У меня ничего не болит

      — Уже не больно, мам? — Надя крепко держит мягкую руку, в которой минуту назад лежала таблетка.       — Пока ты меня держишь за руку, у меня не болит ничего.       Надя видит: улыбается мама через силу, но верит всë равно, что той и правда легче. В детстве ведь тоже от еë обьятий легче становилось, сейчас же она просто обнять дочь не может, тяжело слишком.       Для Нади быть маминым личным врачом, как и поваром, хобби только, помочь до конца она не может. Правда даже профессионалы маму не спасают. Надя навсегда запоминает холодную то-ли от мороза, то-ли от чего-то более страшного бывшую раньше вечно тëплой руку.       Тëтя никогда не обнимает, быстро становится понятно, что племянница ей и не нужна, чего не скажешь о квартире и ценных вещах, поэтому легко отпускает в интернат.       Коньки крошат лëд, по мнению многих ломают здоровье и собирают душу из осколков. Боль остаëтся только в странных снах. Надя в них чувствует себя самим льдом: хрупким, не имеющим возможности двигаться самому, но ощущающим каждое прорезавшее линию и оставившее глубокий шрам лезвие конька. Во снах у Нади есть мама, держащая крепко за руку, не своя, но с такими же добрыми голубыми глазами и любовью, смешанной с безысходностью, в них. Такие ночи вместе с неудержимой тоской по матери, сменившейся светлой грустью, исчезают, когда лëд становится окончательно подвластен.       Володя держит за руку крепко, не идти туда, куда хочет он — невозможно. Наде становится наплевать на то, что она никогда не любила клубы, фотосессии, предпочитая мимолëтные кадры с реальными эмоциями. Что не готова сейчас выполнить тот сложнейший элемент.       Только Володя со своей крепкой хваткой почему-то не удерживает Надю. Падение под лëд совершенно незнакомо, в отличие от этой безвыходности, когда не можешь пошевелить даже пальцами. Надя словно оказывается в тех самых снах, будто тогда занимала место реального человека с такой же травмой. Только вместо, казалось, мамы, руку сжимает Володя, говорит, что всë будет хорошо. Надя понимает, что никогда не встанет, и только радуется, когда от того перестают приходить сообщения.       В родном городе становится на толику легче хотя бы потому, что рядом Ирина Сергеевна. Она никогда не сжимает руки до боли, не ведëт насильно, но указывает в правильное направление. Находит лучших врачей, уезжать приходится снова, теперь уже в Санкт-Петербург, не доверяя никому, оставляет ради этого на неделю работу, благо, соревнований в ближайший месяц не намечается.       Вставать врачи не разрешают ещë целый год и пророчат около полугода реабилитации после, разрешают вернуться на время к родному Байкалу. Но Наде к городу привыкает, а может и не к нему, а к постоянному присутствию человека, которого раньше видела лишь по телевизору или в журналах. Сама не замечает, как оружейный магнат из династии ван дер Хольтов превращается в Августа, сидящего вечерами на еë кровати. Забываются почему-то и первая встреча на необычно пустынной улице, и разговоры, превращающиеся из десятиминутных в часовые. Мысли о том, зачем этому человеку вообще тратить время на инвалида, прекращаются когда Август снова берëт Надю за руку на очередной прогулке и ни в коем случае не свидании. Потому что не просто так искры бегут по его пальцам. Почему-то кажется, что Августу рядом с ней от них не так больно.       Надя чувствует себя годовалым ребëнком, когда делает первые за полтора года шаги, каждый из которых отзывается болью. Опирается на поручень и родную руку, от которой перестают чувствоваться неудобства. Где-то в далеке видит плачущую от счастья фантомную маму и в метре от себя почему-то дважды знакомые голубые глаза.