Глава 15: Обратная сторона монеты

Возвращение Лижуна было молчаливым. Он прошёл прямо в свою комнату, не отвечая на вопросы встревоженной Киры. Азула, наблюдавшая с галереи второго этажа, сразу поняла — встреча состоялась. И что-то в его походке, в невидящем взгляде говорило не о панике, а о глубоком, холодном смятении. Он нёс в себе не страх, а тяжёлый выбор. Она дала ему время до вечера. За ужином он был бледен и молчалив, но когда их взгляды встречались, в его глазах она читала не отчаяние, а вопрос. И предупреждение. Позже, когда он молча вышел в сад, она последовала за ним. Он стоял у чёрного пруда, но не смотрел в воду. Он смотрел на свои руки. — Она не отступит, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Она видит во мне… родственную душу. Или инструмент. И она дала мне понять, что моя «щепетильность» — слабость. И что этой слабостью будут пользоваться те, кто захочет причинить боль мне или… — он запнулся, — …или тем, кто рядом. Азула подошла, встала рядом. Не слишком близко. — Значит, она сделала тебе предложение. Принять её точку зрения. Стать «ясным». — Да. И отказаться от моих весов, — он горько усмехнулся. — Прекрасная сделка, не правда ли? Избавление от вины в обмен на душу. — И что ты решил? Он наконец посмотрел на неё. — Я решил, что буду носить свои весов. Потому что если я их сниму… я стану ей. А я видел, на что это похоже. И не хочу. В его голосе была твёрдость. Но Азула, великий знаток слабостей, слышала под ней трещину. Страх не за себя. Страх за других. Именно на этом, поняла она, и будет играть Хама. И именно это сделает его уязвимым. Она ошиблась. Хама не стала ждать. --- Нападение произошло на следующий день, на самой границе поместья, у старой каменной мельницы. Лижун пошёл туда один — якобы проверить счётчики воды. Азула последовала за ним, движимая тревожным инстинктом. Она увидела, как Хама вышла к нему из тени арок, уже не в образе странницы, а в своей истинной сути. Они говорили. Лижун качал головой, отступал шаг. Хама двигалась вперёд, её жесты стали настойчивее. Азула увидела момент, когда его терпение лопнуло. Он резко развернулся, чтобы уйти. И в этот миг Хама перестала быть собеседницей. Её руки взметнулись в чётком, отточенном жесте. В воздухе не появилось ни льда, ни воды. Но Лижун вдруг замер, его тело неестественно выпрямилось, будто невидимые кукловоды дёрнули за нити. Его глаза расширились от чистого, немого ужаса. Он пытался двинуться, но его собственные конечности не слушались, совершая мелкие, судорожные подёргивания против его воли. — Видишь? — голос Хамы звучал почти печально. — Ты отказываешься от своей природы, и природа наказывает тебя беспомощностью. Позволь мне показать… Она не закончила. Из-за валуна, словно выпущенная из лука стрела, вынеслась Азула. Молнии не было. Не было и пламени — серебряные наручи на её запястьях тупо поблёскивали в свете дня. Была только чистая, отточенная годами жестокой тренировки ярость. Она налетела на старуху не как маг, а как воин, используя всё, что было под рукой — острый камень, обломок древнего приводного вала, собственные локти и колени. Её атака была безумной, отчаянной и невероятно эффективной. Она била по суставам, рвала равновесие, не давая Хаме сосредоточиться. На мгновение показалось, что это сработает. Хама, застигнутая врасплох такой примитивной, яростной агрессией, отступила, её контроль над Лижуном дрогнул. Азула оказалась между ней и парализованным юношей, её спина была напряжена тетивой, дыхание учащённым. — Держись, идиот! — бросила она ему через плечо, не отводя взгляда от старухи. Хама оправилась. На её лице не было гнева. Было… холодное, профессиональное раздражение. — Огненная дитя. Твоё рвение трогательно. И смертельно глупо. Старуха даже не взмахнула руками по-новому. Она лишь вгляделась в Азулу. И принцесса почувствовала это. Это было не похоже ни на что. Ни на удар, ни на боль. Это было внутреннее насилие. Она ощутила, как её собственная рука, сжимающая камень, вдруг сама разжимает пальцы. Как её нога, твёрдо стоявшая на земле, дёргается и делает шаг в сторону, против её воли. Ужас, леденящий и абсолютный, накрыл её с головой. Она была заключена в собственное тело, как в чужую, непослушную броню. Она пыталась крикнуть, но её горловые мышцы лишь судорожно сжались, выдав лишь хриплый, беззвучный выдох. Её потащило вперёд, к Хаме, её собственные конечности двигались с механической, чужой плавностью. — Нет! — Это был не крик, а рёв, вырвавшийся из самой глубины существа Лижуна. Он видел это. Видел, как Азула, воплощение воли и контроля, превращалась в марионетку. Видел этот тонкий, невидимый, но ощутимый для него ужас — контроль над самой жизненной влагой, над тем, что делает тело телом. Его собственный страх, сковавший его, вдруг лопнул, затопленный чем-то более древним и сильным. Не яростью. Инстинктом. Инстинктом, который кричал, что это — неправильно. Что так — нельзя. Он не думал о технике. Он не вспоминал уроки. Он чувствовал. Чувствовал ту самую чужеродную, железную волю, впившуюся в потоки Азулы. И его собственная сила, та самая дикая, искажённая река, что спала в нём, откликнулась на вызов. Это не было изящно. Это не было магией воды. Это было столкновение двух одинаково чудовищных реальностей. Лижун не стал вырывать контроль у Хамы. Он взорвал его. Его дар, всегда бывший слепым и неконтролируемым, вырвался наружу не как направленный удар, а как волна грубого, животного отрицания. Он не манипулировал — он раздавил сам принцип манипуляции вокруг себя. Хама вскрикнула — не от боли, а от шока. Её железная концентрация, её абсолютный контроль, разбились, как стекло о камень. Она ощутила, как её собственная, выверенная до мелочей магия наткнулась на что-то сырое, хаотичное и невероятно мощное. Это была не сила воды. Это была сила протеста самой природы против насилия над ней. Её связь с Азулой порвалась, и по ней ударила обратная волна. Старуху отшвырнуло назад, она рухнула на землю, не парализованная, но ошеломлённая, временно развоплощённая, её воля к магии на миг подавлена этим грубым всплеском чужой агонии. Азула грохнулась на камни, снова владея своим телом, давясь воздухом и дрожа от остаточного унижения. Лижун стоял на коленях, сам потрясённый до глубины души тем, что только что сделал. Он смотрел на свои руки, чувствуя в них отголосок той же самой, оскверняющей силы, что только что сковала Азулу. Он использовал монету Хамы. Только чеканом вниз. И в этот момент из-за деревьев вышли они. Аанг, Катара, Сокка, Зуко и Тоф. Их лица были бледны. Особенно лицо Катары. Она смотрела на сцену — на ошеломлённую Хаму, на дрожащую Азулу, на Лижуна с выражением абсолютного ужаса в глазах — и всё поняла. Без слов. Она знала этот отпечаток в воздухе, этот специфический ужас. Её взгляд встретился с взглядом Лижуна, и в нём не было осуждения. Было узнавание. И бесконечная, леденящая жалость. Родителей Лижуна с ними не было. Они остались в поместье, в неведении, что только что их сын, чтобы спасти одну жизнь, на мгновение прикоснулся к самому дну своей собственной. Тишина повисла тяжёлым, звонким одеялом. Была сломлена не только атака Хамы. Был сломлен последний барьер, скрывавший истинную природу угрозы. И все теперь знали, какая цена может быть за спасение. Лижун медленно поднял голову, встретив взгляд Азулы. В её золотых глазах, полных ярости, унижения и странной благодарности, он не видел страха перед собой. Он видел лишь отражение собственного кошмара, ставшего орудием. И понимал, что точка невозврата только что осталась далеко позади.