-

— У вас тоже татуировки в моде? Фарузан оглядывается на него через плечо — руки сзади вывернуты неудобно, она кривит губы, потому что чертов крючок все никак за петельку не зацепится. Сетос, усмехнувшись, тянет руки с «сейчас» — застежка наконец встает на место. Он остается близко ровно на столько, чтобы Фарузан успела ощутить, как щеки опаляет кровь, но недостаточно, чтобы она совсем уж смутилась. Смутилась она, снова окинув взглядом мятые простыни. — «У вас»? — переспрашивает она, лишь бы отвлечься. То, что Сетос в этот момент стоит все еще по пояс голый и с распущенными волосами, ей лучше не делало. Благо, он уже уже продевал рубашку через голову. — У ученых, — поясняет он, слегка забавно кряхтя. Губ Фарузан касается улыбка. — Страшные-страшные пустынники пустили свои корни под сердцем Академии и теперь даже сама живая легенда Хараватата ходит с тату. Глаза у Сетоса яркие, своей зеленью гипнотические, совсем не вписывающиеся в пустыню. Они отвлекают. Вместе с его теплой темной кожей и разнузданными кудрями, прилипшими к губам. Фарузан сажает себя за стол и озадаченно кашляет, по дороге теряя свою гордость за титул профессора, его не спрашивает, его не требует. — Где ты у меня нашел тату? — бормочет она, оперев щеку о кулак. Чтобы хоть куда-то себя деть. — Много где. На затылке, на ребрах… — он понизил голос со сквозящей в нем самодовольной улыбкой, — на пояснице, на бе… — Не понимаю, о чем ты, — говорит она как можно громче, а потом на секунду забывает как дышать. И виновен в этом был отнюдь не Сетос, затягивающий поверх нарукавника золотые браслеты. Она, кажется, поняла. Вспомнила — самая дешевая таверна на пути к городу, влажный воздух, который вдыхался почти болезненно после сотни лет посреди песков. Более сладкий, чем она запомнила. Более насыщенный. Ванна, полная горячей воды и черной мыльной пены. Зудящая от трения кожа. — …Фарузан? — доходит до нее сквозь медный таз на голове. Сетос стоит даже в накидке (но все еще не заплетенный), опершись одной рукой в согнутое колено, а другой размахивая перед ее лицом. Фарузан моргает несколько раз. — Профессор Фарузан. — Я так и сказал. Она вздыхает, но никак не комментирует. Взгляд Сетоса все так же внимателен. Менее обеспокоенным он точно не стал. — С вами все хорошо? — Да, просто… Сетос, что именно ты увидел? Тот задумывается, хмурит пушистые брови. Хочется их пригладить пальцем, но Фарузан стряхивает этот порыв с плеча. — Несколько прямых и косых черт. Треугольники. Знаки, похожие на арифметические, но. — Это и есть арифметические знаки. Просто в скорописи. — Фарузан замолкает, ждет ответного вопроса-уточнения. Но Сетос свое внимание проявляет выжиданием. Она проглатывает ком в горле и облизывает губы. — У меня быстро закончилась бумага. Потом стены. Пол. Даже потолок. Я начала писать на коже. Закончились еще и чернила и… Фарузан не находит в себе силы закончить. Шрам на пальце, оставшийся от укуса, до сих пор ноет по ночам, когда вокруг становится слишком тихо. В глаза Сетосу она не смотрит. Он ее, впрочем, от их яркого пронзительного взгляда избавляет — выпрямляется, трет руки. — Извините. — За что? — бровь ползет наверх. — Вам неприятно это вспоминать, а я еще и комплимент хотел сделать. — Сетос нервно кашляет. — Что не знал, что в вас такое есть. Что выглядит красиво, незаметно, но при этом… Он красный. И смущение его красит еще больше. Фарузан думает о том, что сильно-сильно влипла с этим юношей, потому что больше всего ей хочется сейчас встать, обнять его со спины и вжаться в его копну волос, что пахли маслами и песками, когда он лежал на ее груди, отдыхая после потных часов. — Эротично? — говорит она наобум, потому что концентрация собственной и чужой неловкости делает воздух в комнате невыносимым. — Я, вообще-то, собирался сказать «чувственно». Не совсем растерял уважение к старшим. Пока еще. Сетос хватается за эту тему, как за спасительную соломинку — игривая маска снова на месте. — Правда? Если бы это было правдой, мне бы не пришлось искать белье под кроватью. — Я забочусь о здоровье вашей спины. Это звучит так двусмысленно, что Фарузан хихикает, как легкомысленная студентка, и бремя столетия в тишине становится чуточку легче.