Скажи, фонарь, что делать с этим нам?

Какая бусинка попала в мою память: Светла и искренна, нелепа и смешна! Я чувствую: вовеки не избавить Меня от поезда. Он, лязгая, спеша, Выходит в станцию - он и её объедет - Въезжает в поле... Ландыши и льны, Из какой сделаны вы стали - меди? - Что вы разлукой с солнцем не больны? Неважно, впрочем. Я сажусь у окон (В десятый... Нет, стомиллионный раз) И думаю: действительно, как мог он Себя не прятать перед сотней глаз? - Умножится в последствии, умножит... Ему бывало двадцать, он писал Величественно. Боже, как он может - Взгляд в сторону - без слёз смотреть в вокзал? В его без рода и начала черни? В его безродную, бездомную печаль? Он неужели в жизнь не знал вечерний Поток, что шепчет: "Только не отчаль И не забудь ты эти берег, клёны...". Уж поздно, поздно: я уже в пути. Билет до дома стоит миллионы И мне его вовек не обрести. Не знал старик в потрёпанном плацкарте, Как вспомнишь - и сверкает в миг в глазах Та бусинка? "Эй, поиграем в карты?". "Не стоит, начинается гроза...". Как мог он - возвращаю мысли голос - Как мог писать без боли и стыда? Под колесами гнётся рыжий колос. Он жил в шестнадцатом и будет жить всегда. Картины, страны, галереи, стены Украшены теперь его рукой. Как можно, источившись в белу пену, Не потерять себя, но стать собой? Великие и страшные вопросы, Уродлива взойдёт к утру заря. Я думаю: к чему об этом слёзы? Нас тянет притяжением земля. И иногда я чувствую: не против... Даже не так! Вся воля мчится к ней! И я готов - сегодня, в этой ночи, Остаться в мире, что всего родней. Ну что мне дом? И что мне воздух Сены, - Туда не доплывают корабли... И я готов простить судьбе измены И ускользнуть от мира вглубь земли. А иногда задумаюсь - и ужас Меня пронзает иглами. Спешить Тогда пытаюсь, хлёстая по лужам. Что за глагол-уродка, право, "жить?". Где каждому, кто на порог той муки - Великой - вшёл, раздастся по делам, Что смел мечтать, что не терпел он скуки? Скажи, фонарь, что делать с этим нам? Скажи, фонарь, за что ты ярко светишь В изгнанников сонливые зрачки? Какие тучи в небе на примете? Когда закончатся январские дожди? Скажи, земля чужая, каково ты В свою безмерную и вечную кровать Впускаешь тех, кто больше, чем чего-то, Желал писать ночами и не спать? Вздыхаю. Закатились в тучу луны - И эта, и какую видел он, В шестнадцатом. Как хорошо бездумным! Как я устал, как бродит рядом сон. Но спать - не в мочь, когда мои печали Р. бы не понял, вряд ли даже кто. Нет ничего, и я давно отчалил От крошечного рая моего. Нет ничего: ни красок акварели, Ни голоса, что мог бы вечно петь. Есть лишь слова, и те - давно истлели: Их слишком много, чтоб запомнить, ведь. И всё-таки: мне завтра будет двадцать, Возможно, долгая дорога впереди. Колёсам этим ещё сутки кляцать, Потом - Америка, que tu sois maudit! Кладу я голову на общий столик с дедом, Что никогда потерь иных не знал, Чем: "Вот бы мне сейчас укрыться пледом. Вы в карты будете?". "Спасибо, я устал". Скажи, луна, кого благодарю я? Кричи, трава, если тебе темно! Я умираю, Господи, я чую - В округе смерть! На улице - одно, - Я говорю себе. А с движущей, но крышей, Под роспись звёзд и крон его руки - Иное, чем когда под стоны мыши Ты просишь её плоти: "Помоги!". Довольно, я сегодня не способен И завтра тоже, чувствую, что сдам. А его прах хранится в Пантеоне, И не нажмёт никто по тормозам. [Пауза на пейзаж за окном] Как тяжел вес их - нестареющих мадонн, А я промениваю бдение беспечно. Если мне Гипнос даст сегодня сон, То я молю, пускай он будет вечный!