Что-то потерял?

Некоторые учителя – это дьяволы. Так думает Ичиго, мудро заткнувшись, перебирая ногами в толпе таких же долбоклюев, которые бредут к автобусу от станции поезда. Потом будет снова топание ногами. Говорят – в гору. Говорят – горячие источники, совершенно недорогой отель с баней и совершенно изумительные виды гор. Ага, думает Ичиго. Виды. Гор. В позах и ракурсах. Некоторые учителя – это дьяволы. С этим согласился бы даже зануда-Тоширо, и даже психанутый арранкар Гриммджо Джаггерджак, доведись ему попасться в лапы Они-сенсей. Они – демон. Как есть демон. Просто маскеруется. И всем арранкарам, и всем вайзардам, и Урахаре-свет-батюшке-Киске, и даже Айзену, чтоб ему там, в тюрьме сиделось сладко, не снилась эта злобная тетка в спортивном костюме, когда она нависает над тобою и очень внимательно смотрит из-под очков глазами, в которых отражается ад. Ичиго точно знает, что она там не была, но отражение достоверное. Он морщится, вспоминая разговор с отцом, которому позвонила эта ведьма и нажалобилась, что он ее лесом послал с этой долбаной экскурсией в горы с видами и онсенами. На нем вся Каракура, да и последний класс уже – какие нафиг экскурсии? Однако непривычно серьезный отец положил трубку на рычаг, потер шею и сказал, что ему надоело делать вид перед учителями Ичиго, что он как-то может повлиять на своего великовозрастного оболтуса, и младший Куросаки неожиданно для себя сдался. Помутнение вышло, не иначе. В конечном итоге, узнав, что Ичиго едет, увязались все. Урью, с видом я-ж-тут-староста-и-отвечаю, Иноуэ с восторженным писком, Чад, Кейго… Тацки, вон, уже примеривается, как бы повернее заткнуть баламута. Ичиго думает, что сельская местность – это скучно. Он сам живет в спальном районе. И иногда ему кажется, что и там скучновато. Он еще помнит времена, когда у него был только один слой существования, и он искал острых ощущений, как натуральный адреналиновый наркоман. Прогулы в школе, спортивные клубы, прогулы на работе, чувство собственной бессмысленности. Попытка наполнить опустевшее место хотя бы капелькой цвета. Хотя бы капелькою ощущения, что его несет живой и радостный поток. Он помнит. И иногда смотрит на свое удостоверение временного шинигами, проснувшись ночью от тупой неясной тревоги, и чувствуя, как по капле отступает сон, он думает, до чего бы дошел, если бы Гинджо не затащил его на Экзекуцию. Он не приходит ни к чему. Никогда. Добивается только одного – воскресает мгновенный страх, что он придумал сам себя, и на самом деле его не существует, как тогда, столкнувшись с Подчинением Цукишимы. Ичиго сидит в автобусе, который едет по серпантину, слушает, как девчонки обсуждают пирожные из кондитерской, которую открыли в квартале от школы, пересказывают друг другу последние сплетни. Как ребята делятся новостями с курсов и размышлениями об Университетах, как Чад в кои-то веки разговорившись объясняет Мизуиро, какие бывают струны и чем они друг от друга отличаются. И думает, что сам он похож на струну. Перетянутую, вибрирующую низким басовитым голосом. Когда через часавтобус останавливается и высаживает их у деревянной будочки остановки, он готов молиться на водителя – последняя часть дороги была по грунтовке. Хорошей, утоптанной, но тряской настолько, что с багажныхполокпадали сумки. Тропа ведет вниз от дороги. Ветки криптомерий сгущают сумрак, нависая и скрывая тропу в густой тени. Туманно и влажно. Верхушки деревьев тонут в этом тумане, как в молоке. Расчищенная тропа петляет между огромных темных валунов, поросших мхом. Они растянулись цепочкой,впереди идет их демон-учительница и ведет всех за собою вещая, что когда-то во времена Эпохи Великой Смуты «здесь прятались ниндзя самого Санады, нет вы только подумайте!!» Замыкает прочувствованное шествие учитель физкультуры. Его вид говорит, что даже если среди его подопечных и есть какой-нибудь шиноби, то удрать все равно не выйдет. В это верится. Еще Ичиго верится, что здесь умирали. Ниже тропы он видит женщину в кимоно, у женщины снесено полголовы. Он кивает на это Урью. Тот кивает в ответ. Женщина с интересом в единственном глазе провожает вереницу шепчущихся школьников и закусывает губу. Призрак – это не страх. Это работа. Ичиго хорошо запомнил место – ночью вернется, сопроводить. Он ловит взгляд Орихимэ, обеспокоенный, сдобренный тоненькой морщинкой между бровей. Иноуэ, с его возвращением силы шинигами, стала как будто меньше улыбаться, но в ее взгляде появилась такая целеустремленность, что Ичиго иногда ощущал окованный железом таран в аргументах, так сильно она готова была отстаивать свое мнение. Они снова были командой. Он отвел от лица лапу криптомерии и увидел по обеим сторонам тропинки небольшие статуи лис. Одноклассники начали наперебой фотографироваться на мобильники с маленькими статуэтками, изъеденными дождями. Он дал Кейго подтащить себя одной и увидел, что в лапах у статуй только тарелки. Камней не было. - Да, когда-то еще до войны тут было святилище, - заметила Они-сенсей, протирая стекла очков, - но в тысяча девятьсот сорок третьем, в ходе бомбежки города на той стороне горы, туда попал снаряд и люди покинули его. Пошли дальше! - Мрачное какое-то место, - заметил Исида в полголоса. - Ага. Как будто тут никто не живет, - откликнулся Куросаки. Через час топания по тропе ему уже было основательно плевать на физкультурника. Воздух был пропитан тревогой. Неясной, на грани слуха, в полушаге от понимания. И настолько же неявным ощущением угрозы. Тонким, как запах начавшего подкисать молока. Это, казалось, почувствовали все. Разговоры стали тише, да и тема сменилась. Дома-призраки, поезда которые едут из ниоткуда в никуда. Заброшенные отели. Магазинчики, которые можно найти только один раз и только случайно. Слушать подобные разговоры в тишине нарушаемой шагами и разглагольствованиями преподавателя не хочется и, всучив свою сумку Исиде, Куросаки дает отмашку физкультурнику, что отойдет, потом догонит, тот провожает его до куста и останавливается изваянием. Подъем снова пошел в гору и стоя спиной к тропе, по которой ушла цепочка класса, Ичиго слышит его пыхтение. Когда он заканчивает пыхтения уже не слышно и, решив, что тот просто наконец отдышался, временный шинигами, на мгновение задерживает взгляд на камне, который лежит в полуметре по склону. Камень гладкий и круглый. Чуть желтоватый. Камень настолько необычен среди темного скальника, поросшего искрасна-зеленым мхом, что Ичиго не удержавшись делает к нему шаг и, наклонившись, касается гладкого бока. Гладкого. Настолько гладким бывает отполированный мрамор… Или кость. Звук, когда Куросаки стучит по шару глухой, глубокий. Это действительно не камень, понимает юноша. Это действительно кость. Он отшатывается. Мало ли по горам такого добра в земле лежит? Не следует тревожить покой умерших, если они даже могилы нормальной не имеют. Он знает, что если бы было, кому спросить за его выходку, этот кто-то уже пришел бы и спросил. Он разворачивается и выходит на тропу. И немеет. - Кияма-сенсей? Тишина. - Эй! – тишина. Внутри на мгновение холодеет и Ичиго припускает во все лопатки по тропе туда, куда ушел его класс. Туман расступается безмолвно и так же безмолвно смыкается за его спиною. Челка мокрая от влажного воздуха и липнет ко лбу. Здесь не холодно, и рубашка начинает липнуть к спине уже на первой минуте бега. Тропа под ногами вихляет как школьная красотка номер один бедрами. Под ногами иногда скользко. Он останавливается только у развилки. Одна тропинка ведет вниз, другая – наверх. Ичиго готов биться головой о землю, но он только упирается руками в колени и дышит. Ему уже почти страшно. Он не так сильно должен был отстать. Тропинки одинаковые. Чуть-чуть присыпанные хвоей, неширокие, иногда корень дерева виднеется. Лес. Туман. Кусты, деревья. Тихо. Только его дыхание вырывается изо рта с хрипом. Он не мог пропустить еще одну развилку. Просто не мог. Ичиго крутит головой, пытаясь за своим дыханием услышать хоть что-нибудь. Голоса, смех, шаги, но вокруг только тишина. Иногда в высоте шумит ветер, но до земли доносится только его голос – и ни единого дуновения. Ичиго принимает решение. Когда Они-сенсей показывала карту, она объясняла, что источники почти на вершине горы. Следовательно, надо наверх. Он выпрямляется и делает шаг. И все его существо ощущает, как он падает, хотя его ноги не отрываются то земли. От неожиданности Куросаки действительно рушится всем весом на колени, мучительно пытаясь понять, что происходит. - Кто здесь? Из воздуха раздается смешок. Тихий-тихий, на грани слышимости. Ичиго вертит головой, но, решив, что показалось, он поднимается и делает еще шаг. Ничего не происходит. Тогда он начинает восхождение. Дорога забирает все круче и несколько раз ему приходит в голову, что он забрался куда-то не туда. Туман скрадывает все уже не в нескольких метрах от него, а уже подступает вплотную. Ичиго страшно жалеет, что сумку с удостоверением он сунул Исиде. Будучи шинигами найти остальных было бы проще. Он уверен в этом. Он сумел бы почувствовать рейацу. Это, конечно, глупо, но лучше глупо выглядеть, чем глупо сдохнуть. Внезапно тропа переходит в ступени. Старые, заросшие мелкой травкой каменные ступени из серого гранита. Перил нет, на высоте глаз Ичиго стоит фонарь-торо, заросший мхом на крышке и основании. Это не слишком-то похоже на гостиницу, в том понимании, которое укоренилось в голове Куросаки, когда он с остальными рассматривал фотографии. Когда он снова поднимает голову на фонарь, на укэбана вьется кроваво-красная лента – тонкая, шелковая, невесомая на несуществующем ветру. Красная. Ичиго взбегает по ступенькам, не чуя под собою ног. И хватает ленту, та нежно льнет к коже и обматывает руку точно сама. Красная. «- Что-то потерял?» - он скорее ощущает этот вопрос, чем слышит. Это уже было, вдруг вспоминает Ичиго. Это уже было. Он уже был в этом месте. Он оглядывается: под его ногами дорога, мощёная камнем. Старая-старая. Может, еще времен Хэйан. Ему кажется, что он провалился в далекий-далекий полустертый сон. По сторонам дороги стоят деревья. Сухие сосны с искрасна-чернойкорой. Их видно совершенно ясно – никакого тумана. Он поднимает голову – по небу бегут темные тяжелые тучи, собирается дождь. Он чувствует, что там, впереди его ждут. - Что-то потерял? Вопрос висит в воздухе. Ичиго не задумывается. Он идет. Его глаза неотрывно смотрят в глубину рощи иссохших деревьев, а красная лента ощущается, как лента Зангецу из тех времен, когда он был один, ножик-переросток. Ичиго идет. Воздух пахнет медью и мелиссой. Кровью и покоем. Ему кажется, что он слышит голос матери. Точно. Так пахли волосы Масаки. Так пахнет память о ней: кровь битвы и покой вечности. Ичиго не помнит ничего о матери - голос, запах, лицо. Налетает ветер. Скрипят сосны, в лицо Ичиго летит мелкий лесной мусор. Лента вздергивается под ветром и затягивается на руке – когда она успела обвязать запястье? Куросаки не знает. Ему кажется невероятно важным узнать, что там за деревьями. И он идет. Ветер приносит перезвон бронзовых бубенцов, какие висят на жезлах священников, и стеклянных колокольчиков. «Точно, - вспоминает Куросаки, - на горе был храм». Ветер гонит его туда, в конец старой дороги. Бубенчики вызванивают тревожную мелодию. Каждый шаг отдается тянущим чувством, точно Ичиго опаздывает. Точно там что-то важное. Ноги сами несут его вперед, все ускоряясь и ускоряясь. Впереди ворота храма. Старое дерево растрескалось, ворота распахнуты. Ичиго влетает во двор — и останавливается. Ветер стихает. Тяжелые тучи, несущиеся по небу, погружают мир в сумерки. Нереальные, тяжелые, глубокие, какие бывают только летом в непогоду, когда стихает ветер и веретено бури стягивает все набрякшие нити воздуха в узел. Двор зарос травою. Она пробивается между камнями. Она заполонила все щели колодца для омовений, все стыки тяжелых громадных плит, которые составляют дорогу к храму. Черному, точно антрацитовому, глубокой тенью нависающему над двором. На башне вьется алый, как кровь, флаг, он полыхает на ветру, как будто подсвеченный изнутри. Ичиго не надо даже приглядываться, чтобы его разглядеть. Там, в высоте, где тучи цепляются за совершенно целый шпиль покинутого храма, он рвется в агонии несвободы, неспособный освободиться от флагштока. Но ноги больше не несут. Посреди запущенного двора танцует тенгу. Вороньи крылья сложены за спиной. Черное одеяние расцвечено алыми лентами. Судзу* в руке звенит так, что кажется, будто он надрывно плачет. Тенгу пляшет Кагуру. Священный танец, очищающий землю и небо. Развлекающий богов. Танец жрицы, танец-жертвоприношение. Тенгу пляшет молитву. Воздух кипит от разлитой рейши. Горло Ичиго отказывается глотать этот воздух, и он судорожно всхлипывает. — Что-то потерял? Теперь Ичиго не сомневается, что голос, который слышался ему на самой грани сознания, звучал отсюда. Истерически взвизгивает посох, за которым несется алая лента, родная сестра той, что обмотана вокруг его руки. — Что тут происходит?.. — губы не слушаются. Жезл с бубенцами в руках Тенгу то ускоряется, то замедляется. Иногда звон напоминает смех Масаки. Сознание зависает в эти моменты. В нем вспыхивают картинки прошлого, ноги отказываются держать тело и, чтобы не упасть, Ичиго делает несколько шагов вперед. Все его существо сопротивляется. Он точно чувствует, что здесь и сейчас он не просто так. Смех в бубенцах не умолкает, даже когда тенгу останавливается с отведенной рукой. Просто Ичиго кажется, что смех становится все реальнее, но дальше. — Кто ты такой?! — голос вязнет в воздухе, как в вате. Тенгу снимает маску, обнажая бледное лицо с длинным носом. У него по щекам катятся слезы. Красные. Из глаз тенгу идет кровь. — Что-то потерял, — говорит он. Это больше не вопрос. Тенгу ловит его взгляд, точно силками, и Ичиго тонет во взгляде глаз с полопавшимися капиллярами. Ичиго и сам знает, что он что-то потерял. Чувство спины, память о доме, веру в друзей. До черта всего. Все, что у него осталось - это красная лента реяцу, которая обвивает его запястье. И неумение поворачиваться спиной к проблемам. — Или что-то нашел? — голос у тенгу все более глухой, точно он тоже вязнет в этой буре, которой непременно быть. — Кто ты? — А кто теперь ты? — Ичиго не знает. У него не осталось того мира, который он собирался защищать, когда взял у Рукии силу. Он не знает, кто он такой теперь. Временный шинигами — безусловно. Школьник — пока еще да. Сын своих родителей — а кто они? Друг своих друзей — а они-то, кто? Ичиго хочется заорать, но чужая духовная сила заливает глотку, как горлышко бутылки запечатывают воском. — Не пробудись над пропастью… не пробудись… — поет Масаки сквозь смех бубенчиков. Зангецу тут не помощник. Зангецу говорит «Защищай». Зангецу говорит «Сражайся». Говорил. В последнее время он молчит. В последние много месяцев. С того дня, как Тенса Зангецу ушел на дно внутреннего мира Ичиго Куросаки, пробитый своею собственной силой. Принесенный в жертву своему отчаявшемуся богу. С того дня внутри у Ичиго поселилась тишина. Ему снится синяя бездна, в которую он погружается пронзенный своим мечом. Тихая-тихая. Она так похожа на это место. — Так что же ты потерял? — Тенгу смотрит на него и Ичиго видит, как перья с крыльев медленно облетают на каменные плиты. Как рассыпаются перьями хакама и рукава парадного камисима. Кажется, что в воздухе парят черные хлопья, ненадолго поднятые порывом ветра и принявшие форму этого существа. — Что же ты потерял? Ичиго не нужно отвечать. Он вытягивает вперед руку с лентой и отпускает ее. Иногда, чтобы стать всем, надо отказаться от всего. От тяжелой и грустной памяти, от обиды, от того, единственного, что питало его. Лента срывается с кончиков пальцев, и порыв ветра несет ее в сторону тенгу, от которого, кажется, осталось только бледное лицо, парящее в воздухе, на мгновение она заслоняет обзор — и вот уже нет лица. Судзу летит вниз, обвитый алой лентой. Ичиго слышит, как смех бубенцов разбивается о каменные плиты. Он закрывает глаза и растворяется в мире. Чтобы познать, что такое мир, надо отказаться от всего: от своей силы, от своей боли, от чужой веры и чужих надежд на себя. От чужой радости и своего разочарования. Он чувствует, как пустота, завоевавшая, его душу распускается, точно связанное плотно. Она раскручивается алой нитью. Ему нет нужды искать ее конец. Он всегда был в его руках. Ему нет нужды бояться дождя — он сам этот дождь. Он шагает в пустоту и протягивает руки. Сейчас он не должен искать прошлое и сомневаться в будущем. В прошлом и будущем он состоял не из себя. Он состоял из маминой памяти и отцовских надежд, из ожиданий друзей и сомнений в себе. Из «должен» и «так правильно». Это не перестало быть им — просто полотно завершилось. Он не перестанет быть собою, если друзья уйдут. Он не перестанет любить мир, если сила шинигами покинет его. Он не распадется на части, если родители изменятся или вообще исчезнут, оставив по себе только смутную частичку тепла, возникающую при взгляде на старые фото. Ичиго становится цельным. Ему нет нужды видеть, что друзья привязаны к нему, если они при этом счастливы. И в эту секунду Ичиго перестает существовать. *** Он открывает глаза. Храма нет. Под ногами опавшая хвоя и разбитые камни. Белый туман завивается кольцами. Он смотрит на свои руки. Они в мозолях от бокена. На среднем пальце правой руки валик от ручки у ногтя. На левой руке часы, сползшие под рукав толстовки. Он опускает руки и поднимает голову. Сквозь туман пробивается золотое теплое-теплое солнце. — Ичиго-кун!! — Куросаки!! Внизу раздаются крики. Он поворачивается. От дороги осталась тропа, которую постепенно заливает медленно рыжеющим светом солнца, катящегося в далекий Тихий океан. Он ощущает, как под его ногами бьется горячее сердце его земли, такое близкое. Как вращается планета, как время струится мимо него. Огибая его, становясь им и меняя все своими прикосновениями. Он знает, что надо ответить, но ему не хочется. — Куросаки-кун! — голос окликает его совсем близко. Он поворачивает голову на голос. Иноуэ, с рыжими волосами, в которых путаются солнечные зайчики и серыми, как осенние сумерки глазами, смотрит на него. Солнце освещает ее фигуру, и голубые заколки-цветы разбрызгивают в золотом тумане опаловые искры. И Ичиго улыбается, ведь время идет. *Судзу - специальный посох для танца Кагура, такая палочка с колокольчиками иногда с колокольчиками и с ленточками.