Забота во время ужина

Их старый дом больше не пропитан любовью и теплом. Он в принципе ничем не «пропитан». Он просто стоит в лесной глуши, недалеко от тропы, по которой время от времени проезжают машины, да проходят люди. В том доме остались лишь они вдвоём. Больше никого. Без тепла, без любви – лишь тоска по прошлому и страх по будущему. А настоящего у них и вовсе нет. В его комнате сыро и прохладно. Будто кто-то умер. Но [][][][][][][][][] не мёртв: он продолжает лежать на кровати, смотреть в одну точку и тяжело дышать, медленно поднимая и опуская свою грудную клетку. Он практически полностью укрыт одеялом, единственное, что видно – это макушка головы и глаза. Уставшие и безжизненные, смотрящие куда-то то ли на дверь, то ли на стенку. Но это неважно. Он всё равно слепой. Куда бы он не посмотрел – в глазах будет лишь густая и тёмная пелена, а мозг будет пытаться восстановить картинку по смутным и еле заметным очертаниям. Но безуспешно. – [][][][][], я зайду? Уже ужин, тебе следует поесть. – в дверь стучат пару раз: звук глухой и слабый, такой же, какой всегда. Только в ответ на это тишина. Но молчание – знак согласия… И в комнату заходит такой же юноша, как и [][][][][][][][], только волосы прямые и более послушные. Как и он сам. В его руках – небольшой железный расписной поднос, а на нём тарелка с кусочками мяса и рисом, политые каким-то соусом. Скудно, даже бедно. Но тут как будто не до изысков. – Как ты себя чувствуешь?.. Плохо. – Температура спала? Это не из-за температуры. – … Будешь снова молчать, хм? Тогда я не смогу тебе помочь. Ты считаешь меня сумасшедшим, Леон. Но ему ничего из этого не говорят. Продолжают лишь смотреть в одну размытую точку. Он бы хотел сейчас раствориться прямо в этой постели, закрыть уставшие, красные от слёз глаза и просто забыться во сне. И никогда более не открыть их. Леон вздыхает. Это продолжается уже второй месяц. Он не винит брата: он винит себя. Это ведь он виноват во всём случившимся, верно? И это – его наказание, его персональный ад, его попытка на искупление. Поможет ему – и тогда душа Леона заслужит Рая. А до тех пор его будут мучать кошмары того злополучного вечера. «ПАПА, КТО-ТО ПРЕСЛЕДУЕТ НАС!» Тёплые, немного шершавые пальцы касаются его лба и проводят по коже, пытаясь понять температуру тела. [][][][][][][][] слегка хмурится: проступает слабая морщинка. Он не любит, когда Леон начинает трогать его без предупреждения. Не любит, потому что всегда немножко пугается. На долю секунды ему кажется, что его касается не собственный брат. Страх быстро пропадает, но эти доли секунды всё равно вызывают мурашки по всему телу. Прохлада подступает к кончикам пальцев, и Леон убирает руку, тихо вздохнув. Это тоже нехорошо, пускай и не настолько опасно, как перегрев тела. – Сядешь на кровать? Я тебя покормлю. – Леон ставит поднос на стул, а сам присаживается на край кровати, слегка подвинув ноги брата в сторону. [][][][][] сначала вновь хмурится: трогают без разрешения. Ему говорят тихое «извини», поправляют одеяло так, чтобы ни сантиметр кожи не был открыт, а после ставят поднос к себе на колени – чтобы удобнее было кормить брата. Тот пару минут просто продолжает лежать в той же позе, а после неловко упирается руками на матрац кровати, чтобы сесть. Руки не сразу находят более-менее устойчивую позицию, раз чуть не соскользнули, но по итогу смогли всё же упереться на матрац и изголовье кровати, пока последний чуть скрипнул. Он переводит взгляд на Леона, но смотрит сквозь него. Леон видит такие же яркие, ничем не затуманенные глаза. – Открой рот, пожалуйста, — мягко просит его Леон, нанизывая на вилку кусочек мяса и поднося ко рту брата. – Это говядина, сам готовил. Тебе понравится! Но он не открывал. Продолжал смотреть сквозь Леона, будто не осознавая, о чём его просят. Но он же слепой, а не глухой. Это просто детский каприз. Желание сделать назло, поглумиться – называйте, как хотите. Но [][][][][][][][] даже не думает открывать свой чёртов рот. Он просто издевается. Леон тихо вздыхает. Он ненавидит, когда такое происходит. – Прошу, тебе нужно кушать хотя бы раз в день. Иначе твои глаза будут ещё и чувствительными ко всему, - он слегка касается куском мяса губ брата, показывая, что съесть придётся. Без вариантов. Ведь он не отстанет, пока с тарелки не исчезнет хотя бы половина еды. В ответ – такой же протест, нежелание и куска пробовать. Даже видно, что губы были сомкнуты ещё сильнее, чем прежде. Терпение – благодетель. Но не когда ты и так терпишь, как последняя скотина. Не когда ты вон из кожи лезешь, чтобы помочь самому близкому оставшемуся человеку в своей жизни. Леон качает головой, убирая вилку с лица брата. Затем, убирает поднос на стул, а с вилки снимает кусок мяса. Вилка остаётся на подносе. Он забирается на диван с ногами, наклоняется к лицу [][][][][][][][] и смотрит прямо в глаза. В эти проклятые, несчастные глаза. [][][][][][][][] видел перед собой нечто ужасающее. Нечто, что своими чёрными лапками, выпирающие из-под маски, пыталось коснуться его лица, потрогать глаза, губы, уши. Проникнуть в каждое отверстие на его теле, пробраться сквозь вены и артерии вглубь его тела, обхватить изнутри, сжать, разорвать, да так, чтобы реки алые крови полились. Он хотел закричать – и он закричал, впервые за день выдав хоть какой-то звук. Но даже сказать ему не дали. Потому что Леон схватил за щёки его своими пальцами. Горячими, шершавыми пальцами за бледную, холодную кожу, сжимая их до такой боли, что брату пришлось лишь жалобно заскулить. Глаза бегали из стороны в сторону, напуганные до звериного ужаса. Мне больно, мне больно. – Ах, дорогой [][][][][], ты как маленький ребёнок, – Леон говорил безмятежно, спокойно, но всё так же сжимал челюсти брата, заставляя того открыть рот. Когда это произошло – во рту [][][][][][][][] тут же оказались большой и указательный палец с куском мяса между ними. На лице его застыл животный страх, он не мог ничего сказать Леону, лишь жалобно мычать о чём-то, что Леон прекрасно понимает, но игнорирует Леон не понимает. Он протолкнул пальцы как можно глубже в горло, пока не услышал характерный кашель, предвещающий скорейший рвотный рефлекс. – Но ты же знаешь, что голодным я оставить тебя не могу? Тебе нужно есть, хочешь ты этого или нет. Понимаешь? «Но я хотел помочь ему оправиться от той травмы, что я ему нанёс.» Как хороший ребёнок, он проглотил этот отвратительный кусок мяса. Съел целиком, не жуя, но ведь съел! За это Леон вытащил наконец-то пальцы изо рта несчастного, вытер их об собственную одежду и отпустил челюсть. Он аккуратно прошёлся по его кудрявым волосам, слегка путаясь пальцами в них, задевая до неприятной боли несколько волосинок. Но сейчас это меньшее из зол, ведь так? Стены комнаты постепенно сужались вокруг них. По крайне мере, [][][][][] так это ощущал. Ощущал тяжесть тела собственного брата, духоту, что превращало его тело в настоящее пламя, а голову – в тяжёлый, неподъёмный груз, отчего положить голову в привычную позу было невозможным. Поэтому это сделал Леон. – Вот, видишь? Не так уж и страшно. Меня скоро вырвет. – Теперь ты поешь? Только не делай мне больше больно. Он слабо кивает, чувствуя, как во рту ещё остался солоноватый привкус пота. – Ты молодец, Франциск. Скоро тебе обязательно станет легче. Его улыбка – такая добрая, такая светлая, но самая жалкая из всех, что существует на свете. Как хорошо, что Франциск её не видит. Почти не видит.