Глава 3.2 общие вещи

Тишина после перемирия была неловкой, но уже не враждебной. Они сидели, потягивая холодный чай, избегая взглядов, пока Тай Ли, набравшись смелости, не начала рассказывать безобидные истории из своей жизни в качестве инструктора по акробатике для детей в столице. Это был безопасный, нейтральный мостик. Постепенно разговор стал течь легче, переместившись к практическим деталям их нынешней жизни, будто они были случайными знакомыми, а не бывшими подругами, разорванными предательством. Говорили о тяготах управления имением, о бюрократии в Совете Наций, о новых модах в Кольце Огня. Опальное прошлое Азулы и роль Мэй при дворе деликатно обходились стороной. Когда они наконец вышли из сауны, чтобы окунуться в прохладный бассейн под открытым небом, напряжение между ними скорее напоминало усталую настороженность, чем готовую к бою вражду. Лёгкий вечерний ветерок высушивал капли на коже, и в этом обыденном действии — переодевании в просторные халаты — что-то щёлкнуло. Азула, завязывая пояс на своём халате, взгляд её скользнул по фигуре Мэй, отворачивавшейся к шкафчику. И она заметила то, что раньше скрывала одежда: несколько тонких, серебристых линий, расходящихся от низа живота. Знакомые дорожки. Отметины растянутой кожи. Старый, колючий рефлекс сработал быстрее мысли. Голос прозвучал прежде, чем она успела его обдумать, но в нём уже не было прежней ядовитости, скорее — привычная, клиническая констатация: —Судя по всему, кое-кто изменил твои формы. И не в тренировочном зале. Мэй замерла на полуслове, поправляя рукав. Её спина напряглась. Тай Ли затаила дыхание, ожидая новой вспышки. Но Мэй не обернулась с гневом. Она медленно выпрямилась и, уже глядя на Азулу через плечо, ответила с той же спокойной, прямой интонацией: —Да. Верно. Как и тебя. Это было не парирование, а простое признание общего факта. В нём не было вызова. Была… усталая откровенность. И в этой откровенности таилась неожиданная сила. Она обезоруживала. Азула не нашлась, что ответить на такой прямой подход. Она лишь молча кивнула, её рука на мгновение непроизвольно легла на свой собственный живот, где под тканью тоже жили такие же следы — её тайные знаки отличия, о которых никто никогда не спрашивал. Тай Ли, видя, что гроза миновала, осторожно вступила в новую, неизведанную территорию: —Это… это же прекрасно. Значит, ты…? — она не решалась договорить. — Я была беременна, — закончила за неё Мэй, наконец поворачиваясь к ним. На её лице не было ни смущения, ни гордости. Была сложная смесь печали и принятия. — Полтора года назад. Мальчик. Его зовут Лу-Тен. Имя, произнесённое в тишине веранды, прозвучало как колокол. Лу-Тен. Имя сына Айро, погибшего при осаде Ба-Синг-Се. Имя-наследие. Имя-надежда. — Зуко… — начала Азула, и в её голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее тепло. —Знает. Он… он плакал, когда узнал. Сказал, что дядя был бы счастлив, — Мэй отвела взгляд, и её сдержанность на миг дрогнула, обнажив глубокую, тихую уязвимость. — Это было… нелегко. Последние месяцы войны оставили свой след. Он родился раньше срока, маленький. Но он борец. Как его отец. Она говорила просто, без прикрас, и в этой простоте была такая мощная, материнская сила, что Азулу на мгновение перехватило дыхание. Она видела перед собой не холодную аристократку, а женщину, прошедшую через боль и страх, знакомые ей до мельчайших деталей. — А ты? — неожиданно спросила Мэй, её взгляд теперь был пристальным, но не оценивающим. — Дочь. Лира. Ты говорила в письме, что с ней… всё в порядке. Вопрос был не о статусе, не о политике. Он был о самом важном. О ребёнке. И Азула, к собственному удивлению, не стала уходить в сарказм. —Да, — ответила она, и её голос стал тише. — Она… совершенна. И абсолютно невыносима. У неё нет магии. — Последнюю фразу она выдохнула с тем же старым, затаённым страхом, который и привёл ко всей этой ситуации. К её удивлению, Мэй не выглядела шокированной или снисходительной. Она лишь мягко фыркнула, почти усмехнулась. —А у Лу-Тена, кажется, слишком много. Он в два месяца умудрился поджечь свою колыбель. Не нарочно. Просто чихнул. — Она вздохнула, и в этом вздохе впервые за весь вечер прозвучала настоящая, живая усталость, а не показная апатия. — Иногда я завидую тебе. Твоя ночь, по крайней мере, спокойна. Моя — это вечное дежурство у кроватки с ведром воды. И тогда произошло нечто невероятное. Азула рассмеялась. Коротко, хрипло, но искренне. Это был смех узнавания, смех родительского отчаяния и абсурда, который стирал все границы. —Попробуй дежурить с ведром воды, когда твой ребёнок в три года пытается разобрать механизм дверного замка голыми руками, потому что «ему интересно, как он дружит с дверью»! Вода тут не поможет. Тай Ли смотрела на них, и её глаза наполнились слезами облегчения. Ледокол сдвинулся с мёртвой точки не из-за громких извинений или философских прозрений, а из-за обмена самым обычным, самым тяжёлым и самым прекрасным опытом — опытом материнства. Они больше не были принцессой и предательницей. Они были двумя женщинами, измотанными бессонными ночами, безумными страхами и безграничной любовью. — А он… спит хоть иногда? — спросила Азула, и в её вопросе была неподдельная, практическая заинтересованность. —Только если лежит на груди у Зуко, — призналась Мэй с лёгкой, уставшей улыбкой. — У того, кажется, какая-то особая, усыпляющая аура подавленной паники. И они снова засмеялись, уже вместе. Напряжение не исчезло полностью, прошлое не было забыто. Но поверх трещин легла новая, тонкая, но прочная плёнка общего понимания. Они нашли общий язык на языке растяжек, бессонницы и безрассудной, всепоглощающей заботы о маленьких, хрупких жизнях, которые они принесли в этот сложный мир. Это был не конец войны, но начало долгого и трудного процесса разминирования. И первый шаг был сделан.