Часть 1

      Всё началось в день, когда я умер в одной из своих жизней.       Это случилось в мире-который-есть: нелепая автокатастрофа на via del Corso. Визг тормозов, удар, темнота. А потом я открыл глаза в двух других реальностях и понял — что-то пошло не так. Обычно три мои жизни текли параллельно, не пересекаясь. В каждой я был разным человеком, в разных Римах, рождённых одним решением. Теперь же отсутствие третьей создало пустоту, которая начала искажать оставшиеся.       Первым это заметил я-из-Рима-который-никогда-не-пал. Проснувшись утром в своей квартире в античном небоскрёбе, я обнаружил на столе документы из разделённого Рима. Настоящие документы — с печатями всех четырёх империй. А в зеркале отражался я-из-другой-реальности, хотя я точно помнил, что не менял внешность.       — Коллапс реальностей, — объяснила Клавдия, когда я пришёл к ней в Институт пространственной физики. В этой реальности она занималась не только терраформированием Марса, но и исследованием параллельных миров. — Смерть в одной линии может вызвать схлопывание остальных. У тебя есть максимум месяц, прежде чем твои реальности сольются в одну. Или разорвут тебя на части.       В лихорадочном состоянии между явью и забытьем я вдруг увидел тот самый момент — точку, где реальность раскололась на три пути. Словно кто-то отмотал пленку истории на тысячи лет назад.       Диоклетиан сидел в своём кабинете в Никомедии. Перед ним лежала карта империи, исчерченная заметками и пометками. Красные линии показывали продвижение варваров, синие — торговые пути, золотые — административные границы. Империя была слишком велика. Слишком сложна для управления одним человеком.       В комнате находились трое его ближайших советников. Я видел их так ясно, словно сам стоял там, в пропитанном благовониями воздухе летнего вечера 285 года.       — Божественный август, — говорил первый советник, старый военачальник, — империя должна оставаться единой. Но нужна новая система управления — совет наместников, выборные должности, чёткие законы преемственности.       — Раздели империю, — настаивал второй, молодой администратор из Египта. — Четыре правителя, четыре столицы. Каждый занимается своей частью, но все работают вместе.       Третий советник, седой философ, молчал, глядя в окно на закатное солнце.       Я видел, как Диоклетиан поднялся и подошёл к окну. В этот момент одно его движение должно было определить судьбу тысячелетий. Я видел, как реальность дрожит, готовая расколоться.       В первой версии он повернулся и твёрдо сказал:       — Империя останется единой. Но мы создадим новую систему — конституцию, выборные должности, разделение властей.       Так родился Рим-который-никогда-не-пал.       Во второй версии он вернулся к столу и решительно провёл на карте четыре линии:       — Четыре империи, четыре правителя, один общий совет.       Так появился разделённый Рим.       В третьей… В третьей версии он долго молчал, а потом тихо произнёс:       — Я разделю империю. Но не так, как вы предлагаете. Пусть время само определит границы.       Это решение создало мой мир — мир-который-есть.       Видение исчезло, но реальности продолжали смешиваться. В Риме-который-никогда-не-пал у меня была жизнь, о которой можно только мечтать. Квартира в античном небоскрёбе с видом на марсианские купола в ночном небе. Работа, где я каждый день прикасался к звёздам. И Клавдия… здесь она не просто коллега, а моя невеста.       В разделённом Риме дела шли всё хуже. Я-дипломат начал использовать технологии из технократического Рима во время важных переговоров. На встрече четырёх империй я случайно достал квантовый коммуникатор вместо обычных документов. А однажды поймал себя на том, что диктую секретарю историческую статью о падении Рима — ту самую, которую не успел закончить в мире-который-есть.       Я почти решился остаться в технократическом Риме. Почти выбрал тот мир, где каждое утро просыпался счастливым. Где человечество уже покоряло Марс, а не убивало свою планету. Где я мог построить будущее с женщиной, которую любил.       Но однажды ночью, стоя у окна своего небоскрёба, я заметил что-то странное. В отражении стекла я увидел не себя, а другого человека — того, чью жизнь я собирался занять. Он смотрел на меня с немым вопросом в глазах. И тогда я понял то, о чем не думал раньше.       Если я выберу эту реальность, что случится с ним? Куда денется его сознание, его память, его любовь к этой версии Клавдии? Вселенная не терпит пустоты — значит, он должен будет занять моё место в мире-который-есть? Или того хуже — все три версии реальности схлопнутся в одну, искажённую и неправильную?       Я начал замечать признаки этого нарушения равновесия. В разделённом Риме люди иногда застывали на полуслове, словно забыв, кто они. В технократическом Риме здания начали мерцать, показывая другие версии себя. А в моих снах три версии Клавдии спорили о том, какая из них настоящая.       В последнюю ночь перед выбором я сидел в библиотеке технократического Рима, читая древние тексты о природе времени. Один из них, написанный за столетия до Диоклетиана, говорил: «Каждый человек живёт во всех возможных мирах, но осознаёт только тот, который выбрал его своим.»       И тогда появилось то письмо. От меня самого, из мира-который-есть, отправленное за секунду до аварии. «Диоклетиан всё-таки ошибся,» — гласило оно. Теперь я понял истинный смысл этих слов. Дело было не в том, какое решение правильное. Дело было в том, что каждая реальность должна оставаться целостной.       В последний день, когда реальности почти слились, я сидел в трёх кабинетах одновременно. В одном писал приказ о закрытии марсианской программы — прощаясь с мечтой, которую полюбил. В другом подписывал договор о расторжении союза четырёх империй. А в третьем… в третьем я открыл глаза на больничной койке в Риме, в мире-который-есть.       Клавдия — просто профессор истории в этой реальности — сидела рядом с моей койкой.       — Ты бредил три недели, — сказала она. — Всё говорил что-то о параллельных Римах…       Я улыбнулся, глядя в окно. За ним виднелся купол Святого Петра — христианский храм на месте языческого Рима. Современные здания вперемешку с античными руинами. Туристы, делающие селфи на фоне Колизея. Шумная, живая, несовершенная реальность.       — Знаешь, — сказал я, глядя на эту женщину, которую ещё предстояло узнать заново, — иногда нужно вернуться домой не потому, что это лучшее место, а потому что это твоё место.       Она непонимающе посмотрела на меня, но в её глазах я увидел отблеск той мудрости, которая была у всех трёх её версий. Я закрыл глаза, чувствуя, как восстанавливается равновесие между мирами. Где-то в технократическом Риме другой я просыпается рядом со своей Клавдией. В разделённом Риме третий я готовится к очередным переговорам. И все мы — одинаково настоящие, одинаково живые, каждый в своём правильном месте в бесконечной мозаике реальностей.