Противостояние

      Когда-то в Первом мире — казалось, лет десять назад, а то и больше — странный старый гном спросил Тарена, что его ведёт. Тот лишь пожал плечами в ответ, не желая раздумывать: «Так сложились обстоятельства».       И сначала это действительно было так.       Всё детство, всю юность отец твердил ему — не занимать ничьей стороны, кроме своей, и не думать ни о ком, кроме себя и близких. Учил лавировать, искать компромиссы и использовать обстоятельства себе на руку. Тарен, к счастью или к сожалению, больше был похож на него лицом, чем характером, и следовать отцовским наставлениям ему удавалось лишь отчасти.       В любом случае Тарен не планировал встревать в бревойскую политику, не рвался за клочком земель и титулом, на первых порах размышлял, как бы удачнее от них отказаться, и в тот миг, когда Джаманди легко касалась клинком его плеча, чувствовал себя так, словно на него уронили наковальню.       Но так сложились обстоятельства, и ему пришлось это принять.       Возможно, тогда ему передавила горло мысль, что во главе Украденных земель может стать тот, кто ничего о них не знает. А возможно, повлияло что-то иное. Сейчас Тарен уже толком и не помнил.       Зато странный старый гном, оказавшийся Сияющим королём, шутником Первого мира, прекрасно запомнил его ответ — и сейчас бросил ему в лицо.       Оставшись один на один с Извечным в застывшем, как смола, времени, в потоках яркого света Тарен чувствовал себя нагим и беззащитным; словно не было при нём оружия, не было брони, не было ничего. Свет слепил глаза, изнутри невыносимо жгло пламя, растекаясь от невидимой раны в груди — и грудь хотелось разодрать, чтобы только вытащить, выцарапать из неё проклятье, похожее на обломок меча, прекратить, прекратить, прекратить...       Тарен, честно говоря, сам не знал, как ещё стоит на ногах. Но он стоял.       — Я запомнил твой ответ, — звучал, казалось, сам свет, пронизывающий и жгучий. Скорее не звучал даже — слова возникали сами, болезненно резонируя с осколком проклятья. — Запомнил его и мир — твой ответ, твоё сердце, твою душу. И теперь, проклятый король, я забираю эту часть твоей души — как забрал когда-то возможность любить у Нириссы. То, что ты назвал своей сутью, больше не твоё!       Верный, но бесполезный сейчас лук выскользнул из пальцев и с глухим деревянным стуком упал на плиты.       Тарен почти видел, как летят в него эти слова — как стрелы, как молнии, и времени почти не было, не было...       Свой голос, звенящий от напряжения и насмешливо-злой, он услышал словно со стороны:       — А почему ты думаешь, что я тогда сказал тебе правду, Извечный плутовства и лжи? Быть может, ты сам был обманут?       Мелькнула мысль, что сейчас как раз бы красиво шагнуть вперёд, но ему на месте бы устоять...       Ну хоть спину выпрямить удалось.       — А тот, кто так легко обманывается, не имеет власти над словами!       В следующий миг Тарен стиснул зубы так, что едва их не сломал — а затем волна боли, перехватившая дыхание, схлынула так же быстро, как и накатила.       Он собирался ответить иначе и не знал, откуда взялись эти слова — но подумал, что отец был бы ужасно горд, если бы его слышал.       «Так сложились обстоятельства», — ответил Тарен когда-то, не раздумывая и не осознавая, что уже тогда это было неправдой. Уже тогда менялся ход его мыслей и взгляд на мир, уже тогда он болел сердцем за свой — теперь — народ... И уже тогда он стоял во главе баронства не просто потому, что так вышло.       Тарен не знал, что именно его защитило — его ответ или то, что Сияющий король полагал его сутью то, что на деле больше ею не являлось.       Тем не менее этот выпад он отбил.       — Продолжим, — не смутился Извечный.       «Я не властвую, — мысленно поправил его речь Тарен. Раздражение приглушило даже боль от ползущего к сердцу раскалённого осколка. — Я управляю и регулирую. Понятия немного разные».       Совсем немного разное — быть в ответе за покой своего народа и играть с тысячами судеб, как чудовищно избалованный ребёнок, не знавший ни боли, ни смерти.       — ...передо мной ты бессилен. Ты примешь каждый мой удар как божественную кару, как... неизбежность.       К сожалению для Сияющего короля, другой Извечный сказал Тарену одну очень важную вещь.       «Проклятье — это в некотором роде дар. Одна сторона преподносит его, другая принимает. Но что произойдёт, если принимающий откажется?»       Тарен не знал, сработает ли, но времени на раздумья у него снова не было.       — Не пытайся меня запугивать, — прижав уши, процедил он сквозь зубы. — Никакой ты не бог. Я — охотник на чудовищ, а ты — просто самое чудовищное из всех, которых мне приходилось побеждать.       «Дар останется у дарителя».       На него нахлынула уже не боль, а чужая ярость — и, ударившись о незримый щит, забушевала вокруг, не в силах его пробить. И сейчас Тарен точно знал, что это не божественный гнев: это бесился пылающий коронованный шар, древний, грозный, могучий — но не всемогущий.       К счастью, Потерянный принц оказался прав. Не хотелось бы сталкиваться ни с одним из Извечных снова, но при случае надо будет его поблагодарить...       Пульсирующий жаром и болью осколок проклятья замедлился настолько, что еле-еле полз — но всё ещё не остановился.       — Мне любопытно, что ты думаешь обо мне, проклятый король, — Извечный говорил задумчиво-издевательски, но Тарен чувствовал вокруг его едва-едва притихший гнев. — Кажусь ли я тебе злодеем или просто шутником?       Скорее жестоким вечным ребёнком, который жжёт муравьёв через линзу, гоняет насекомых палочкой и обрывает им лапки, прекрасно понимая, что делает. Ребёнком, которому тысячи лет, у которого слишком много силы и власти. И которому никогда не крутили уши.       — Правда в том, что ты никогда не сможешь осознать правду.       Тарен и в самом деле понятия не имел, что значит быть одной из множества струн, на которых держится мироздание, что значит быть настолько большой и самодостаточной величиной, что равные становятся чуждыми, а низшие незначимыми.       Зато Тарен знал, что значит быть ответственным за множество жизней, за их покой и безопасность, за их настоящее и будущее. В отличие от некоторых чересчур заигравшихся древних сущностей.       — Я — Извечный. Смех, коварство, преобразование — вот что я есть. И будучи тем, что я есть, я дам тебе почувствовать толику моего одиночества. Я отниму твою опору.       И словно небо обрушилось на плечи после этих слов.       По разрушенному тронному залу разлилась тяжёлая, гнетущая тишина, и Тарен острее, чем раньше, ощутил, что против Сияющего короля он стоит один. Что вокруг больше никого нет. Что его друзья сейчас неизвестно где и помочь ему не могут. И что если эти слова его достигнут, они ударят по раскалённому осколку в ране, как молоток по зубилу, и сразу вгонят в самое сердце.       Тарен всё ещё не понимал, как держится на ногах, но держаться был обязан.       Он почти отбил свои владения; осталась лишь столица, в которой сейчас шли ожесточённые бои. Осталось всего ничего, но если сейчас он уступит хоть на волос — всё окажется напрасным, и его маленькое королевство упадёт в чашу последней песчинкой.       Может, Тарен и не мог представить, что значит быть Извечным. Но и его противник не ведал, что значит быть смертным — полуэльфом из плоти и крови, готовым до последнего сражаться за свой дом.       Тарен знал, кто его противник, в гордыне и гневе раскрывший свою суть, а Сияющий король — нет.       И он, глядя из-под руки, которой прикрывал глаза от света, сказал хрипло, но твёрдо:       — Я вне твоей власти, Извечный. Твоей или чьей-либо ещё.       «Кроме моего бога, но тебе это знать необязательно».       — И будучи тем, что я есть, я изменю содеянное тобой.       И слепящий янтарный свет шарахнулся от него, словно испугавшись, а Тарен, наконец-то опуская руку, ощутил, как остывает и замирает осколок проклятья в его груди.       А Сияющий король — живая звезда — смотрел на него так, словно видел впервые.       И молчал. И в молчании этом ощущалось бескрайнее изумление.       Тарен, тяжело дыша, чувствовал, как царапает пересохшее горло и лёгкие горячий воздух. Ощущал в мокрой от пота ладони рукоятку отцовского ножа, которую неосознанно сжимал, так и не вынув клинок из ножен. Видел, как перед глазами колышется прядка поседевших волос. Боли от ран он сейчас не чувствовал — только то, как кровь из длинного пореза на скуле затекает за воротник.       Скорее бы всё это закончилось. Ему ведь потом этот бардак разгребать...       — Хорошо, — наконец нарушил безмолвие Сияющий король; в голосе его всё ещё слышалось удивление. — Играть словами ты умеешь. Посмотрим, по силам ли тебе выдержать жар моего огня!       От яркой вспышки Тарен инстинктивно зажмурился и прикрыл рукой глаза, но не отступил.       А затем время внезапно восстановило свой ход, и в мир вернулись шум и голоса его друзей; в следующий миг Тарен упал и перекатился, спасаясь от длинного языка пламени, и умудрился, вставая, подобрать лук — откуда только прыть взялась?       Осколок проклятья всё ещё сидел у него в груди, но теперь Тарен знал, что пламя Извечного разве что брови ему опалит.       Он знал — ему по силам.