𓂃𓂃𓂃

      Урчит. Хочет сожрать его... * * *      Антон всегда любил рисовать. Это его единственная отдушина с малых лет, и он достаточно много рисует. Переехав жить сюда, в деревню, Антон нарисовал кучу, просто гору всевозможных набросков и даже парочку полных картин. Сейчас его альбом и школьные тетради пестрят узорами, абстракциями, какими-то вещами, маленькими портретами. Сразу вспоминаются Полина и Мегатрон, излюбленный персонаж Ромки и Бяши, — Антон гордится проделанной работой.       Время шло. В деревне оно ощущается иначе: медленнее, более тягуче, без суеты. За окном было видно бескрайнее поле, которое сливалось с небом и в то же время упиралось в заснеженный еловый лес. В классе было светло, хотя и на улице не было зимних сумерек.       Выводя очертания мордочки Алисы на полях тетрадки по истории — выбор пал на её улыбку-оскал, — Антон вдруг понял одну вещь. Правда, в тот самый момент Лилия Павловна громко окликнула его и стала, как говорит Бяша, «штурмовать крепость». Когда от мальчика отстали с вопросами по домашке, вероятно, влепив тройбан (бедные Карлы и Генрихи), а Катя, хихикая, перестала вертеться и коситься на него, мысль уже была упущена.       Когда он вышел из школы, спустился по бетонным ступенькам, смотря на калитку, и первый раз вдохнул свежий морозный воздух, то вновь понял: почему-то он рисует лишь то, что касается его нынешней жизни.       И вот сейчас перед ним лежит чистый лист. Антон приготовил пару простых карандашей, упаковку цветных и ластик — начать только никак не может: устроится на стуле, почешет затылок, покрутит ластик, глядя на бумагу. Глаза ищут, за что зацепиться, но безуспешно. Часы на стене уже показывают двадцать три минуты пятого, а в голову не приходит ничего стоящего.       Наконец, он разочарованно фыркает и отворачивается к окну комнаты: на улице идёт снегопад. Антону выпадает шанс увидеть, как включается единственный фонарь рядом с их домом. Под его жёлтым светом становится ясно различим бесконечный поток снежных хлопьев. Для творчества нет ничего более вдохновляющего: сумерки, снег, лес, фонарь и тишина.       А в городе было по-другому.       Лист ложится вертикально, кончик карандаша касается белого, как тот самый снег, полотна. Уши заполняет привычное чирканье грифеля о бумагу, который начинает вырисовывать эскиз будущих лиц. Это близнецы, точнее, двойняшки, чьи головы, намеченные теперь крупным планом, будут расположены в разных углах. Лица будут идти по диагонали и перетекать одно в другое.       Антон вновь фыркает, погружаясь в себя. Возможно, их общение было странным, но он предпочитал считать их друзьями. Они любили прикалываться, причём над всеми в классе, без разбора и меры.       Сестру звали Машей, но девочки и учителя ласково называли её Марусей. Она была невысокой и щуплой, с тёмными тонкими косами и глазами цвета асфальта. Он назвал бы её хилой, но Маша как-то упоминала о занятиях профессиональным балетом. Между прочим, она тоже рисовала, хоть и немного.       Зато Макар, её брат, ходил на борьбу и вполне оправдывал как свою внешность, так и характер. Если бы Антона попросили в двух словах описать друга, он бы сказал так: взрывная овчарка. Почему взрывная? Вообще Макара нельзя назвать прямо бомбой, чей фитиль вот-вот догорит, но он был эмоциональным. А почему овчарка? Наверное, потому что по фигуре и цвету напоминал. И хотя Мадаев был небольшого, по сравнению с Антоном, роста, в силе ему не было равных. По крайней мере, так Антон объяснял себе, почему никто и никогда не трогал Машу, особенно после того как, по слухам, Макар подрался со старшеклассниками.       Намечая контур волос близнецов, Антон вспоминает, как весь класс постоянно спорил с ними.       — Так, в сценке ко Дню матери будут участвовать Саша, Толя, Вера и двойняшки Мадаевы.       — Близнецы Мадаевы, — важно поправляет Макар, сделав акцент на первом слове.       Через ряд, ближе к центру класса, Маша как бы невзначай добавляет:       — В кои-то веки согласна с братом.       Антон помнит это, будто смотрит на фотографию: Макар поворачивает голову и сквозь целый ряд смотрит на сестру, пока та безучастно теребит хвостик от косички.       — Мы близнецы!       — Неправда! — Три человека разговаривают с Мадаевым и разводят руками. — Мы точно знаем, что вы двойняшки!       — Ой, и откуда вы это взяли? — отмахивается Мадаева. Она сидит за партой, подперев рукой щёку.       Кто-то из ребят передразнивает:       — От вашей мамы!       — Ага! Она сама сказала на вашем Дне рождения, что вы двойняшки, а не близняшки!       Макар раздражённо цыкает, а Маша закатывает глаза.       — Да мало ли, что она сказала. Мы близнецы — точка.       Карандаш намечает глаза и брови, затем другую пару глаз, после чего аккуратный контур ложится на бумагу. Штрихи начинают складываться в единую композицию, только когда стрелки часов переваливают за шесть минут шестого.       — И долго ты ещё будешь так сидеть?       «Не особо», — хотел было ответить Мадаевой Антон, как пару лет назад, но спохватился. Если услышит Оля, то начнутся расспросы: а что, а с кем, а о чём, и так до старости.       — Да отстань ты от него! Пусть дорисует.       — Сам отстань!       Будто в старые добрые времена, за спиной Антона разгорается обычная для Мадаевых перепалка. Постепенно появляются черты рта на нижнем лице, за ними — контур губ на верхнем. Антон улыбается: они часто огрызались друг на друга, но горе тому, кто попробует не так подышать в их сторону. Макар, возможно, считал, что лишь он один имеет право издеваться над сестрой, равно как и она над ним. Макар просто надаёт по щам и всё, а Маша вместе с подругами, коих у неё было много, будет давить до победного.       Антон слышит позади голос Макара:       — Может, Антон станет второй... как её... ну, на фрукт!       — Яблонской .       — Яблонской, во!       Антон с улыбкой фыркает. На бумаге появляются уши, шея обретает ясные границы.       — Ой, то есть нам теперь называть его Таней? Ах, ну, да: на его фоне тогда Оленька совсем померкнет. Но своих вечно кричащих родителей он, конечно, не переплюнет.       Грифель, не дорисовав контур волоса, замирает.       Позади Маше отвечает брат:       — Реально, его предки — это ад на земле. Клянусь нашей матерью, они разведутся, и Антона сдадут в детдом!       Раздаётся визгливый смех Мадаевой, который Антон не очень любил. Когда кончик карандаша вновь приходит в действие, тонкие губы становятся на бумаге отчётливыми.       — Нет, погоди, а как же Оленька? — продолжает тему Маша. — Она ведь дома постоянно сидит, да? Её как будто на цепь посадили.       — Реально!       — Антон, твои родители её что, за собаку держат?       Карандаш тушует некоторые участки лица, чтобы появились тени. Антон хмурится: почему-то он не может вспомнить, чтобы когда-либо обсуждал с ними Олю или родителей.       — Да боится она, — с ухмылкой отвечает сестре Макар, — вот и сидит дома. Мультики, игры и еда. Она реально собака?       «Прекратите!» — почти как тогда, закипает про себя Антон, но продолжает рисовать локоны. Разве что нажим карандаша становится заметно сильнее.       Антон ясно представляет, как выглядели бы Мадаевы, как произносили бы эти слова. Маша наверняка скрестила тонкие руки на груди, в то время как её глаза, подобно заиндевелому стеклу, источали равнодушие. Макар же полон энергии: он широко расставил ноги, сжал руки в кулаки, а ухмылка больше напоминала оскал из-за кривых клыков.       Карандаш очерчивает радужку глаза, перескакивает на линию шеи — циферблат уже показывает двадцать восемь минут шестого. Если бы они сейчас стояли здесь, за спиной, по обе стороны от него — Маша слева, Макар справа, — Антон бы встал и врезал им обоим. Обоим!       — Ой, что такое? Я что-то не то сказала? Может, Оленька не собака, а кролик в клетке?       — Да он сам как заяц на убое! — Макар, смеясь, толкает изумлённого Антона в плечо. — Видишь? Я говорил!       Больно. В правом плече. В правом верхнем углу лопатки.       Мадаевы остались в городе далеко-далеко отсюда, но маленький крепкий кулак точно...       Их голоса доносились из-за спины, значит, они стояли сзади. Он ясно представлял их сзади, стоящими по обе стороны стула, ругающимися и пристающими. Так было всегда.       Они... всё это время... здесь...       Карандаш дрожит, затем дёргается вдоль ранее намеченной линии. Шевелюра на голове Макара всё больше затушёвывается грифелем, который иногда заезжает на шею Маши.       — Антон, что скажешь? — Голос Мадаевой становится громче: по всей видимости, она наклонилась. Капля пота падает близко к контуру её ключицы.       Он ясно ощущает дыхание на своём ухе. Может, сквозняк? Нет, сквозняк не будет равномерно появляться и пропадать.       — Почему ты молчишь? Стыдно, да? Тут Полина, Ромка, Бяша...       — И, как её там... А, во: Алиса!       — Да, Алиса! — По голосу Антон понимает, что Мадаева усмехается. Наверное, она наклоняется совсем низко, потому что слова отзываются внутри уха: — Но мы же друзья.       Рука начинает мелко дрожать, и карандаш перестаёт слушаться. У Антона нет сил, чтобы двигать грифелем, но ему нужно продолжать рисовать. Мелкие штрихи плотно покрывают маленький участок.       — Опять молчишь?       — Реально, тебе что, даже ответить нечем?       Колоссальными усилиями Антон, пусть и очень деланно, передвигает руку к бровям на верхнем лице. Ладони холодеют и потеют одновременно.       — А, так ты ещё и оглох?       Ещё усилие — он мелко-мелко штрихует участок. Лишь бы не выдать дрожь...       — Вот же псих...       Что происходит? Что им от него нужно? Кто это вообще?!       — Ну, как знаешь! Тогда сейчас с тобой поговорят! — Антон почти выдаёт себя: внутренности синхронно вздрагивают и начинают пульсировать, когда в ушах раздаются два противных голоса. — Сам напросился!       Сердце панически стучится в рёбра, мысли роются. Он не хочет выдать себя, рисуя новую линию, но всё внимание уходит на то, чтобы улавливать звуки вокруг: свист, шорохи, щелчок, шуршание...       Что-то начинает склизко двигаться сзади, в углу комнаты. Тело замерзает, помогая не поворачиваться.       Десять шагов. Антон знает, что до стола десять шагов.       Глухой хруст — грифель ломается. Не совсем. Он видит только глаз на бумаге. Продолжает скрести зрачок. Нечто позади липким хлюпаньем распрямляется.       Десять. Рука кидается к волосам, быстро закрашивает площадь. Сердце сжимается.       Девять. Грубые штрихи. Заезжает, но некогда стирать.       Восемь. Ладонь потеет. Удержать карандаш. Штриховать.       Семь. Закрасить участок. Дрожь сильнее.       Шесть. Вдавливает кончик. Скрежет.       Пять. Грифель дёргается. Рука сама по себе.       Четыре. Рисовать. Рисовать...       Три. Очки запотели. Слёзы.       Два. Не соображает. Сердце в рёбрах.       Хребет вылезает. Пятьдесят девять. Желчь во рту.       Один.       Ещё шаг?       Антон оборачивается, не подумав. Дверь, таблетки, тропа, снег, нет глаз, проваливается, печенье, снегопад, нож-бабочка, мрак, шапка, морда, позвонки, фонарь, холодно, шприц, кружка, перо, родители с бумагами, мяч, хозяин, смех, хруст, гараж, падает, вина, остро, взгляды, мурашки, кость, рыдает, бег, зубы, осколок, за спиной, хоровод, мертва, СЖИМАЕТ, ДЫРЫ, ОР, БОЛЬНО ОЛЯ ДОМ РОДИТЕЛИ ПОЛЕ ТЬМА ФОНАРЬ КРИК СНЕГ ВИНА ВЕТКИ ГАРАЖ ЕДА ДАВИТ МЯКОТЬ КОНФЕТЫ СТЕКЛО ЛУНА НОЧЬ СТРАШНО ТОПОР ГАРАЖ УРЧИТ МРАК ТОШНИТ ДОМ СНЕГ НОЖ ТЬМА ФОНАРЬ ОР ВЗГЛЯД РОДИТЕЛИ ТРЕСК ЧАЩА ОЛЯ ДРУЗЬЯ ВИНА ЕДА ПРОЖИЛКИ ХОЗЯИН ОЛЯ ХРЯЩ РАЗОРВАТЬ КРИК ЖРАТЬГАРАЖБОЛЬНОДРУЗЬЯХОЛОДСУКРОВИЦАСНЕГТЕЛОСОЖРАТЬДРУЗЬЯДРУЗЬЯЛЕСРВОТАТИШИНА       ТЕНЬ.       Грохот стула эхом отзывается во всём доме. Обмякнув, сидит на полу, слёзы текут по шее. Куда-то упали очки. Спина мёрзнет от остывающего пота. Тяжёлое дыхание... Чьё?! Всё хорошо, просто не может отдышаться.       Минута или пятнадцать проходят, как Антон начинает осознавать себя. Пять чувств приходят в действие: смотрит на пустую стену комнаты; опирается дрожащими руками на деревянный пол; чувствует с первого этажа запах жареного лука. Вода из носа стекает на губы, из-за чего он ощущает солёный привкус. Чуть погодя, он слышит ритмичное тиканье часов: одна минута седьмого.       Антон здесь один. Свет настольной лампы как горел, так и продолжает освещать комнату. Он ведёт руками по полу, нащупывает очки и надевает. Антон встаёт на слабые ноги и, вытирая нос кулаком, опирается на стол. Стул упал набок — с этим он, пожалуй, разберётся позже.       Взгляд падает на рисунок. Общие черты выведены нормально, даже можно сказать, хорошо, но вот остальное...       Из-за хаотичных линий головы перестали походить на человеческие; то тут, то там появились каракули, похожие на клубки чёрных ниток. Кровь снова застывает, когда Антон фокусируется на одном таком клубке: он поглотил глаза обоих и слился с волосами, превратив в одно большое тёмное пятно. Рисунок вмиг становится грязным бумажным комком и отправляется в мусорку.       — Антон!!!       Мальчик снова вздрагивает.       — Сколько я ещё должна кричать?! Ты что, глухой?!       — Прости, мам! — Это всего лишь мама, всё хорошо.       — Сколько раз я тебе говорила не кричать дома?! Как горох об стенку, ей богу!       Антон кричал? Честно говоря, он не особо соображал, что делает, но горло действительно как будто бы надорвано.       Всепоглощающая масса. Реально ли? Кадры в голове вроде и сменяют друг друга, а вроде плавают, пытаясь среди бушующих волн разума выстроиться хоть в какую-то линию. Антон знал и понимал, но не знал и не понимал. Странное противоречие, которое сжимало кость переносицы, поднимало давление внутри глазных яблок и заставляло сердце рикошетить от груди.       — Я спросила, ты пил таблетки?!       Антон решает, что самым разумным будет спуститься к маме, иначе весь дом на уши поднимет. Пока он ставит стул, он не перестаёт думать о сне. Мама, конечно, говорила: у Антона и Оли очень богатая фантазия, но, видимо, чересчур. Перед тем как окончательно погрузиться в кошмар, он слишком сильно ушёл в себя — вот рисунок и вышел уродливым. Больше Антон не будет так делать.       Выходя в коридор, Антон отвечает: «Прости, я забыл!» Голос сливается в диалоге с другим, теряется в звуках извне и в конце становится частью общей картины.       Комната погружается в тишину без своего владельца. Лампа всё ещё горит, карандаши разбросаны по столу, пусть один или два упали вниз. Свет фонаря отражается в небольшом окне, оставляя блики на подмёрзшем стекле, а занавески застыли в покое. Кровать снова терпеливо ожидает хозяина. В углу, свисая мёртвым грузом, продолжает сидеть ТЕНЬ.       Если не видеть это, значит, этого и нет?       — Анто-о-о-О-о-О-он...