Часть 1/1

      В 1947 году Хамфри Эплби восемнадцать, и он едва начинает осваиваться в департаменте Национального страхования на позиции секретаря личной канцелярии при министре — министерше? министерке? — Докторе Эдит Саммерскилл. Госпожа министр оказалась чуть ли не задушевнее родной матери (говоря откровенно, превзойти её несложно), но многое в системе работы министерства юному клерку не очевидно, масса важных нюансов ему неизвестны, некоторые обычаи бюрократического лабиринта остаются пока неизведанной загадкой, а потому бодрым настроем в тот ноябрьский тусклый полдень Хамфри Эплби не отличается. На душе у него так же по-осеннему пасмурно, на челе лежит тень невесёлых дум. Уайтхолл представляется ему крайне сложным и запутанным механизмом. Quid Obscurum... Его терзают сомнения: достанет ли у него целеустремлённости, компетенции, прагматизма — серьёзности, одним словом — для ответственной работы в сердце правительства Британской империи? Да и хочет ли он этого на самом-то деле, если быть до конца правдивым с собой?       Сэр Арнольд Робинсон застаёт молодого человека за этими сумрачными размышлениями над чашкой относительно приличного какао в главном кафетерии Минздрава:       — О, вы одно из наших недавних приобретений, не так ли? И «заарканены» в Бейли, судя по галстуку? — он картинно поправляет свой, такой же, в сине-красной гамме колледжа.       Сэр Арнольд сразу понравился Хамфри тогда (не в том смысле, что позже он изменит своё мнение о старшем коллеге — отнюдь, когда Хамфри узнаёт его ближе, к инстинктивной симпатии добавляется глубокое восхищение, граничащее с обожанием). Он чувствует в Арнольде что-то, чему он не может дать определения, но что моментально располагает к себе. Тот посылает ему улыбку — доброжелательную и чуть ироничную, словно прекрасно знает, какое впечатление производит на юного клерка его уверенная манера держаться.       — Ну, и как вам у нас? — интересуется он дружелюбным тоном после того, как представляется (будто Хамфри о нём не наслышан, не наблюдал не раз или два издали) и обстоятельно честь по чести обменивается с Хамфри рукопожатием. Затем, подозвав жестом официанта, заказывает бренди на двоих, и, опережая попытку Эплби отказаться, ободряюще усмехается: — «Счастливый час» почти пробил, кроме того, вы со мной, так что всё в порядке.       Вообще-то, младшие клерки редко заканчивают работать ровно минута в минуту. От новичков вроде Хамфри ожидают, что они первыми в офис приходят, последними его покидают. Про алкоголь и прочие маленькие приятные привилегии (к примеру, такой мелочи, как яркая бутоньерка, что красуется на лацкане сэра Арнольда) и говорить не приходится.       — Так вы составите мне компанию? За здоровье Его Величества! — торжественным тоном добавляет Робинсон, и по его тонким губам опять пробегает едва заметная ухмылка.       Не слишком-то это честно! Эплби поспешно присоединяется к тосту, под изумлённым взором Арнольда выскочив из-за стола и на миг даже вытянувшись в струнку и отсалютовав бокалом в сторону чёрно-белого фотопортрета монаршей особы на противоположной стене: «Боже, храни короля!» Всё-таки Хамфри воспитан, более того: «вымуштрован» — в лучших колониально-патриотических традициях весьма грозным отцом: и жёстко контролирующим, и эмоционально недоступным патриархом чиновничьей династии средней руки. Его по-викториански старомодную выучку так просто не забудешь: стоит раздаться гимну или строкам из Киплинга (капитально вбитым в голову в школе и дома, втайне нелюбимым за грубость тем и вульгарность стиля) или здравице в честь королевской семьи — в общем, чему-нибудь в этом роде... Первый глоток свободы Хамфри испил, когда упорхнул, едва оперившись, из-под крыши отчего дома в оксфордский Бейлиол-колледж (услыхав напоследок строгое напутствие держаться подальше от студентов-поэтов, художников, музыкантов и прочей несерьёзной творческой публики и обязательно записаться в Дискуссионное общество университета — как с полвека назад Эплби-старший). Эплби-младший же из характерного для него иногда редкостного упрямства не то чтобы совсем нарушил данное слово, но взял и записался заодно в студенческий театр, где проводил в итоге гораздо больше времени, чем на дебатах. Где хоть и не заблистал на подмостках — не считать же сценическим дебютом роль без слов, в массовке, ещё и в женском платье! (всё-таки его невзрачный типаж не годится для героев-любовников), и перо не опробовал в написании пьес (бесполезная лирика про Аркадию, Трою, трагедию Антиноя, агапэ, сторге и тому подобное зато лилась рекой), но где перерисовал уйму декораций и афиш, массу эскизов костюмов, ворох карикатур и шаржей. Всё это не имело ни малейшего отношения к его будущей карьере в дипломатическом корпусе, конечно. Стезя, запланированная для него отцом в момент его рождения, наверное, если не раньше. Эплби-старший, естественно, взбесился бы, узнай он, каким занятиям, какой запретной страсти его наследник посвятил львиную долю своей энергии, но Хамфри, немного поколебавшись, в итоге так и не решился пойти до конца, свернуть с выбранного для (за) него пути, бросить судьбе вызов. С одной стороны, разве не чудесно было бы сделаться модным театральным художником? А с другой — абсолютно не хотелось ютиться на чердаке в богемном Сохо с какой-нибудь шумной авангардной коммуной, перебиваясь с пирожных на хлеб и с абсента на воду в ожидании, когда тебя откроют критики.       Хамфри, обычно не склонный откровенничать с теми, кого не близко знает, сам не заметив, рассказывает Арнольду о себе больше, чем собирался. Они тихо разговаривают, неторопливо смакуя бренди. О политиках (и министрах-женщинах!), системе государственного управления. Об Alma mater и профессорах Бейлиола. О классике, модернизме, искусстве и цивилизации, варварах у ворот. О том, как всё меняется, оставаясь при этом постоянным. Обычная светская болтовня, чтобы убить время — или растопить лёд. Постепенно бокалы пустеют, а лёд в них истаивает. Арнольд мгновение молча разглядывает поверх тонкой оправы очков сидящего напротив него юношу. Глаза у Арнольда удивительно яркие, пронзительно-зелёные; Хамфри отчего-то вспоминаются последние летние каникулы, так стремительно пролетевшие, шум крон деревьев, игра лучей солнца в резной листве и на водной глади реки, живописные пейзажи окрестностей Оксфорда, так и просившиеся не на плёнку, но на бумагу стихами ли, рисунками...       — Что же, юный Эплби, благодарю вас за приятную и содержательную беседу, — Арнольд с шумом отодвигает стул, поднимаясь из-за стола, смотрит теперь на Хамфри сверху вниз. Снова слегка заметно улыбается. Будто подаёт ему некий секретный знак и ждёт ответного.       — Сэр Арнольд?..       Хамфри ещё не понимает, что чем-то заинтересовал сэра Арнольда, но ему уже ясно, что тот читает его, будто раскрытую книгу. Не удивительно: Робинсон выглядит, наверное, лет на пять взрослее, ну а ведёт себя так церемонно и покровительственно, будто опытнее и старше лет на пятнадцать по меньшей мере.       Чиновник кладёт Хамфри руку на плечо и спрашивает, присматривает ли за ним кто-нибудь.       Эплби несколько теряется: неужто сэру Арнольду действительно любопытны досье новеньких секретарей? Хамфри ещё не женат, даже ни с кем не помолвлен, а вся его многочисленная родня живёт далеко за океаном (и очень жаль, что не дальше — были бы у Британии бывшие колонии где-нибудь на Юпитере...), так что в Лондоне, да и во всей Англии, если уж на то пошло, у него из близких нет никого.       Сэр Арнольд останавливает его, чтобы прояснить:       — Я не о том. Видите ли, Хамфри... Я ведь могу называть вас по имени? — Дождавшись от Эплби моментального «О, пожалуйста, сэр Арнольд!», продолжает: — Так вот, Хамфри, у нас есть традиция здесь, в Уайтхолле. Старшие чиновники по заведённому обычаю берут младших коллег под опеку. Помогают освоиться, направляют первое время, делятся опытом. Итак, Хамфри, полагаю, у вас в министерстве есть старший друг, который заботится о вас и вашей карьере? Иными словами, скажите мне, кто взял вас под крыло.       Эплби очень не хочется разочаровывать сэра Арнольда, но ничего не попишешь: очевидно, по меркам Уайтхолла он отнюдь не считается перспективным новичком. Скорее всего, подозревает Хамфри, о нём сложилось совсем иное впечатление: не более, чем странноватый, провинциальный выскочка из отдалённой колонии, во всех смыслах средний класс, без полезных связей и знакомств. Пустое место.       — Н-никто, сэр Арнольд.       Тот удивлённо поднимает брови, усугубляя смущение собеседника:       — Сколько вы уже у нас — два-три месяца? И никто не предложил вам?..       — Нет, сэр.       Эплби принимается старательно изучать узор на вышитой скатерти, розовея скулами от неловкости. Прикусывает язык, чтобы не начать извиняться перед блестящим сэром Арнольдом неизвестно за что.       — Хамфри, — голос Арнольда отчего-то не звучит раздосадовано, так что Эплби всё же осмеливается взглянуть в его смеющиеся зелёные глаза. — Раз в нашем министерстве до сих пор не нашлось никого, достаточно прозорливого, чтобы предложить вам дружбу и покровительство, это сделаю я.       Эплби секунду не верит ушам: сам постоянный секретарь департамента! — и ему?..       Он с искренним пылом заверяет Арнольда, что польщён и счастлив, готов предпринять все мыслимые усилия, чтобы тот никогда не пожалел о своём великодушном, щедром решении.       Робинсон мимолётно треплет его по руке:       — А я и не сомневаюсь в том, что вы ни за что меня не подведёте, Хамфри, мой мальчик.       Разумеется, сэр Арнольд многого потребует в обмен на дружбу и покровительство. Полного подчинения. Абсолютной лояльности. Вассальной преданности.       Так пересекаются, переплетаются их пути, и триумф сэра Арнольда всегда приводит к успеху Эплби. А тот во всём помогает обожаемому ментору, верно следует по стопам своего кумира в меру сил и талантов. Ну и пусть завистники вечно злословят в кулуарах, что нетерпимому к независимому мнению, властному и предельно взыскательному сэру Арнольду Робинсону сэр Хамфри Эплби, по натуре уступчивый и уступающий ему во всём, потребовался — пожелался — не как ученик, конфидент, соратник, а скорее как милая безделушка в коллекцию, талисман на счастье, драгоценная роза в петлицу, чтобы покрасоваться... Или, если угодно, любимый питомец, не больше... Но и не меньше ведь!