В гостях у бабушки Яги

      Долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, а шёл Иван-царевич за Василисой Прекрасною в царство Кащеево. А где оно, царство то, и не ведомо!       Вьётся тропинка лесная меж дубами вековыми, меж соснами корабельными, меж елями дремучими.       Идёт-шагает молодой царевич, и думу грустную думает.       Зачем кожу лягушечью в печь бросил?       Зачем вообще женился?       Чего бы на обед откушать?       Вдруг видит – полянка лесная, а на полянке избушка стоит, на курьих ножках. Добротная изба, ставенки резные, расписные, рядом – огородик с капустой да репкой.       Подошёл Иван-царевич ближе, да как гаркнет богатырским голосом:       – Избушка-избушка, а повернись-ка к лесу задом, ко мне – передом!       Заскрипела изба, затрещала, и повернулась. Вот крылечко показалось со столбиками резными, показалось – да дальше поехало. Крутится избушка, поворачивается, всё шибче и шибче, словно карусель на ярмарке, только и слышно, как внутрях чугунки звенят да лавки-столы падают.       Стоит Иван, дивится чуду, рот разинувши. Тут из дверей распахнутых на царевича старуха страшная бросилась – горбата, носата, из пасти развёрстой острый зуб торчит да вопль несётся.       – Лови бабушку, добрый молодец! В ляпёшку расшибуся!!!..       Поймал её Иван в объятья богатырские.       – Ты, соколик мой, гость незваный, чего ей сказал-то? – вопросила старушка, у царевича на руках сидючи да на избу глядючи.       – Ну дык… Всё, как по-писаному: повернись, значит, к лесу задом…       – Ох уж эти Иваны-дураки на мою бедолашную голову повадилися! – всплеснула Яга руками.       – Я это… Не дурак, а царевич!       – Один фиг! – фыркнула старуха. – Ты кругом глянь-ка – лес дремучий! Куда задом-то поворачиваться?! Изба теперь чего, так и будет крутиться, покуда по брёвнышку не раскатится?       Поставил Иван Ягу на сыру землю, почесал затылок рукою молодецкою да как рявкнет:       – А ну, Изба, слушай моё веление! На месте стой, раз-два!       Дёрнулась изба, да и замерла – к лесу задом, да не к Ивану передом.       – Вот и чудненько! – обрадовалась Яга. – Заходи, гость, коль уж пожаловал! Как тебя там?       – Иван-царевич.       – Царевич? Иудей, что ль?       – Зачем иудей? – оскорбился Иван. – Весь наш, православный!       – А фамилие ненаше! – хмыкнула старушка.       – Так это не фамилие есть, а звание! Я царя и великого князя наследник, Иоанн из Рюрикового роду!       – О, так вот что за гость ко мне пожаловал: сын монарший! Ну что ж, милости прошу до нашего шалашу!       Поднялся царевич на крыльцо широкое по ступеням дубовым, сбросил сапоги яловые, размотал портянки льняные да на лавку уселся.       – Фу, русским духом пахнет! – скривилась Яга, потянув длинным носом. – Говори, мил-человек, чего пожаловал?       – А ты, бабуся, сперва в баньке попарь, накорми да напои путника, а потом и вопросы задавай!       – Да уж, что-что, а банька тебе не помешает! – согласилась хозяйка. – Ты, царевич, на двор ступай, дровец наколи. Растоплю тебе баньку, веничков запарю, кваску принесу. А покуда мыться-париться будешь, я и на стол соберу.       Скоро сказка сказывается, да и дело скоро делается: не успела Яга чугунок с борщом на стол поставить да сало порезать, а царевич уж тут как тут – чистый, распаренный, голодный, аки стая волков в зиму лютую.       И пошёл пир горой: борщ из курвядины, сало с мясцом, соломкой присмаленное, сметанка домашняя, пампушки чесночные…       За обедом сытным, да под самоварчик поющий, и поведал бедный Иван Бабе Яге про беду свою. Про то, как стала жена его, Василиса Прекрасная, в девичестве Лягушка-царевна, рабою Кащеевой.       – Ну, это Кащеюшка любит, – кивнула старушка. – Немало молодушек по белу свету к себе во Дворец собирал… А что делать с ними – и не ведает! Стар больно, позабыл всё… Одна ему сладки песни поёт, другая – портки шёлковы стирает, третья – яства дорогие готовит. Ещё с одной – в игру заморскую, шахматную, играет. – Вздохнула Яга, замечтавшися. – А ведь по младости лет был Кащей хорош собою… И силён, и красив, и умён. Даже ко мне, красавице-молодке, подкатывался, баловник такой! Я уж и сердце ему подарить готова была, да открылось невзначай, что Вий, папаша мой родный, не раз хаживал к мамке его, Сырой Земле! Ну, короче, брат он мой. По батюшке… Эх, мил-друг, как обидно-то было! Чай мы не Купала с Мареной, братско-сестринскую кровь мешать! Так что звиняй, Ванюша, хоть и полюбился ты мне, а помочь тебе не смогу. Хоть и ведьма, а рода не предам, своим вредить не стану!       Тут на крыльце шаги послышались, а после – в двери кто-то стучаться принялся.       Хозяйка, ворча, открывать пошла, а Иван за столом тужить остался. Последняя надежда у него на Бабу Ягу была, и та – Змею под хвост чешуйчатый.       Тужил царевич, тужил, да чай с пирогами-ватрушками попивал. А как самовар ведёрный опустел, волноваться начал: нет Яги, не ворочается!       Встал Ваня, к двери шагнул, за порог глянул.       А там, на полянке, под луною, замерла Яга Баба, а перед нею – чужаков трое, в плащах чёрных. Вещают чего-то, руками машут да в книгу толстую перстами когтистыми тычут. Узрел один царевича, помахал ему десницею:       – К нам, к нам иди, добрый человек!       Ступил Иван с крыльца, не успел моргнуть глазом – стоят все трое перед ним, словно солдаты на параде.       – Скажи, друг любезный, – начал тот, что с книгою в руках, – Думал ли ты когда о жизни вечной? Позволь же зачитать тебе стих один из книги Вед священных, дабы мысли о бесконечном существовании посетили твою многомудрую голову!       Возрадовался Иван, ибо жизнь вечная, особливо Кащеева, занимала все его мысли.       – Валяйте, читайте! – выдохнул он.       Свалить-то чужаки свалили, а читать не стали. Все трое пропали во тьме ночной, оскалив зубы-клыки острые да выронив книгу священную. Тут и Яга зашевелилась.       – Благодарствую, царевич! Спас ты меня от нелюдей проклятых! До самого рассвета мозги бы крахмалили… В который раз уж приходят – всё отпору дать не могу…       – А что это за чуды-юды такие? – вопросил Иван, глядя вслед гостям незваным.       – Вампиры сие есть, дрянь заморская! – Яга перекрестилась. – А ты, соколик, силён, силён! Настоящий богатырь: за обедом головку чеснока с борщом выкушал, и не крякнул! Вот чесночный-то дух и прогнал тварей залётных.       – А чего им от тебя надобно-то? Ты ж, бабуля, не в обиду тебе будет сказано, и сама нечисть!       – Ну, кто из нас нечисть – это ещё бабушка надвое гадала! – разобиделась старушка. – Ты, милок, покуда в баньке не попарился, тоже не розами алыми благоухал! А вампиры… Это, царевич, зараза похлеще чумы бубонной. Бегают по Нави с нашими Ведами, да про жизнь вечную толкуют. А как на посулы их соблазнишься – так и пропадёшь ни за грош… Жизнь-то тебе вечную дадут, да только опосля узнаешь: Солнышко красное для тебя смерть лютая, а друзья да родичи – харчи желанные. Так и будешь до скончания веку по ночам скитаться, живую кровь из путников сосать… Эх, говорила я Кащею: запрети ты им по земле нашей хаживать, наш люд совращать… Да ему, чучелу костлявому, разве до того ли? Всё с девицами своими резвится, тьфу! Представить тошно!..       Представил Иван – взаправду, тошно стало. Сплюнул даже.       – А знаешь, помогу тебе, Ваня! – Яга подошла к сундуку кованому, откинула крышку железную и вытащила иглу портняжью. – Бери сию иголку да ступай с нею к Кащеюшке!       – А чем мне железка-то эта поможет? – спросил царевич, иглу в лацкан кафтана убираючи.       – А тем, – Яга хихикнула, – что по молодости подшутила я над братцем! Нагадала ему, что бессмертный-то он бессмертный, да и на него управа найдётся. Мол, на море-окияне, на острове Буяне, стоит дуб вековой. На дубу том – сундук чугунный, в сундуке – заяц, в зайце – утка, в утке – яйцо, в яйце – игла, а уж в ней, в иголке, и Смерть Кащеева!       – Ты, бабусь, того… Не спеши, я записываю! – притормозил Ягу царевич. – Повтори, будь добра. У кого там в яйце иголка? У зайца? Сочувствую. Больно, наверное…       – Да не важно, чего там, у кого, и где! Выдумала я всё это. Придумала. А то зазнался братец любимый, всё бессмертием своим кичился да подвигами хвастал. Ты, главное, иглу ему покажи, напугай хорошенечко. Вот он Василису-то тебе и отдаст!       Утром, как Солнышко красное над лесом поднялось, простился Иван-царевич с Бабою Ягою, да и пошёл вперёд, через Калинов мост, через речку Смородинку, в Кащеево царство.       А бабуся достала из печи тарелочку чудесную с каёмочкой златою, пустила по ней яблочко наливное. На дне тарелочки лицо Кащеево показалось – сморщенно да перекошено.       – Ох, не вовремя ты, сестрица! – прошептал Грозный Царь Кащей. – В чуланчике я схоронился… Найдёт меня Василиса – последни волосья повыдергает, да на лысинку наплюёт…       – Будешь знать, пень старый, как жён-красавиц у честных мужей умыкать! – злорадно проговорила Яга. – Да ты потерпи, горе моё луковое – в пути уж спаситель твой. С утреца в путь выдвинулся. Иглу я ему выдала, так что ты там дрожи поправдивее! Поверил чтоб. И знай, братец: в последний раз это! А иголку опосля верни – от матушки она мне досталась. Реликвия фамильная!       – Ой, Ягуся, век помнить буду! Как наградить тебя, свет мой? – лик кощеев засиял, словно солнышко.       – Да я уж не раз просила: изведи вампиров, погань заморскую!       – Ну, это… Потом. Если не забуду… – вмиг скис Кащей. И тут же заозирался в испуге.       – Ах, вот ты где! – радостно завопил из тарелки звонкий девичий голосок. – Попался, хрыч старый! Ну-ка иди, иди сюда, искуситель мой! Бери за ручки белые, веди в опочивальню светлую да клади на постель-перину пуховую! Ну? Чего куксишься? Увёл от мужа красну девицу, до любви охочую – отрабатывай теперь!       – Прости, сестрица, раскрыто убежище моё, – скорбно проговорил Кащей. – До связи! О, где же ты, Ванюша, спасение моё!..       Яблочко остановилось, тарелочка поблекла.       – Эх, братец, братец! Ничему тебя, склеротика старого, жизнь не учит! А учит – так забываешь!       И Яга, напевая новомодную заморскую песенку про серенького козлика, затеяла пельмени.       К избушке, громко топая разношенными лаптями, напяленными прямиком на сапоги, подходил Иван-дурак.       На дворе стоял знойный полдень…