Глава 9: Лица и Личины

В поместье готовились к празднику Середины Осени — локальному, скромному фестивалю урожая, на который съезжались жители окрестных деревень. Для Лижуна это был рутинный долг — как будущему управляющему землями, ему следовало быть среди людей, но не выделяться. Азула застала его в прихожей. Он стоял перед зеркалом и менял свой безупречный, но простой наряд чиновника на ещё более простую одежду — поношенную, но чистую куртку крестьянина, штаны из грубой ткани. Он аккуратно вытер лицо особым составом, слегка приглушавшим тон кожи, и растрепал волосы, убрав их со лба. — Что за маскарад? — усмехнулась Азула, прислонившись к косяку. — Боишься, что твои верноподданные увидят своего господина и падут ниц, испортив праздник? Или стыдишься показаться среди них в своём истинном виде? Лижун поймал её взгляд в зеркале. Его глаза в отражении были спокойны. — Маскарад — это когда надевают то, чем не являются. Я же просто снимаю лишнее, чтобы не создавать дистанцию. — Он повернулся к ней. — А не слабо ли вам попробовать самой? Вместо того чтобы критиковать со стороны. Азула фыркнула, но интерес в её глазах вспыхнул мгновенно. — Мне? Переодеваться в крестьянку? Смешно. —Почему? Боитесь, что вам понравится? — Он сделал шаг вперёд, и в его голосе прозвучал тихий, почти шутливый вызов. — Давайте договоримся. Если вам хоть что-то на празднике понравится — хоть одна песня, одна глупая игра, один пирог — вы прекратите язвить всем вокруг. Хотя бы на неделю. Это было неожиданно. Он не уговаривал, не просил. Он предлагал пари. Азула обожала выигрывать. — Вы серьёзно? Всего неделя молчания в обмен на целый день плебейского бытия? — Она оценивающе посмотрела на него. — Легко. Вы проиграли. — Тогда начинаем. — Не дав ей передумать, он кивнул в сторону своей комнаты. — Подберём вам что-нибудь… нейтральное. Через полчаса Азула, стиснув зубы, стояла перед зеркалом в простом платье цвета увядшей листвы, с накинутым на плечи шерстяным платком. Лижун стоял сзади с небольшим ящиком косметики, но не для украшения, а для маскировки. — Придётся немного изменить лицо, — объяснил он, нанося на её скулы лёгкую, темноватую пудру, чтобы смягчить идеальные, острые черты. — Слишком узнаваемая геометрия. Его пальцы двигались уверенно, но без фамильярности. Азула замерла, наблюдая в зеркале, как её гордое, знакомое лицо растворяется, уступая место незнакомке — простоватой, слегка усталой девушке с потухшим взглядом. Он скрыл её брови, сделал губы менее чёткими. Это было уничтожение её идентичности, и от этого захватывало дух. — Ты умеешь это делать, — констатировала она, не отрывая взгляда от отражения. —Много лет тренировался, — коротко ответил он, убирая кисть. — Чтобы не привлекать лишнего внимания к своей… непохожести. Когда он закончил, в зеркале смотрела совершенно чужая женщина. И в этом было странное, освобождающее ощущение. Она могла быть кем угодно. --- Праздник оказался не робким собранием запуганных поселян, а шумным, ярким морем людей. И Азула, затерявшись в этой толпе рядом с Лижуном, увидела то, чего не ожидала. Она ждала увидеть пережитки милитаризма — стройные шеренги, униформу, дисциплинированную покорность. Вместо этого она увидела хаотичное, живое веселье. Дети носились без опаски, не оглядываясь на взрослых в поисках одобрения. В центре площади разыгрывали не героическую пьесу о завоеваниях, а смешной фарс о проделках водяного духа, и люди хохотали, не скрывая лиц. Она заметила школьный павильон, где дети не зубрили военные уставы, а выставляли свои рисунки, глиняные фигурки, странные механические игрушки. Учитель, молодой человек без следов былой выправки солдата, оживлённо что-то объяснял группе ребят, жестикулируя. Никто не доносил друг на друга за «непатриотичное» творчество. Никто не высмеивал неудачные работы. Было разрешено пробовать. Было разрешено ошибаться. — Прогресс? — тихо спросила она Лижуна, глядя, как кузнец, старый, должно быть, ветеран, учит подростка не ковать мечи, а чинить плуг. —Переориентация, — так же тихо ответил он. — Та же энергия, те же руки. Другой вектор. Она наблюдала, как люди общаются с Лижуном — не с поклонами, а с кивками, похлопываниями по плечу, просьбами посмотреть на больную овцу или разрешить спор о границе участка. Он был не господином, а соседом, к которому обращаются за помощью, потому что знают — поможет. И он помогал. Спокойно, методично. Внутри Азулы боролись два чувства. Презрение к этой простоте, к этой бесхитростности, к отсутствию чёткой иерархии и блеска. И… ошеломление. Ошеломление от того, что система, лишённая кнута и железного кулака, не рассыпалась. Она работала. Более того, она, казалось, цвела. Люди не боялись. Они строили. Не империю — свои дома, свои сады, свою жизнь. Они ели грубые, но невероятно вкусные пироги с дикими ягодами. Слушали старую песню о двух воронах, которая была не о победе, а о глупости ссоры. И в какой-то момент, когда огни фонарей отразились в чёрной воде пруда, а смех детей прокатился по площади, Азула поймала себя на мысли, что её лицо под гримом расслаблено. Что в груди нет знакомого спазма злобы. Она посмотрела на Лижуна. Он смотрел не на неё, а на праздник, и в его обычно отрешённых глазах светилось что-то вроде тихого удовлетворения. Или гордости. Не за себя. За них. За этот мир, который он, его отец и такие, как они, по кирпичику отстраивали из пепла. — Ну что? — спросил он, встретив её взгляд. — Есть что-то, что не вызывает у вас острого желания саркастически прокомментировать? Азула отвернулась, к её собственному удивлению, не в силах найти язвительный ответ. Пари она, возможно, и не проиграла ещё. Но что-то внутри уже сдвинулось с мёртвой точки. Она увидела не слабость. Она увидела силу другого рода. И против этой силы у её старого арсенала не было подходящего оружия.