Глава 1. Veni, vidi, vici

Marilyn Manson — Sacrifice of the mass Jonathan Davis — Basic Needs Adele — Million Years Ago Всё начинается с татуировки. Затея отца дурно пахнет мазохизмом, но Клаус едва ли удивляется — сэр Реджинальд Харгривз горазд на выдумки, как никто другой. Проверено на собственной шкуре несчётное множество раз запертыми снаружи склепами, ночными, пугающими до усрачки походами на кладбища, холодильными камерами морга, похоронами чужих ему людей. Татуировка — такая ничтожная мелочь по сравнению с теми испытаниями, которым уже подверг его отец, но он всё равно не может сдержать предательских слёз обиды; первой его тату должно было стать проколотое ножом сердце в олд скуле, а не грёбаный чёрный зонт. Так клеймят собак, а они — расчудесные детки Академии «Амбрелла», — по всей видимости, ничем не лучше породистых сук, демонстрируемых на выставках ради трофеев и прочего дерьма. Клаус шмыгает носом, исподлобья косится на отца, и кровь закипает в его жилах. Мудаку мало отнятого, растоптанного детства, теперь отбирает и мечту. «Сволочь, сволочь, сволочь!» И, очень любопытно, почему именно он, а не смелый и крутой по всем статьям Номер Один, пошёл на эту экзекуцию первым? Или Диего — наш заикающийся любитель поострее? Не потому ли, что все самые злостные и страшные эксперименты в этой долбанутой семейке ставятся сначала на нём — Клаусе, — а уж потом, если не повезёт, то докатятся до других братьев и сестёр. Впрочем, Клаус не припомнит, чтобы над кем-то ещё папаша измывался с таким садистским рвением и упорством. Вот кто Номер Один в его личном адовом списке, который — о, всенепременно! — у сэра Харгривза припрятан в том дневнике, что запирается на замок в инкрустированной жемчугом шкатулке. Клаус обещает себе, дурея от звуков жужжащей тату-машинки и направленных на него взглядов разной степени паршивости, что однажды выкрадет эту штукенцию и сожжёт вместе с содержимым. А, может, продаст подороже и пропьёт все деньги, в безумном угаре наслаждаясь своей маленькой, но такой важной победой над отцом. Вариантов — масса, и Клаус перечисляет их в голове, стеклянным взглядом наблюдая за вспарывающей кожу иглой. — Неужели настолько больно? — Лютер — затычка в любой бочке, папочкин щенок, готовый облизывать ему ноги. Клаус морщит нос и с ехидной злой усмешкой размазывает его при всём честном семействе. Видит бог, Лютер напросился сам. — Почти настолько же, как и твои убогие прогибы перед папочкой, Numéro Un . Пятый взрывается истерическим хохотом, у Диего из орбит выпадают глаза, а Лютер, как выброшенная на сушу рыба, распахивает рот, вот только ответа не находится — в словесном поединке он далеко не такой силач, каким хочет казаться. Желваки ходят туда-сюда, и даже если старый-добрый хук справа прилетит Клаусу по морде, он останется доволен произведённым эффектом. Остальные эту драму не забудут. Никто не забудет. — Повтори! — свирепеет Лютер, но уже поздно что-то менять: Эллисон свидетельница его унижения, и теперь потребуется время, чтобы это исправить. Быть может, много-много времени. Поделом. — Уверен, что стоит? — Лютер — в сторону на три шага, Клаус — молчать! — Реджи в кой-то веки раз вклинивается вовремя, и ожидаемая развязка начинает буксовать и тухнуть от одного его взгляда. Клаус, как заговорщик, переглядывается с Пятым, и тот, не скрывая, вытягивает большой палец вверх над головой. Лютер обиженной колонной подпирает стену, и его раздутые, как у быка, ноздри, лишь добавляют трагикомичности происходящему. К счастью, пытка чернилами кончается. К несчастью, нужно оставаться в комнате и наблюдать за страданиями Эллисон. — Номер Три, вперёд! — рапортует папаша и что-то черкает в своём блокноте. Клаус начинает закипать по новой. —Эй, — меняясь местами с сестрой, говорит он и чувствует, как её пальцы со всей силы сжимают его запястье. Глаза в глаза, короткий кивок головы и тихое — неисполнимое — обещание: — Всё будет хорошо. Эллисон чует ложь за мили, потому что из неё же и соткана, но хлопает длинными ресницами в благодарность за поддержку. И без осуждения за то, что устроил с Лютером. «Вау, это что-то новенькое». Машинка начинает жужжать снова. Слёзы Эллисон — не слёзы мальчишки, над которым можно подшутить. Слёзы Эллисон — расширяющаяся чёрная дыра в груди каждого из братьев, и не нужно говорить — хватает перекрёстных беспомощных взглядов. У них на пятерых столько силы, что можно было бы утопить в крови целый город, но перед отцом они — слабы, малы и сломлены. Диего запускает невидимый нож, и он летит прямиком в глаз с моноклем. Пятый переносится во времени и убивает отца при рождении. Бен сдавливает космическими щупальцами тело и ломает его напополам. Лютер швыряет любимого папочку вновь и вновь, и на стене остаётся лишь кровавое месиво. Клаус призывает каждого мёртвого, и они убивают Реджи криком, стоном, скрюченными смертью руками, скорченными болью лицами; медленно, не спеша, наслаждаясь. Но они малы, слабы и сломлены, и ни на что, кроме потаённых страшных мыслей, не способны. И Эллисон продолжает плакать. Клаус переводит тяжёлый взгляд на Лютера и не скрывает своего осуждения. Номер Один (по мнению большинства, не только Клауса) хоть и не блещет умом, но прекрасно считывает невысказанные вслух слова: «Ну и где же твоя сила, когда ей нужна помощь? Слабо пойти против папаши хотя бы ради неё?» И ответом служит опущенная вниз белокурая голова. Клаус усмехается — что и требовалось доказать. Кто-то слева машет ему рукой, и он поворачивает голову на движение. — Прекрати, — одними губами взмаливается Бен. Вот кому уж точно сила досталась по ошибке — самое миролюбивое существо после Вани в их семье выпускает из себя межгалактические слизкие щупальца и убивает врагов за мгновения. Клаус искренне сочувствует Бену, но частенько ловит себя на мысли, что лучше бы ему достались чудища из других миров, чем грёбаные мертвецы с их заунывными нескончаемыми просьбами и требованиями, которые Клаус, даже если бы и захотел, не смог выполнить. — Всё в норме, — вскидывает руки, мол, «сдаюсь, сдаюсь», и действительно сдаётся, когда снова обращает внимание на Эллисон. Быть может, она не сводит с него зарёванных глаз, потому что боевое крещение прошёл первым и лишь он способен понять её страдания. А, может, потому что наподдал Лютеру прилюдно и смог удивить. Клаус не знает и даже не пытается копаться во всём этом. Задача куда проще и прозаичнее — поддержать. Заставить эти чёртовы слезы высохнуть. Быть может, даже рассмешить, но это уж совсем из рода сверхъестественного. — Уже и забыл, что она есть, — врёт без зазрения совести, кивая на тату, на что Эллисон всхлипывает, но всё-таки растягивает губы в подобие улыбки. — Эл, почти готово, — поддакивает с воодушевлением Пятый и подмигивает ей. — Ты меня вдохновила — пойду следующим. Конечно же, если наш добрый отец позволит. Пятый ходит по тонкому льду, и Клаус готов ему аплодировать стоя, сидя и в припрыжку. Пожалуй, единственный у кого здесь есть яйца — это Номер Пять. Бойня между Первым и Вторым за лидерство в команде детский лепет по сравнению с тем, что может выкинуть Пятый в своём противостоянии с Реджи. И сейчас, невинно улыбаясь ему в лицо, он в шаге от пропасти. Отец испытывает его на прочность затянувшимся молчанием — таким, от которого Лютер бы уже нассал в штаны, — но Пятый стойкий, непоколебимый, бесстрашный, и потому — побеждает. — Хвалю за рвение, Номер Пять, но саркастический тон прошу попридержать. К остальным, — Реджинальд сканирует братьев по очереди, останавливаясь на Клаусе и кивая, — это тоже относится. — Рapá, разве я хоть раз вас подводил? С трудом удаётся не скосить глаза на Лютера, но брошенная шпилька и так попадает по назначению. Заливистый ржач Диего тому прямое доказательство. — Напросишься, Номер Четыре, — предупреждает Реджи, но быстро теряет к нему интерес. Или просто решает оставить вопрос до востребования. Оборачивается к Эллисон и одобрительно — насколько возможно, — говорит: — Молодец, Номер Три. И стоило слёз. Не спрашивает. Утверждает. Холодная арктическая глыба, не человек. — И в правду, — дрожащими от обиды губами отвечает Эллисон и прижимает клеймённую руку к груди. Клаус из-за спины Реджи перехватывает у Лютера инициативу утешителя, призывая ладонью к себе. Наверно, это подло, но сегодня он не остановится и использует все способы, чтобы насолить братцу по самые помидоры. «Выкуси, козлина!» И Эллисон, к счастью, не до того, чтобы размышлять, в чьих объятьях она окажется. Ей просто хочется уткнуться носом в плечо и пореветь вдоволь. Клаус, как жилетка, ничем не хуже Номера Один. — Скоро пройдёт, — на этот раз не врёт — кожа на запястье почти перестала гореть. — Пятый! — М? — тот не подаёт вида, но Клаус замечает его волнение. — Veni, vidi, vici , братишка. — Ad acta! — драматично, как самый настоящий актёр на театральной сцене, восклицает Пятый, и на момент меркнут недопонимания и склоки. На мгновение они становятся единым целым, потому что вторят следом, не сговариваясь, кто громче, кто тише: — Ad acta! — и ошалевший от происходящего татуировщик опускает иглу на мальчишеское запястье. — Вы такие придурки, — шепчет Эллисон и, наконец-то, улыбается сквозь слёзы. — Что ж, надежда на командный дух ещё жива, — отец подтверждает слова очередной записью в блокноте и оборачивается к Клаусу с Эллисон. — Умывайтесь и по комнатам. Завтра в девять утра к Пого на осмотр. — Удачи в пытках, — кидает Клаус на прощание и уходит следом за сестрой, чувствуя на своём затылке убийственный взгляд Лютера. И не может сдержать победоносной улыбки. «Veni, vidi, vici, братишка. Veni, vidi, vici». * «Спать, ага. Да хрен там плавал!» Клаусу жжёт карман скрученный с самого утра косяк, и на втором этаже в спину Эллисон, разогнавшейся болидом от злости на отца и его умопомрачительные решения, стрелой летит предложение: — Погнали на чердак? У меня есть бухло, сигареты и охренеть какой забористый косяк. По всем правилам, Эллисон обязана послать Клауса куда подальше, потому что маска хорошей девочки уж слишком сильно приросла к её славной мордашке. Но, во всех правилах существуют исключения: разворот на сто восемьдесят градусов и сияющие гневной решимостью глаза тому прямое доказательство. — Отпад! Пошли. Клаус ошарашен и едва не взвизгивает от радости, но тут же догоняет Эллисон на ступеньках, на случай, если вздумает передумать. Впрочем, его опасения напрасны — она прёт тараном и разворачиваться к своей комнате не собирается. Все (к счастью, кроме сэра Харгривза) знают — на чердаке можно расслабиться и выдохнуть. Здесь нет вездесущих камер, наличие которых обнаружил любознательный Пятый, случайно телепортнувшись в каморку со множеством экранов. Тогда он собрал совет из самых отчаянных — себя, Клауса и Диего, — и за две недели общими усилиями они прочесали весь особняк. Насчитали тридцать девять камер. Долго и муторно размышляли, делиться или нет информацией с остальными, но пришли к выводу, что даже Лютер такие козыри папаше не сдаст — могут и пригодится. Наверняка пригождались уже. Клаус встряхивает головой, морщится от возникшей перед его глазами грязноватой фантазии с участием Один и Три и обращается к реальности. Сейчас Эллисон с ним, уже сидит на окне и совсем бесстрашно свешивает ноги из проёма. — Клаус, дверь! — Точно, дверь, — закрывает на замок и громче, чем стоило бы в их положении беглецов, заявляет. — Libertà ! — До неё, как до луны, — вздыхает Эллисон и кивает головой на место рядом с собой. Клаусу не нужно показывать дважды. Оказывается плечом к плечу к сестре и, роясь в карманах, вытаскивает на свет божий зажигалку и косяк. Обмениваются многозначительными взглядами, и Клаус сдаётся под натиском её опасений. — Трусишка, — мягко подтрунивает над ней, из-под рамы выуживает виды видавшую пачку сигарет и протягивает на распахнутой ладони. Эллисон вытягивает сигарету и задумчиво крутит её в руке. На момент Клауса посещает мысль, что и от неё она благополучно откажется, но Эллисон сегодня удивляет и добавляет себе несколько очков, перебираясь по турнирной таблице крутости вверх. Впрочем, опередить Диего — задача несложная, а вот сдвинуть Лютера с последнего места не сможет даже флегматичная и замкнутая Ваня. — А где обещанное бухло? — Сестрёнка, обижаешь, — Клаус наигранно дует губы, и из-за пазухи, как заклинатель змей, достаёт фляжку с вискарём, честно украденным из отцовского бара. — Что там? — Виски. Восемнадцатилетний. Отрыв башки, — и показательно делает глоток, не поморщившись. — Ладно, — Эллисон проверяет предложение на прочность: принюхивается, глубоко вздыхает и следует примеру Клауса. Он готов биться об заклад, что она ещё ни разу не пила алкоголь. Не было причин. У Клауса же — ни единой, чтобы не делать обратное. «Что ж, добро пожаловать в клуб, малышка». — Гадость, — шепчет себе под нос она, но быстро выкупает: чтобы напиться нужно пить, — и делает ещё парочку скромных глотков. — Оторва! Вы только посмотрите на этот дебют! Дамы и господа, перед вами — Эллисон Харгривз… — Заткнись, — перебивает его со смехом, передавая сигарету и фляжку. Клаус с наслаждением затягивается табачным дымом и тут же прикуривает косяк, зажатый между средним и безымянным пальцами. Брови Эллисон взметают вверх, и вопрос не заставляет себя ждать. — С каких пор ты куришь травку и где ты её взял? Клаус прикрывает глаза и жестом просит подождать. Очень медленно выпускает дым из лёгких и хрипло отвечает, как на духу — скрывать ему нечего. Шифроваться от Эллисон не имеет смысла по нескольких причинам. Первая — она не сдаст, потому что в подобном замечена не была, вторая — если захочет выведать правду, то воспользуется силой. В этом плане принципов у сестры нет и вряд ли предвидится. — Фанаты. Они за улыбку достанут и не такое, уж поверь. Клаус распахивает глаза и сфокусировать взгляд удаётся не сразу, но когда получается, он ясно понимает: Эллисон — красотка, каких поискать. Мысль странная, но заставляет расплывчато улыбнуться. «Косяк, что надо». — Боже, ты самый омерзительный человек из всех, кого я знаю, — и серьёзности в её голосе ни на грамм. — И самый красивый. И остроумный. Просто признай, и сделаем вид, что я не слышал этого «бла-бла-бла омерзительный бла-бла», — корчит рожи, закатывая глаза, и смех Эллисон, как маркер хорошей посиделки после трудного дня, срабатывает на ура. — Ладно, — с горем пополам соглашается она, — красивый и остроумный, обязательно было устраивать эту заварушку с Лютером? Ну вот, а он уж было подумал, что ей представление зашло. Клаус фыркает, передёргивает плечами и, что есть дури, затягивается. Зря — кашель, как наказание за грехи, сдирает его горло наждачкой. — Он… сам виноват, — кое-как придя в себя, заявляет он, и на потуги Эллисон помочь, сжимает её ладонь в своей руке. — Я миролюбив, ты же знаешь, но всему есть предел. Пусть скажет спасибо, что не Пятый оказался на моём месте. Был бы совсееем другой разговор. Эллисон молчит, переваривая сказанное, и делает несколько затяжек. Голова наполняется тяжестью, и Клаус опадает на плечо сестры. С ней уютно и смеяться, и накуриваться, и даже говорить о Лютере. Клауса накрывает, и сопротивляться нет ни сил, ни маломальского желания. Плыть по течению. Наблюдать за звёздами. Держать Эллисон за руку. Жить. — Он просто пытается доказать, что имеет право быть первым, — оправдание, на которое Номер Четыре лишь хмыкает. — Когда ты в самом деле первый —доказывать ничего не нужно. А Реджи… ему насрать, сколько бы Лютер не лез из своей шкуры. Всё это, — Клаус щелчком пальцев отправляет окурок на улицу, — так бессмысленно. — Ты злишься на папу. Не на Лютера, — в её голосе столько сочувствия, а в его крови — ТГК , что этот убойный коктейль застывает на дне глаз Клауса непрошеными слезами. Он быстро-быстро моргает, потому что на сегодня хватит рыданий, и с улыбочкой «всё-просто-шик-и-блеск» рубит правдой: — Я сыт по горло его дерьмом, Эллисон. — Я знаю, знаю… А оно, — она кивает на фляжку, — хоть как-то помогает? — Только это и помогает, — и в подтверждение слов пьёт от души, до огня в груди. Заглушить голоса призраков, чтобы не видеть их растерзанные тела, чтобы не чувствовать их пронзительную боль — Клаус нашёл свой способ, и он работает, а большего и не нужно. «Если бы ты только могла понять…». И штука в том, что она способна — может воспользоваться силой и ощутить его способность на себе в полной мере. И если бы Клаус попросил прямо сейчас, то Эллисон бы сделала это, не раздумывая. Но оно того не стоит, и эту мысль он давит в зачатке, лишь сильнее сжимает её ладошку в своей и снова кладёт голову на плечо. И кто знает, чем бы закончилась тусовка, если бы за их спинами не возник Пятый. — Униженные и оскорбленные во всей красе, — Клаус и Эллисон оборачиваются на его ядовитую фразочку и едва не разбивают друг об друга лбы. — Прости. — И ты, — обмениваются виноватыми улыбками, и внутри становится капельку теплее. — Нууу, как прошло? — кивает Клаус на руку брата, замотанную в плёнку, и протягивает фляжку, уже опустевшую на половину. Пятый принимает подарок без лишних вопросов и запрокидывает голову, вливая в себя добрую треть от остатка. Клаус восклицает: — Эй, эй, полегче! Это, вообще-то, на всех — закончится, добывать пойдёшь сам. — С учётом моей способности, я могу открыть здесь бар. — Я только за. — Но ты хрен в него попадёшь, если будешь мешать мне пить сейчас! У Пятого явно проблемы с самообладанием. Что-то внизу успело случиться и довести его до нервоза. Осталось выяснить, что именно. Клаус кивает Эллисон, и та понимает намёк. — Да что с тобой такое? — Помимо дерьмовой татуировки? — Ага, умник. Пятый оседает на велюровое, местами облезшее кресло и кривит лицо. Выходит смешно, но Клаус изо со всех сил сдерживается, чтобы не заржать. Заржёт — беды не миновать. С Пятым шутки плохи, гадать не приходится. — Я знаю, что могу перемещаться во времени, но сэр Реджинальд-мать-его-Харгривз считает иначе. Ну, конечно. Путешествия во времени — идея фикс Пятого. Камень преткновения с отцом. Неразрешимая дилемма. — Ты не думал, что он может быть прав? И, стой, молчи, дай сказать, — Эллисон соскакивает с окна и становится перед Пятым, пытаясь остановить вспыхнувшую в нём бурю. Клаус избирает путь молчания. От греха подальше. Наблюдать за баталиями порой куда интереснее, чем участвовать самому. На сегодня его смена окончена — Лютер не даст соврать. — Ты понимаешь, что это может быть опасно? Хотя нет, это сто процентов опасно, и даже если ты и сможешь, то где гарантии, что всё пройдёт хорошо? — Ты думаешь папаше есть хоть какое-то дело до моей безопасности? Херня! Его волнует только он сам. И да, сестрёнка, гарантий нет, но они и не появятся, если я не попробую. — Согласен: ему плевать, положить болт, насрать с высокой колокольни, — всё-таки вклинивается в разговор Клаус, и поочерёдно раздаёт плюшки, чтобы хоть немного успокоились: Эллисон достаётся прикуренная сигарета, Пятому — остатки виски. — Но нам — нет. Пятый на момент теряется, но собирает себя в кучу за считанные секунды. Если бы Клаус не знал, что они приёмные, то бился бы об заклад, что Пятый — самый родной из всех детей Реджи. Настолько они бывают похожи в самом неприятном своём проявлении. — И почему меня должно это волновать? — Ведёшь себя, как мудак! — взрывается Эллисон, и Клаус предусмотрительно отходит на шаг, прилипая к стенке спиной. — Клаус просто хотел тебя поддержать. И я тоже, — она разворачивается к окну и курит, как не в себя, до самого фильтра. — Просто придурок. — Ладно, — прерывает напряжённое молчание Пятый, и две пары глаз начинают сверлить его лицо. — Зря я это сказал. — Это извинения? — Типа того, — с фальшивой улыбкой кивает брат, раскидывая руки в стороны. Вовремя — Клаус успевает перехватить флягу и влить в себя оставшийся на самом дне алкоголь. — Ты, кажется, что-то говорил про бар? Пятый закатывает глаза и исчезает. — Ну и манеры, — делает закос под учителя Клаус, и Эллисон начинает хихикать. Пятый появляется снова, сверкая победоносным взглядом, и Клаус едва не пищит от неожиданности: в сомкнутых ладонях брата три огромных коктейля голубого цвета со взбитыми сливками и вишенкой сверху. — Извинения приняты! — Прощаю. Они звонко чокаются, и на какой-то момент становится всё равно, что их жизнь состоит из отцовской нелюбви, вечных тренировок, проверок на прочность и одиночества, разделённого на семь равных долей. Пить в тринадцать с половиной лет — плохо и запрещено законом. Впрочем, набивать татуировки — тоже не приветствуется, но раз отец нарушает правила, то они и подавно. * Остаток вечера проводят в миролюбивой обстановке почти втроём: на десять минут на чердак залетает Диего, докладывая обстановку в аду. Сообщает, что отец закрылся в кабинете (кто бы мог подумать!), Лютер пошёл молотить груши в зале (спасибо, что не меня), Бен ушёл спать «чтобы забыть этот день и никогда больше не вспоминать» (всё стабильно уныло, а значит в полном порядке), а Ваня, которую Диего встретил на кухне и позвал с собой на чердак, отказалась да и вообще выглядела очень-очень расстроенной. — И почему? — эту мысль Клаус облекает в вопрос, на что Диего пожимает плечами. — Не сказала, а я и не стал лезть. Это же девчонки, они всегда ноют по поводу и без. — Хочешь предсказание на будущее? — елейным тоном спрашивает Эллисон. — Нет, — тут же отзывается Диего, но поздно — он уже ошибся, и наказание последует. Клаус и Пятый с горящими от выпитого глазами ждут развязки и салютуют бокалами сестре. — Вообще пофигу, — Эллисон включает актрису, и Клаусу даже немного жаль, что цветов для примы их маленького театра у него не нашлось. — Так вот, предсказание: у тебя никогда не будет девчонки в принципе, если ты продолжить называть нас ноющими по поводу и без. Задумайся. — Бо-бо-больно надо, — начинает заикаться он и, метнув в сестру острый взгляд вместо ножа, начинает сворачивать удочки. — Я спать. — Сладких снов, Диего! Он хлопает дверью, и Пятый риторически тянет, откидываясь на кресло, как морская звезда: — Эллисон больше не наливать. — Как и тебе, — беззлобно откликается она, бросая в него смятый фантик от конфеты, которые принёс с собой Второй. Клаус думает, что зря она так с Диего, но ему ли судить — сам не лучше. — Согласен, — Пятый игнорирует нападение и, кивая на опустевшие бокалы, сообщает. — Относить обратно не буду, так что спрячьте где-то здесь. Пригодятся. — Мудрое решение, — соглашается Клаус. — Ты всё? — Ага, — кивает Пятый. — Хорошего понемножку, иначе ж у нас и быть не может. И, не дожидаясь ответа, телепортируется с чердака. Вида он не показывает, но что-то Клаусу упорно подсказывает, что историю с загрустившей Ваней мимо ушей Пятый всё-таки не пропустил. — Насчёт манер ты был прав. — Я разбираюсь в людях, — усмехается Клаус и с грустью признает: усталость и алкоголь дают о себе знать. Нужно расходиться, пока их не хватились: бог знает, что придёт отцу в голову, если он обнаружит их пьяными и прокуренными. Лучше не проверять, и потому Клаус поднимается с пола на ноги и протягивает ладонь сестре. — Пора на боковую, принцесса. — Видимо, — с неохотой соглашается Эллисон, и принимает его руку, сжимая её чуть дольше, чем того требуют обстоятельства. Свободной рукой Клаус выключает ночник, и на чердаке становится темно. Из открытого настежь окна едва-едва проникает лунный свет, и можно различить очертания распахнутых губ, блеск тёмных глаз, красивый профиль. Сердце пропускает удар, когда невесомый поцелуй касается его щеки, а руки скрещиваются за спиной в объятии. — Спасибо, — шепчет Эллисон, и Клаус обнимает её в ответ. Не нужно уточнять за что — он понимает. — Посидели отлично, — тихо говорит он и отстраняется, чтобы заглянуть в её глаза ещё раз. Она отводит взгляд, и это смущение отпечатывается глубже, чем чернила татуировки на коже. — Как-нибудь повторим, — кивает Эллисон рассеянно, осматриваясь по сторонам, и Клаусу кажется, что они попали. Крупно попали. — Надо спрятать бокалы. — Ага, — лишь чудом удаётся их не побить, но он пребывает в прострации, всё ещё ощущая её близость. Пьянящую первую близость. Те девчонки-фанатки и пацан, достающий ему травку — не в счёт. Просто была возможность поэкспериментировать (дело всё равно не зашло дальше поцелуев), и Клаус не стал её опускать. Эллисон же — совсем другое дело. — Пошли, — тянет за рукав пиджака, и Клаус следует за ней по лестнице, стараясь не шуметь. В коридоре расстаются взмахами рук на прощание и с дурацкими хмельными улыбками на лицах. И уснуть бы, вырубиться без задних ног… Но Клаус полночи смотрит в потолок и прижимает руку к груди, в надежде утихомирить сердце, а оно всё пробивает и пробивает рёбра.