чувствовать себя в безопасности даже среди опасных личностей. Его глубоко посаженные тёмные глаза впивались в собеседников с насмешкой, а в их глубине таилась угроза. На Трэвресе был элегантный, но не слишком броский тёмный костюм, и только перстень с гербом семьи на длинных пальцах выдавал его статус. Его бровь слегка приподнялась — вопросительно, оценивающе. Это движение не ускользнуло от внимания Гермионы.  Он заметил мой взгляд. Заметил страх. Она тут же изменила выражение лица, смягчив его и добавив дружелюбную улыбку, будто её внимание к нему было не более чем праздным интересом. Трое других волшебников были ей незнакомы. Они обменялись короткими приветствиями и заняли места на диванах, расставленных полукругом вокруг низкого столика. Обивка мебели была мягкой, цвета насыщенного бордо. Гермиона оказалась между Трэверсом и Долоховым. Ей это не нравилось, но выбора, по сути, не было. Если бы она предпочла другое место, её поведение могло бы показаться слишком осознанным, а ей не хотелось привлекать к себе ненужного внимания. Да и теперь у неё была удобная позиция — напротив Тома. Отсюда она могла наблюдать за его реакцией, улавливать малейшие изменения в выражении лица, в интонациях. Если он захочет дать ей знак, хоть малейший намёк — она заметит. Рядом с Томом, сидел Фредерик Леруа. Блондин со светлыми, серебристыми волосами, которые были аккуратно зачёсаны назад, обнажая острые скулы. У него было узкое, вытянутое лицо, лишённое эмоций, а голубые глаза казались слишком ледяными, чтобы можно было угадать в них хоть какую-то слабость. Волшебник говорил на чистом, безупречном английском без тени акцента. Фредерик Леруа был потомком старейшей французской династии, известной политическими интригами и связями с магическими дворами Европы. Рядом с Фредериком сидели два волшебника — Луи и Марк де Моншаль, связанные кровными узами. Братья происходили из старинного французского рода, известного своими талантами в алхимии и создании зачарованных артефактов. Луи сразу бросался в глаза. Высокий, широкоплечий рыжеволосый мужчина с грубоватыми, но выразительными чертами лица. У него были яркие янтарные глаза, в которых теплилась опасная смесь авантюризма и хищного интереса. Волшебник говорил с лёгким французским акцентом, его голос был глубоким и уверенным, звучащим сдержанно, но твёрдо. Его рыжие волосы были немного растрёпаны, но даже это не придавало ему небрежности — скорее, лишь подчёркивало естественное высокомерие, с которым он держался. Его брат, Марк де Моншаль, выглядел моложе остальных — около двадцати пяти лет. Каштановые волнистые волосы, мягкие черты лица, в которых не было ни жёсткости, ни стремления к доминированию. Однако именно его тишина и наблюдательность привлекали внимание. Он почти не говорил, лишь внимательно слушал, изучая собеседников с полуулыбкой, будто знал нечто большее, чем показывал. В отличие от остальных, его поза была расслабленной, но не беспечной. Несмотря на внешнюю сдержанность, именно он был тем, кто умел влиять на людей лучше всех остальных. Атмосфера вечера была на удивление дружелюбной и непринуждённой, если бы не едва уловимый слой напряжения, незримо пронизывающий каждое движение. Волшебники обращались к Тому с уважением, но без привычных «Мой Лорд» или «Повелитель». Здесь звучало иное обращение — «Милорд». Формально, почтительно, но оставляющее пространство для манёвра, как если бы границы власти ещё не были окончательно обозначены. Разговоры, вначале совершенно нейтральные, постепенно набирали обороты. Политика. Внешние дела. Баланс сил. Слова были осторожными, но в каждом из них чувствовалась выверенная дипломатия. Никто не спешил озвучивать позицию открыто, но намёки и полутени скользили между репликами, заполняя пробелы лучше любых утверждений. На столах появлялись напитки. Официантка, с улыбкой на губах, подносила новые бокалы, убирая пустые, едва кто-то успевал их поставить. Коктейли сменялись один за другим, и вместе с ними менялся и сам разговор. Темы становились рискованнее, слова — откровеннее, а голоса — громче. И именно в этот момент Долохов, словно между делом, расстегнул мантию, позволив ей соскользнуть с плеч. Белая рубашка, тёмный жилет, широкий, уверенный жест — и вот он уже закатывает рукава, открывая левое предплечье. Чёрная метка. Казалось, пространство вдруг обрело вес, давящее ощущение повисло в воздухе. Трэверс, державший в пальцах бокал, замер на полуслове. Марк де Моншаль скользнул взглядом по руке Долохова, и в глубине его глаз промелькнуло осторожное внимание — он мысленно взвешивал увиденное, прежде чем вновь обрести безупречное хладнокровие. Луи первым перевёл взгляд обратно на Тома, но уже без той лёгкости, что была в его взгляде минутой ранее. Пауза была короткой, почти незаметной, но она состоялась. И именно этого и добивался Долохов. Разговор постепенно вернулся в более сдержанное русло. Голоса стали тише, жесты — более скупыми. Никто не сделал ни одного комментария по поводу произошедшего, но все всё поняли. Том неторопливо провёл пальцами по краю бокала, на миг задумавшись, а затем наконец заговорил. Его голос был ровным и спокойным. Он дал понять собравшимся, что в ближайшее время Министерство Магии Франции будет обсуждать новый законопроект, связанный с интеграцией оборотней в магическое общество. Этот закон уже был принят в Германии, и теперь предстояло решить, последует ли Франция этому примеру. Его позиция была ясна. Он не хотел принятия этого закона. Волшебники кивали, соглашаясь. Леруа даже позволил себе короткое замечание о том, что такой закон не нашёл бы поддержки среди традиционалистов. Луи де Моншаль уверенно заявил, что лично примет участие в том, чтобы не допустить его ратификации. Марк молчал, но его пальцы, постукивающие по подлокотнику кресла, выдавали, что он тоже внимательно следит за ходом разговора. Но Гермиона знала.  Том не верит ни одному их слову. Не потому, что сомневался в их готовности действовать, а потому, что их мотивация была слишком слаба. Они соглашались, но соглашение — это не гарантия. Люди говорят многое, когда от них ничего не зависит.  Том знал это.  Именно поэтому они были здесь. Не для обещаний, не для пустых слов. Он искал слабости. Те самые уязвимые места, за которые можно было зацепиться. Чтобы затем манипулировать ими так, как это требовалось. Поэтому эта беседа была лишь началом. Вечер постепенно выходил на новый уровень. Атмосфера становилась всё легче, разговоры текли плавно, заполняя пространство между бокалами с алкоголем и дымом сигар. Появились шутки, колкости, забавные истории, и со стороны можно было подумать, что за этим столом сидят не союзники по необходимости, а люди, давно привыкшие друг к другу. Гермиона знала: это не просто иллюзия. Да, страх был важен. Да, сила имела значение. Но страх можно было преодолеть, а силу — сломить. Истинная власть не держалась ни на том, ни на другом. Лорд Вольдеморт владел чем-то куда более опасным. Он заставлял людей не просто бояться его, но и хотеть быть рядом. Он создавал ощущение, будто дружба с ним — это привилегия. Сейчас он не подавлял окружающих, не угрожал им, не давил своей волей. Напротив, он позволял им говорить, смеяться, чувствовать себя расслабленно. Они сами пришли к нему, сами подчинялись, не замечая, как становятся его марионетками. Этот метод восхищал её куда больше, чем любой акт насилия, который казался ей грубым и примитивным. Абраксас, выдержав удобную паузу, предложил дуэль Луи. Его голос звучал беззаботно, но Гермиона не сомневалась — это была тщательно рассчитанная игра. Малфой не тратил время на случайные развлечения.  Когда волшебники поднялись на подиум, Гермиона устроилась так, чтобы видеть каждый их жест. Луи атаковал стремительно, с характерным французским напором, его движения были смелыми, но излишне демонстративными — он хотел показать свою силу. Абраксас же работал иначе: он двигался экономно, парировал удары, создавая видимость равенства. Но это было ложью. Гермиона не раз видела, как Малфой ведёт себя в бою, когда действительно хочет победить. Тогда он был опасен: быстрый, точный, холодный в каждом жесте. Сейчас же он едва прикасался к настоящей мощи, позволяя Луи выиграть. Она улыбнулась про себя. Когда они вернулись к столу, Малфой не занял своего прежнего места между Томом и Антонином. Вместо этого он с лёгкостью расположился между братьями де Моншаль и заговорил с ними об инвестициях, обронил пару комментариев о международных магических банках. Гермиона внимательно за ним наблюдала. И в этот момент она услышала, как Долохов повысил голос, обращаясь к Трэверсу. Это было необычно. Антонин никогда не был человеком, который говорил громко без причины. Его сила заключалась в другом — в тихих словах, в лёгкой усмешке, в угрозе, спрятанной за вежливостью. Но сейчас он будто намеренно привлекал к себе внимание. А тем временем Абраксас наклонился к Луи, понизив голос до уровня шёпота. Он вынул из кармана какой-то предмет, а затем движением палочки увеличил его. На столе появилась папка с гербом Малфоев на обложке. Гермиона скосила взгляд на Тома. Он не смотрел в их сторону. Пил виски, глядя в бокал, будто происходящее не имело к нему никакого отношения.  Но именно это было ответом. Гермиона не была удивлена самим фактом происходящего. Она знала, с кем имеет дело. Но она поражалась тому, с какой ювелирной точностью это было выстроено. Каждый жест, каждая пауза, каждая отвлекающая манипуляция работала идеально. Всё было настолько естественным, что если бы она не знала этих людей, если бы не видела всю картину, она бы поверила, что это просто стечение обстоятельств. Здесь нет случайностей. Том, Абраксас и Антонин проделывают это не первый раз. Сотни раз. Они понимали друг друга по малейшему движению пальцев, по лёгкому изменению выражения лица, по полувзгляду. Их игра была отточена до мастерства. Гермиона откинулась на спинку кресла, делая вид, что её не слишком интересует происходящее. Но внутри неё мысли закрутились вихрем. Она смотрела на Тома и понимала: он был гениален. Не потому что обладал редкой магической силой. А потому что умел делать так, что никто даже не догадывался, как ловко он манипулирует ими. И это был дар куда более опасный, чем любая магия. Малфой говорил быстро, но его голос оставался спокойным, уверенным, не оставляющим пространства для сомнений. Он не убеждал, не принуждал — он создавал иллюзию, что решение уже принято, что нет смысла колебаться, что этот путь был единственно верным. Луи кивал, соглашаясь с его словами, но в глубине его взгляда зарождалось сомнение. Он не был уверен. Гермиона видела, как на его лице отразилось колебание, как его брови чуть сошлись, как он чуть медленнее кивнул в последний раз. — Я не уверен, Абраксас, это… — он чуть наклонился вперёд, явно хотел сказать что-то ещё, но не успел. Именно в этот миг всё изменилось.  Раздался смех Долохова — громкий, неожиданно искренний, но с примесью насмешки, будто сказанное показалось ему до смешного нелепым. Почти одновременно с этим Том намеренно поставил бокал на стеклянный столик, и звонкий, отчётливый звук разрезал воздух — короткий, но отрезвляющий. Это был момент, когда внимание невольно переключается, когда любой собеседник на мгновение теряет мысль, сбивается, а сознание пытается найти новый ориентир. Все за столом перевели взгляд на Тома. Однако Гермиона следила за Луи.  Волшебница увидела, как его взгляд на долю секунды затуманился. Это было почти неощутимо, почти незаметно — легкая дымка пробежала по его глазам. Ещё миг назад он колебался, но теперь…Теперь он просто смотрел на пергамент перед собой. Гермиона сразу уловила суть — теперь всё сложилось. Когда-то, во время шахматной партии, она ощутила то же самое — странную лёгкость в мыслях, ощущение правильности своих решений, абсолютную уверенность в каждом ходе. Тогда она не поняла, что произошло, но теперь догадка вспыхнула мгновенно. Малфой использовал Империус. Невербальный. Беспалочковый. Достаточно слабый, чтобы не сломить волю, но достаточный, чтобы убрать сомнения. И пока его взгляд оставался затуманенным, Абраксас без лишних движений извлёк из внутреннего кармана острое серебряное перо и, не теряя ни секунды, уколол Луи в палец. Тот даже не дёрнулся. Перо оказалось в его руках так естественно, словно он взял его сам. А затем рука двинулась, и алая линия легла на пергамент, формируя ровные завитки его подписи. Всё выглядело так естественно, так логично, что никто за этим столом даже не задумался, как именно Луи принял решение. Когда последняя буква была выведена, волшебник замер, как будто его сознание наконец догнало реальность. В его глазах на секунду мелькнула растерянность. Взгляд прояснился, он понял, что-то не так.  Но прежде чем мысль успела укорениться, Долохов хлопнул в ладони и громко окликнул официантку: — Красавица! Резкий звук, слишком громкий, слишком внезапный. Ещё один отвлекающий манёвр.  В тот же миг Абраксас захлопнул кожаную папку и толкнул её вперёд, скользящим движением отправляя её по столу к Тому. Шорох кожи о стекло — ещё один звук, ещё одно движение, ещё одна звуковая перегрузка, которая не позволила Луи сконцентрироваться на своём собственном замешательстве. Луи моргнул, взгляд его очистился, но уже было поздно. Официантка стояла рядом, улыбаясь так широко, как улыбаются только тем, кто оставляет самые щедрые чаевые. — Это стоит отметить, — сказал Малфой всё тем же непринуждённым голосом, в котором не было и намёка на удовлетворение, только лёгкое, тёплое равнодушие. — Принесите лучший виски. Девушка кивнула и, легко скользнув между столиками, исчезла в сторону бара. Том поднял бокал, и его голос прозвучал ровно, в нём читалась власть. — Я очень рад, что мы с вами разделяем общие цели. За великое будущее! Бокалы взметнулись вверх одновременно, и если в Луи оставалась хоть капля сомнения, оно растворилось в густом, тягучем мгновении, когда стекло коснулось его губ. Он пил, как и все остальные. Гермиона не сводила с него глаз.  Он даже не понял, как был сломан. В этот момент Трэверс, приблизился к ней, и его шёпот пробежал по её коже, тонкий, насмешливый, но чёткий. — Твоя очередь. Займись блондином, — тихо произнёс он. Без лишних слов. Без пояснений. — Улыбайся. Гермиона не колебалась. Она негромко рассмеялась, прикрыв губы рукой, словно Трэверс действительно сказал что-то забавное. Её смех звучал естественно, без малейшего намёка на фальшь. Волшебница нашла глазами Тома. Он уже смотрел на неё. Незаметный, но красноречивый кивок. Не просто подтверждение. Приказ. Значит, блондин — моё задание. Что ж. Хорошо. Том Всё шло именно так, как он задумал. Алкоголь уже проник в кровь, ослабляя бдительность его собеседников, смех звучал всё свободнее, а атмосфера напоминала встречу давних приятелей, собравшихся за дружеским столом. Но эта непринуждённость была обманчивой. Расслабление — всего лишь тщательно контролируемая иллюзия. Том ослабил их страх ровно настолько, чтобы они почувствовали себя свободнее, но не забыли, кто сидит во главе этого стола. В этом и заключалась суть власти: давать людям ощущение свободы, позволяя им время от времени забывать о границах, но никогда — об их существовании. Том не вмешивался в разговоры. Не поддерживал шутки, не одобрял или осуждал, не старался завоевать внимание. Ему это не требовалось. Оно принадлежало ему по умолчанию. Он наблюдал. Слушал. Разглядывал мельчайшие реакции — напряжённые пальцы, задержавшиеся взгляды, случайные заминки в словах. Люди всегда выдают себя. Стоит только быть терпеливым, и они расскажут всё, даже не понимая, что именно раскрыли. Малфой и Долохов справлялись превосходно. Они давно не нуждались в приказах. Они понимали его без слов. Они ощущали его намерения раньше, чем он их озвучивал. Малфой поддерживал разговор, отвлекая ненужное внимание, Долохов тонко создавал нужный эмоциональный фон, играя на грани непринуждённости и угрозы. Всё было под полным контролем. Том чуть повёл плечами, откидываясь в кресле. Его губы дрогнули в незаметном выражении удовлетворения. За столько лет он выдрессировал своих Пожирателей, как послушных собак. Нет, не просто собак. Цирковых зверей. Они не просто понимали его приказы, они их предугадывали. В этом и заключалась настоящая власть — не в страхе, не в грубой силе, а в безоговорочном подчинении, в полном понимании того, что от тебя требуется, ещё до того, как это будет сказано. Он не терпел неповиновения. Дисциплина. Подчинение. Лояльность. Он вспомнил, как долго пришлось ломать Габриэля Лестрейнджа. Упрямого, гордого, с этим высокомерием старых чистокровных родов, с их наследственной уверенностью в собственной непоколебимости. Лестрейндж сопротивлялся дольше, чем многие, но в конце концов все ломаются. Том тогда не жалел ни сил, ни времени. Сначала были манипуляции. Доверительные разговоры, намёки, мягкие предложения, осторожные идеологические речи. Потом — более сильные инструменты: связи, деньги, власть, женщины. Затем — страх. Он загонял его всё глубже, размывая почву под ногами, пока не осталась только одна надёжная точка опоры — Том. Долгие встречи. Бесконечные обещания. Изощрённая, тщательно подогнанная под него идеология. Империус. Круцио. Повторять, пока сопротивление не исчезнет. Пока он не начнёт верить. Том добился своего, загнал в ловушку, превратил в преданного пса. Лестрейндж теперь принадлежал ему. Не просто следовал приказам, а верил в него. Готов отдать за него всё. Абсолютно всё. Том позволил себе секунду удовлетворённого раздумья, прежде чем его взгляд снова вернулся к столу. Теперь очередь Софи. Она знала свою роль. Она понимала, что её присутствие здесь должно быть полезным. Том не терпел бесполезных людей. В ней было то, что он дорого ценил — потенциал. Иногда ей не хватало жёсткости, но он уже работал над этим. Её талант к манипуляции он давно заметил — наблюдал, проверял, испытывал. Умная, находчивая, сообразительная, чувствующая настроение окружающих. Из неё вышел бы идеальный вербовщик. Если направить её в нужную сторону. Если развить её навыки так, как он развил навыки Малфоя и Долохова.  Она уже хорошо играла, но ей не хватало хладнокровия. Иногда эмоции мешали ей доводить дело до конца.  Но она это исправит. В противном случае, я исправлю её сам. Том посмотрел ей в глаза. Ни одного лишнего движения. Ни слова. Просто кивок. Она поняла.  Так же, как понимали Малфой и Долохов. Так же, как когда-то понял Лестрейндж. Так, как понимают только те, кто больше не принадлежит себе. Софи перевела взгляд на Фредерика Леруа. Она смотрела на него так, словно разглядывала без особого интереса, рассеянно, но слишком долго, чтобы это могло остаться незамеченным. За его спиной находился дуэльный подиум, и если бы он вдруг спросил, почему её взгляд так зацепился за него, она всегда могла сказать, что наблюдает за боем. Но Леруа не был дураком. Он почувствовал этот взгляд и, как и следовало ожидать, отреагировал. — Любите наблюдать за дуэлями, мисс Блэк? — его голос был мягким, но вежливость в нём больше напоминала прикрытую скуку. — Скорее участвовать в них, мистер Леруа. В её голосе скользнуло нечто острое, намёк на вызов, который мог остаться незамеченным, но не для того, кто привык играть в такие игры. Леруа улыбнулся, обведя её взглядом с головы до ног — неторопливо, с интересом, который был бы оскорбительным, если бы не был таким предсказуемым. — Вы красивая женщина, мисс Блэк, и к тому же из благородного рода. Я, разумеется, не сомневаюсь в ваших умственных способностях, но, согласитесь, дуэльный подиум — это не то место, где вам стоит находиться. Он качнул бокалом, делая глоток. — Грубая сила, тёмные заклинания, шрамы на нежной коже… — он вздохнул, словно искренне сожалел. — Это же портит красоту. Женщины не созданы для таких вещей. Они созданы вдохновлять мужчин, украшать общество, делать наш мир приятнее, а не пытаться играть с нами на равных. Он сделал паузу, его взгляд прищурился. — Во Франции говорят, что женщина должна быть у мужчины в трёх местах: в его доме, в его постели и в его власти. Том заметил, как Долохов коротко хмыкнул, сдерживая смех, а кто-то за соседним столиком бросил в их сторону любопытный взгляд. — Быть может, мистер Леруа, не все женщины созданы для любви. Её голос стал мягче, задумчивее. Пальцы неторопливо прошлись по краю платья, прежде чем она снова подняла взгляд. — Некоторые рождены для войны… чтобы сражаться бок о бок с мужчинами, а не коротать время в мягкой постели в ожидании их побед.  — Вот как? И что, по-вашему, делает женщину «рождённой для войны»? То, что она научилась направлять палочку в цель? Или, может, то, что однажды смогла победить мужчину? Он улыбнулся с откровенным самодовольством, проводя пальцем по подлокотнику дивана, будто этот разговор начинал его утомлять. — Но скажите честно, мисс Блэк, если женщина обладает настоящей силой — почему она всё равно остаётся зависимой? Почему мужчины продолжают править миром? Почему именно они принимают решения, а не вы? Её взгляд стал темнее, но губы остались расслабленными, всё так же тронутыми улыбкой. — Какой замечательный вопрос, — её голос был бархатистым. — Возможно, потому что мужчины так боятся нас, что веками пытались сделать нас слабее. Ведь если бы женщина по-настоящему осознала свою силу, кто знает, что стало бы с миром? Леруа усмехнулся, его взгляд вспыхнул интересом и раздражением одновременно. — Вы знаете, мисс Блэк, у мужчин и женщин разные роли. Это естественный порядок вещей. У нас, мужчин, инстинкт защищать, воевать, вести за собой. У вас — подчиняться, вдохновлять, быть красивыми и благодарными. Он сделал паузу, будто нарочно смакуя момент. — Знаете, когда женщина действительно бывает идеальной? Когда она молчит. Он улыбнулся, и этот взгляд говорил: «Ну что, посмотрим, как ты отреагируешь?» Абраксас и Антонин рассмеялись. Это был смех не одобрения, а игры, поддержка ожидаемой реакции. Но Том видел, что Софи уже знает, как выиграть этот раунд. Она позволила паузе затянуться на секунду, её губы дрогнули, как будто она и впрямь была сбита с толку, а во взгляде вспыхнуло возмущение.  Фредерик это заметил. — Ну что вы, мисс Блэк, не принимайте близко к сердцу. Это всего лишь шутка. — Может, вы расскажете мне пару шуток на подиуме, мистер Леруа? — Её голос был мягким и игривым. Леруа приподнял бровь. — Вы вызываете меня на дуэль? Софи улыбнулась шире. — Возможно, именно там я смогу оценить их по достоинству. Фредерик качнул головой, вздохнув с притворной жалостью. — Боюсь, мне придётся отказать вам. — тихо, почти интимно произнес Фредерик. — Я не обижаю нежных и ранимых женщин. — Правда? — голос Софи был мягким, сладким, как тягучий мёд. Она наклонилась вперёд, упираясь ладонями в стеклянную поверхность низкого столика. — А если представить себе ситуацию… — её губы дрогнули в полуулыбке, но в её взгляде не было ни тени веселья. — Нежная и ранимая женщина приставила к вашему горлу… вот здесь… Софи скользнула пальцами по своей шее, невесомым прикосновением, проведя от ключицы к линии сонной артерии, будто сама ощущала на своей коже лезвие. — Холодный острый клинок. — Она осторожно растягивала слова, насыщая голос бархатистой интимностью. — Всего лишь лёгкое давление на вашу кожу… и капля крови коснётся стали. Она придвинулась чуть ближе, и аромат её духов — терпкий, пряный, пьянящий — окутал пространство между ними.  — Вы чувствуете сталь на своём горле. — Голос Софи таял в воздухе, что делало его опасным, гипнотизирующим. — Вы хотите пошевелиться, но тело вас предаёт. Вы обездвижены и безоружны. Ваше сердце бешено стучит, пульс толчками бьётся под лезвием. Вы ощущаете, как оно сильнее вдавливается в вашу кожу. Она сделала паузу, чтобы дать ему возможность представить это. — Скажите, мистер Леруа… — Софи провела кончиками пальцев по стеклу стола, размазывая капли воды, оставленные холодным бокалом.  — Что бы вы сделали с такой женщиной? Она задержала дыхание, позволяя вопросу повиснуть в воздухе, создавая иллюзию невыносимого напряжения.  — Вы бы взяли её? Жадно, жёстко, со вкусом стали на губах… — её голос был низким, шелковым, скользящим по воздуху, словно по коже.— Или убили бы? За то, что она, такая нежная и ранимая, осмелилась сделать то, на что не решился бы ни один мужчина? Коснулась самого священного. Вашей жизни. Леруа слегка повёл плечами, но Том заметил, как на его шее дёрнулась жилка. — Вы сладко говорите. Ваши слова — яд. В этом и есть коварство женщин. — Волшебник усмехнулся, но его улыбка была напряжённой. — Вы не ответили на вопрос. Софи выдохнула медленно, боясь разрушить связь, которая только начинала завязываться между ними. Она держала его взгляд, не отводя глаз, заманивала его в ловушку, из которой не было выхода. Леруа наклонился вперёд, позволив между ними сократиться расстоянию, но Софи даже не шелохнулась, принимая эту игру. —Я бы заставил её осознать, что это была самая роковая ошибка в её жизни. — его голос был тихим, глубоким, вкрадчивым. — Как? — её губы приоткрылись, голос звучал наивно, невинно. — Я бы поставил её на колени и напомнил, где её настоящее место. Заставил бы прочувствовать каждую секунду своей ошибки. Софи сделала резкий вдох. Её глаза широко распахнулись, в них блеснул запретный восторг, с оттенком благоговейного трепета. Том наблюдал за этим с восхищением. Он видел, что Фредерик Леруа уже не здесь — он забыл о дуэльном клубе и о собравшихся волшебниках. В этот момент для него существовала только Софи. Её голос. Её взгляд. Её слова. Том так же знал, что Леруа был не единственным, кто попался в её ловушку. Он заметил, как взгляды за столом стали пристальнее, как замерли в полутьме силуэты, заворожённые происходящим. Даже Абраксас Малфой — всегда сдержанный, хладнокровный, с презрением к подобным сценам — теперь подался вперёд, наблюдая за ней с явным интересом. Даже Долохов, который обычно предпочитал быть игроком, а не зрителем, теперь не отводил взгляда, сжимая в пальцах бокал. Все они — хищники, стратеги, убийцы — на мгновение утратили контроль над собой. И всё это — из-за неё. Том позволил себе мимолётное движение губ, удовлетворённую усмешку. Она справляется даже лучше, чем я ожидал. — А потом? — её голос дрогнул от страсти, лёгкое придыхание сделало её вопрос интимным. Леруа наблюдал за ней. Он знал, что она играет, но он хотел играть дальше. — Я бы убил её. — Его голос стал холодным, лишённым эмоций. Софи чуть приподняла брови, но улыбка на её губах осталась прежней. — Как мужчину? Она медленно потянулась к кулону на своей шее, позволяя пальцам провести по цепочке. В то же время её вторая рука скользнула по гладкой поверхности столика в его сторону. — Как женщину. — Фредерик ответил ровно, без сомнений.  Софи чуть приоткрыла губы, будто собиралась что-то сказать, но лишь глубоко вдохнула. Её взгляд, её тело — всё в ней ждало, безмолвно требовало ответа: «Как? Скажи это.»  Том заметил, как в глазах Леруа заплясал огонь — жаркий, необузданный, пробуждённый её словами. — Я бы задушил её. Тишина накрыла стол, но в ней слышалось ожидание, затаённый интерес.  — Так по-маггловски? — голос Софи остался таким же мягким, обволакивающим, манящим. — Волшебницу? Леруа замер. В его глазах промелькнуло недоумение. Лёгкий страх. Том видел, как мысль медленно формировалась у него в голове. Леруа понял, что сказал лишнее. Но было уже поздно. Софи улыбнулась. — Так значит, вы любите магглов? — Она произнесла это ласково, но в её голосе был финальный удар, последний штрих идеально проведённой дуэли. Леруа не выдержал. Он рванулся вперёд так резко, что Софи пришлось отпрянуть назад. Глухой хлопок — его ладони с силой опустились на стеклянную поверхность стола, заставив бокалы дрогнуть. В его взгляде не осталось ни следа холодной надменности — только хищная, вспыхнувшая ярость. — В какие игры вы играете? — его голос стал жёстким, рваным, срывающимся на агрессию. Софи не позволила себе моргнуть, но Том видел, как по её рукам пробежала дрожь. Она прислонилась к спинке дивана, но её губы дрогнули в беззаботной улыбке. — О чём вы, мистер Леруа? — в её голосе не было ни капли напряжения, только насмешливая невинность. — Я всего лишь хотела вам доказать, что женщины ничем не уступают мужчинам. — Доказывать подобное стоит на дуэли, а не болтая языком. — голос Леруа зазвенел неожиданно грубо, казалось он забыл о приличиях и о манерах. Софи встала. Не рывком, не подчиняясь его напору — грациозно, ровно, с той самой опасной женской неторопливостью, которая сводила мужчин с ума. — Ну что ж, — её голос был таким же мягким. — Я надеюсь, что не запачкаю этот белоснежный подиум кровью. Леруа вскочил на ноги, но в его движении не было её аристократической плавности — только нетерпение, порыв, желание мгновенного ответа. — В таком случае, мисс Блэк, не позвольте мне в вас попасть. — Его взгляд был острым, как клинок, а губы дрожали от раздражения. — Вы подумали, что я говорила о своей крови? — тон волшебницы был искренне удивлённым.  Её ресницы дрогнули, а глаза вспыхнули кокетливым светом. Она сделала шаг вперёд, проходя мимо него, позволяя своим волосам коснуться его руки. — Боюсь, она слишком ценная, чтобы так бессмысленно её разливать. — добавила Софи, не оглядываясь, и уверенно шагнула к подиуму. Том мысленно жалел, что сейчас не может остаться с Софи наедине. Мысль о том, насколько легко было бы просто отвести её в сторону, схватить за запястье, прижать к ближайшей стене, звучала в его голове настойчиво, раскалённым металлом проходилась по сознанию. Он редко позволял себе подобные мысли, но сейчас… Сейчас он желал этого слишком сильно. Эта сцена сводила его с ума, доводила до предела. Как же это было восхитительно — наблюдать, как Софи играет, как тонко держит баланс между провокацией и вызовом, между кокетством и опасностью. Её голос, интонации, взгляды, движения. Это не была холодная игра, в ней кипела жизнь, чувственность. В её глазах горел хищный свет, а в каждом движении чувствовалась раскованность и смелость. Её поведение било в самое уязвимое место Леруа, заставляя его терять контроль. В отличие от Фредерика, который будет прокручивать этот разговор в голове, терзаясь своей неудовлетворённостью, Том знал, что Софи принадлежит ему. И он имел на неё полное право. Он почти усмехнулся, но удержался. Как же это было горячо.  Ты даже не представляешь, насколько, дорогая. Я сам был готов встать, зарыться пальцами в твои волосы, запретить тебе даже пошевелиться и сомкнуть руку на твоей сладкой, соблазнительной шее. А что уж говорить об этом недоумке? Фредерик был настолько поглощён её откровенным, но опасным флиртом, что даже не заметил, как Том мягко проник в его сознание. Не глубоко — ровно настолько, чтобы уловить, о чём тот думает. Сейчас рисковать было нельзя, но этого и не требовалось. Грязные, разнузданные фантазии Леруа раскрылись перед ним, как на ладони. Том уловил их с первой же секунды, безошибочно считывая желания и запреты, запреты, которые Фредерик привык переступать. Софи смотрела в самую суть, и Том был готов поставить всё, что угодно, что она уже догадалась о главном. Этот человек любил развлечения с магглами. Особенно с женщинами. И иногда его игры заходили слишком далеко. Том прикрыл глаза, сдерживая усмешку. Теперь он на крючке. И быстро с него не спрыгнет. На секунду его мысли вернулись к Софи. Она никогда не позволяла себе подобного с ним. Никогда не флиртовала так, не провоцировала, не испытывала границы дозволенного.  Почему? Она боялась зайти слишком далеко? Или не хотела со мной играть? Ответ был очевиден. Она не играла с ним, потому что с ним была настоящей. Она не дразнила его, потому что в этом не было нужды. Она не пыталась пробудить в нём желание — оно и так кипело, жгло, пульсировало, требовало выхода. Как же я хочу тебя . Как же я хочу тебя прямо сейчас. Том перевёл взгляд на подиум. Софи взмахнула палочкой, и её туфли мгновенно потеряли каблуки, делая шаги увереннее, устойчивее, а длинные волосы собрались в высокий хвост, открывая лицо. Минимум отвлекающих факторов, максимум сосредоточенности. Он продолжал наблюдать, задумчиво касаясь пальцами края бокала, пока в голове звучал собственный голос. Сейчас важно, чтобы ты продемонстрировала свою силу, дорогая. Чётко. Жёстко. Без права на ошибку.  Так, чтобы никто не смел усомниться в тебе. Чтобы каждый, кто осмелится наблюдать за этим, понял: рядом со мной могут быть только сильные. Только достойные. Только опасные. И не имеет значения, кто ты — мужчина или женщина. Важна лишь твоя мощь. Том неторопливо изучал Софи, задерживая взгляд на изгибах её чёрного платья — Малфой был прав, этот цвет чертовски ей шёл. Затем его внимание скользнуло к её светлым локонам, сейчас собранным в хвост, открывающим лицо и подчёркивающим утончённость её черт. Не позволь мне вмешаться, милая. А если он тебя ранит, если дашь ему возможность почувствовать превосходство… Том сжал пальцы на стекле бокала, чувствуя, как внутри всё сжимается от ожидания. Я вмешаюсь. И если это случится, я заставлю тебя искупить свою слабость так, как сочту нужным. Его челюсть невольно напряглась, но он тут же взял себя в руки.  Нет, этого не случится. Она не подведёт. Том видел её в дуэли. Знал, как она двигается, как думает, как атакует. Он сам тренировал её, наблюдал, как она впитывает каждую технику, как учится, как совершенствуется. Она дуэлировала с его Пожирателями, сталкивалась с сильнейшими, и, стоит признать, была весьма неплоха. Но небезупречна.  Ей всё ещё не хватало жестокости. Она была быстрой, точной, ловкой, но порой — слишком сдержанной, слишком привязанной к эмоциям. Хотя это лишь вопрос правильной мотивации. Сейчас мотивация у неё была. Том прекрасно знал её слабости. Одна из них — нетерпимость к чужому пренебрежению. Её было слишком легко спровоцировать, бросить вызов, назвать слабой, глупой, неспособной — и она тут же поддавалась эмоциям, забывая о расчёте. И Леруа сделал именно это. Он коснулся её уязвимости, нажал на нужную кнопку. И теперь она отомстит ему за это. Казалось, весь зал замер. Глаза всех присутствующих были устремлены на подиум. Том чувствовал, что женщина, вышедшая на дуэль, — редкое зрелище в этих стенах. Редкость, которая заставляла смотреть, следить, ожидать. Но для него это не имело значения. В отличие от тех, кто сейчас с интересом наблюдал за происходящим, он знал, на что она способна. Волшебники шагнули навстречу друг другу, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Их взгляды встретились. Короткий кивок. Палочки взметнулись к лицу, замерли на мгновение. Резкий взмах в сторону — и в следующую секунду они разошлись, готовые к первому удару. Дуэль началась. Заклинания сорвались с палочек одновременно, прорезая воздух вспышками света. Они летели одно за другим, с бешеной скоростью, не давая возможности замешкаться, отступить, перевести дыхание. Пространство между дуэлянтами раскалывалось на мгновенные вспышки, исчезающие так же быстро, как появлялись. Софи не защищалась. Только атаковала. Атака. Атака. Атака. Хорошо. Правильно. Фредерик двигался быстро, но она была быстрее. Он чётко рассчитывал удары, но её магия была гибче, хитрее, живее. Мгновение — вспышка — внезапный удар в плечо. Её тело дёрнулось, мышцы напряглись от боли. Она сделала шаг назад, дыхание сбилось, но уже в тот же миг другая нога двинулась вперёд, не давая ей остаться в уязвимой позиции. Губы дрогнули, но она не замедлилась, не позволила себе даже вздоха на восстановление. Леруа был силён. Опытен. Дисциплинирован. Каждое его движение точное, выверенное, безошибочное. Он привык играть в дуэльные игры, привык выстраивать бой по логике, а не по инстинкту. Волшебница это поняла. Она знала, что не возьмёт его прямым боем. Но Том никогда не сомневался в её изобретательности. И вот он заметил манёвр ещё до того, как Леруа успел что-то заподозрить.  Софи начала пропускать удары. Не просто пропускала — она ослабляла их в последний момент, немного приглушая магию перед тем, как позволяла заклинаниям врезаться в своё тело. Всё выглядело так, будто она начинала уставать, будто её реакции замедлились, а защита дала трещину. Леруа не мог этого заметить. Он видел только измотанную девушку, которая теряла хватку. Он поверил в это. И в этот момент сделал ошибку. Он поднял палочку, его губы сложились в одно беззвучное слово:  — Империо. Том почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Но его лицо осталось непроницаемым. Я явно был слишком мягок с ней. Мне стоило научить её лучше сопротивляться этому заклинанию. Хоть такие уроки всегда бывают очень болезненными. Том неотрывно смотрел, как её тело застыло, как её руки ослабли, как глаза на миг потеряли фокус. А затем она опустилась на одно колено.  Медленно. Плавно. За этим движением нет ни тени борьбы. А затем и на второе. Она не просто упала. Она встала на колени. Перед другим мужчиной. Том почувствовал волну ярости, прокатившуюся внутри него, горячую и тяжелую. Но он подавил её. Не сейчас. Ещё рано. Рука Софи дрожала, её пальцы медленно разжимались, палочка угрожающе накренилась вниз. Она ещё не сломалась. Она ждёт.  И Леруа ещё не понимал, насколько дорого ему это обойдётся. Лицо Фредерика озарила победная улыбка. Он уже видел перед собой результат — сломленную, покорную девушку, опустившуюся перед ним на колени. Ему даже не нужно было прилагать усилий, чтобы закончить этот поединок: она сама сдалась, подчинилась его воле, приняла неизбежность. Леруа был уверен в этом настолько, что позволил себе расслабиться. В этот момент Софи нанесла удар. Её пальцы резко сжались на палочке, движение было точным, уверенным. — Круцио. Голос прозвучал спокойно, без излишней демонстративности, без эмоций, без нажима. Будто она произнесла это между делом, как обыденную фразу, словно боль, которую она дарила Леруа, ничего не значила. На его лице сначала проступило удивление, но оно длилось всего миг. В следующую секунду его тело судорожно выгнулось, мышцы сжались под волной раскалённой агонии. Это была не просто боль, это была пытка, терзающая нервную систему, лишающая контроля, рвущая сознание на куски. Но Леруа не закричал. Он лишь глухо выдохнул, опускаясь на колени, точно в ту же позу, в которую секунду назад пытался поставить её. Софи уже стояла над ним, безразличная, отстранённая, возвышающаяся над его болью. Её взгляд был чистым, холодным, непроницаемым. Она не наслаждалась этим моментом, но и не спешила его прерывать. Она просто держала его в этой боли, давала ему прочувствовать каждую её частицу, ровно столько, сколько было нужно. Том наблюдал, отмечая про себя, как спокойно, почти безразлично она это делала. Браво. Этого я не ожидал. Ты сегодня меня радуешь. Хоть, конечно, факт, что ты провела ночь у Долохова, не вызывает у меня такого же восторга. Леруа тяжело опустился на пол, его пальцы разжались, а палочка скользнула по подиуму. Софи не дрогнула. Она призвала палочку противника, удержав её в воздухе всего на секунду, прежде чем направить обратно — теперь уже на него самого. — Левикорпус. Фредерик взметнулся вверх, его тело поднялось над подиумом, зависнув вниз головой. Теперь он выглядел не грозным дуэлянтом, а жалкой марионеткой, беспомощной, зависшей в воздухе перед зрителями. Он пытался сохранить выражение достоинства, но в глубине его глаз мелькнуло раздражение, унижение, а вместе с ними — страх. Софи не дала ему ни секунды на осознание происходящего. — Фините Инкантатем. Леруа рухнул вниз, тяжело ударившись о подиум. Софи спокойно сделала шаг вперёд, не глядя в сторону зрителей, не демонстрируя триумф. — Прежде чем ставить женщину на колени, мистер Леруа, убедитесь, что сами не стоите на них. — её слова прозвучали не громко, но достаточно отчётливо, чтобы оставить след. После этого волшебница шагнула еще ближе. Она не торжествовала, не демонстрировала удовлетворение от победы. Её лицо оставалось ровным, даже обеспокоенным, будто внутри что-то не давало ей до конца принять случившееся. Она протянула Леруа его палочку, но Том заметил — её пальцы слишком крепко сжимали её, будто внутри всё ещё оставалась доля сомнения в правильности того, что она сделала. Фредерик медленно поднялся, выровнялся, с усилием проводя ладонями по пиджаку, сбрасывая с ткани несуществующие складки. Он двигался не спеша, пытаясь собрать остатки своего достоинства, но лицо оставалось красным, взгляд колючим. Зубы стиснуты так, что едва шевелились мышцы на скулах. Однако он всё же взял палочку из рук Софи и кивнул, не глядя ей в глаза. Том наблюдал за этим молча, оценивающе. Он знал, что происходит в голове Леруа. Он только что проиграл женщине. Не просто проиграл — позволил ей унизить себя. Да, он не кричал под Круцио, не извивался в агонии, не потерял сознание. Но именно этот момент — когда её заклинание сломало его гордость, когда он завис в воздухе вниз головой, выставленный напоказ, — запомнится ему сильнее всего. Леруа уже сел в кресло, молча опустив взгляд в бокал с виски, но Софи осталась стоять. Том прищурился. Почему? Она должна была развернуться и сесть обратно на своё место, но почему-то замешкалась.  Неуверенность, отягощённая чувством вины. Софи знала, что сделала всё правильно, но разум не всегда способен заглушить инстинкты.  Круцио.  Она не привыкла к этому заклинанию. Не привыкла применять его вот так — осознанно, без ярости, без всплеска эмоций. Просто потому, что это было необходимо. Она не наслаждалась этим моментом, не испытывала удовольствия от чужой боли. Софи не создана для бессмысленной жестокости. Но если она хочет быть рядом с ним, она должна научиться отбрасывать жалость. Молчание за столом тянулось слишком долго. Том видел, как Абраксас водил пальцем по краю бокала, как Долохов скользнул взглядом по Леруа, беззвучно усмехнувшись, как Трэверс переплёл пальцы в замке, опираясь локтями на стол. — Это было унизительно, — голос Леруа был низким, сдержанным, но Том слышал напряжение, с которым он произнёс эти слова. — Как и ваши слова, мистер Леруа, — голос Софи был мягким, но не извиняющимся. — Вы поставили меня на колени, а я заставила вас повисеть вниз головой. Думаю, теперь мы квиты. Она выдержала короткую паузу, прежде чем добавила, понизив голос: — Я бы не хотела иметь во врагах такого сильного волшебника. Том заметил, как её интонация немного изменилась. Она снова демонстрировала гибкость, знала, когда стоит отступить, когда стоит сделать шаг назад, предложить оливковую ветвь. — Вы любите ходить по краю, верно? — спросил Леруа.  Вопрос прозвучал скорее риторически, он уже знал ответ. Фредерик сделал глоток, не сводя глаз с неё.  — А вы — разве нет? Она сохраняла тон живого интереса, но Том видел, что внутри она хочет поскорее покинуть эту сцену, закрыть этот диалог, вернуться к чему-то привычному.  Софи повернулась, собираясь вернуться на своё место — на диван рядом с Трэверсом. Но Том был быстрее. Его пальцы сомкнулись на её запястье. Его хватка была не резкой, не грубой — сдержанной.  Сейчас ему нужно было продемонстрировать контроль, расставить всё по местам. Все за этим столом видели её игру с Леруа. Её флирт, её голос, мягкий, но опасный, её уверенность, её силу. Видели, как она довела его до ярости, как поставила на колени.  Но они должны знать, что она не была сама по себе. Она была его. Её игра — это его приказ. Её победа — его задумка. Её дерзость, её опасность, её соблазнительность — всё это существовало лишь потому, что он позволил. И сейчас он должен был показать это. Показать, что ей не принадлежит свобода. Что её роль определяет не она, а он. Она может играть, может быть независимой, смелой, даже дерзкой — но только до тех пор, пока он этого хочет. Софи принадлежала ему. Как и Малфой, как и Долохов. Софи встретилась с ним взглядом, и Том уловил мимолётный отблеск тревоги в её глазах. Она ждала его реакции, пытаясь понять, удовлетворён ли он или же недоволен. Хорошо. Так и должно быть. Том слегка потянул её за руку, вынуждая сесть рядом. Он не отпустил запястье, пока она не оказалась там, где он её хотел. Софи подчинилась. Только после этого он разжал пальцы. А затем неторопливо протянул руку и совершил ещё одно движение рукой. Её волосы, собранные в хвост, рассыпались по плечам, подчёркивая линию шеи. Была ли в этом необходимость? Нет. Это был просто жест.  Властный. Демонстративный. И наконец — завершающий штрих. Его пальцы коснулись её подбородка. Он приподнял его вверх, так, чтобы она посмотрела на него, встретила его взгляд. Её лицо оставалось безмятежным, покорным, словно само напоминание о незыблемой истине: «Тебе можно всё.» И, разумеется, так оно и было. Он не нуждался в чьём-либо дозволении. Он брал, что хотел, и правил, как считал нужным. Том одобрительно улыбнулся, позволив себе короткую паузу, прежде чем убрать руку и вновь обратить внимание на волшебников за столом. — В отличие от Фредерика, лично я восхищаюсь сильными женщинами, мисс Блэк, — голос Гилберта Трэверса прозвучал неожиданно. До этого момента он почти не участвовал в разговоре, предпочитая наблюдать, и теперь его слова прозвучали особенно веско. Трэверс был Пожирателем Смерти, но не все об этом знали. Точнее, знали немногие. Малфой и Долохов, разумеется, были в курсе. Том видел, что Софи тоже это знает. А значит, она знакома с ним в будущем.  Интересно.  Он ещё не знал, что их объединяло, но одно было очевидно: её взгляд, полный настороженности, говорил сам за себя. Она понимала, на что способен этот человек. Значит я сделал правильную ставку. Трэверс был его глазами и ушами в Министерстве Магии Франции. Война ещё не началась, но линии уже были прочерчены. И Гилберт уже приносил пользу. — Я очень рада, что меня окружают мужчины, которые не судят книгу по обложке, — ровно ответила Софи, уголки её губ тронула светская улыбка. Фредерик Леруа откинулся в кресле, покачивая бокал в пальцах. Его лицо всё ещё хранило следы напряжения, но голос оставался спокойным. — Это была достойная дуэль, — признал он, делая неторопливый глоток виски. — И, несомненно, вы сильный противник. Возможно, даже слишком сильный для женщины. Но… даже после всего я остаюсь при своём мнении. Такая, как вы, скорее исключение, чем правило. Ваши рефлексы, ваш азарт, ваш дерзкий напор — это впечатляет. Но давайте будем честны, мисс Блэк, — он слегка подался вперёд, и в его голосе зазвенела насмешка. — Даже вам не место на войне. Если, конечно, вас не ведёт за руку кто-то более сильный. Его взгляд мелькнул в сторону Тома — на мгновение, но достаточно выразительно, чтобы превратить слова в вызов. Софи не сказала ни слова. Ей не нужно было. Свою роль она исполнила безукоризненно, и дальнейшие реплики были бы излишними. Фредерику не удастся втянуть её в новую игру, не удастся спровоцировать или поколебать. Одним только фактом — тем, как Том заставил её сесть рядом, как крепко удержал её запястье, как коснулся подбородка, — он дал ей понять: контроль над ситуацией окончательно перешёл в его руки. Её роль теперь сводилась к молчаливому присутствию — изящному, покорному, подчёркивающему его власть. И она это понимала. Том медленно перевёл взгляд на Леруа. Затем он наклонил голову, с лёгким, ленивым интересом, словно рассматривая не человека, а занятного, но не слишком значительного зверька. — Как трогательно, — произнёс он мягко, и в этой мягкости было больше холода, чем в зимнем воздухе за пределами клуба. — Ваше беспокойство за мисс Блэк достойно восхищения. Я почти верю, что вас действительно волнует её будущее. Его губы чуть дрогнули, но назвать это улыбкой было бы преувеличением. — Позвольте мне самому определить её роль. И уверяю Вас: беспокоиться вам об этом не придётся, мистер Леруа. Он чуть приподнял бокал, делая ним жест в воздухе — не тост, а скорее снисходительное напоминание о разнице в положении. Остаток вечера развивался в нужном русле. Атмосфера за столом постепенно смягчалась, улыбки становились свободнее, жесты — непринуждённее. Казалось, напряжение, царившее во время дуэли, растворилось в бокалах с виски и лёгком дыме магических сигар. Абраксас снова вышел на подиум против Луи, и, как и в первый раз, позволил ему одержать победу. Малфой умел делать это так, чтобы не выглядеть слабым. Он позволял себе немного замедляться, чуть дольше парировать удары, будто бы с азартом, но не сражаясь всерьёз. Всё выглядело так, словно он боролся достойно, но всё же уступил — не потому, что был слабее, а потому что исход дуэли был не настолько важен для него. Это был тщательно выверенный баланс, игра в контролируемую уступку, которая давала противнику ощущение превосходства, не унижая самого Абраксаса. Луи сиял. Он чувствовал себя победителем. Том это видел и одобрял. Всё шло по плану. Но когда на подиум поднялся Фредерик Леруа, Малфой больше не позволил себе проиграть. И это тоже было правильно. Том знал, что ключ к власти — умение управлять эмоциями других. Он не только играл людьми, он создавал для них реальность, в которой они сами хотели играть. Братья де Моншаль должны были покинуть этот вечер с ощущением удовлетворения. Им нужно было поверить, что они не просто союзники, а часть чего-то большего. Что их приняли. Что они теперь — свои. Что рядом с Лордом Вольдемортом они не подчинённые, а равные. Фредерик Леруа, напротив, должен был почувствовать страх. Но не страх перед грубой силой — нет, Том не был столь предсказуем. Это должен был быть страх осознания. Понимание, что он не просто проиграл дуэль, а столкнулся с силой, которую не сможет сломить ни высокомерием, ни настойчивостью. Леруа был горд. Упрям. Он верил, что может доминировать, но Том видел его слабости. Фредерик не хотел признавать власть другого. Но он уже чувствовал её. Том знал, как работать с такими, как он. Их не нужно было ломать в лоб. Их нужно было ставить перед фактом. Постепенно. Не сразу, но неизбежно. Подчинение должно было прийти не от унижения, а от понимания, что у них нет другого пути. И сегодня был сделан первый шаг. Встреча подходила к концу. Последние бокалы были осушены, последние слова сказаны. Внимание, занавес, аплодисменты — всё прошло так, как должно было. Без сбоев, без сюрпризов. Цели достигнуты, нужные обещания даны, а те, кто их давал, даже не осознавали, насколько прочно уже оказались в его руках.  Братья де Моншаль, Фредерик Леруа и Гилберт Трэверс коротко попрощались, кивнув с привычной сдержанностью, и один за другим покинули дуэльный клуб. Их силуэты растворились в полумраке зала, а затем в темноте улицы, оставляя после себя только лёгкое послевкусие выверенной игры. За столом остались Софи, Антонин, Абраксас и Том. Но для них вечер ещё не закончился. Он лишь набирал обороты.