***

      От старых привычек не убежишь, Роман. Как бы пятни ни сверкали – всё равно нагонят.       Этим словам уже хер знает сколько лет, но всплывали они в голове Пятифана каждый раз по приходе зимы. С ними и образы из кошмаров, и батя нюхач, неспособный бросить слабак, и чёртов посёлок – всё напоминало о себе. Они как тараканы в общежитии: их ты, может, и не видишь, но помнишь, что они есть. Ползают где-то себе тихонько и... выжидают. В ванне, к примеру, в которой заперлась Полина и тихонько плакала.       И похер, что у Полины тараканов не может быть априори. Если только в её голове.       Рома, говоря по правде, вот вообще не хотел здесь находиться. Не потому, что в прошлый раз они поругались и расстались (у него до сих пор стояла перед глазами Полина, дарящая ему жёсткую оплеуху), не потому, что боялся женских слёз, и не потому, что хотел спать. Всё это было так, мелочью. Белым шумом на старом телике.       Странная вещь эти воспоминания. С ними нередко происходила какая-то чертовщина. Всегда, когда наступала зима, они возвращались и крутились перед глазами, как военная хроника, только с Пятифаном в главной роли. Вот Полина, сидящая за первой партой, как полагалось любой хорошей девочке, вот гадюка, мерзко посмеивающаяся и исполняющая в спортзале очередной гимнастический трюк. Вот Бяша-тёлочка, а тут Тоха, выигравший полароид в камень-ножницы-бумага. Вот и дом Петрова, его сестра. Кажется, Олей звали. Её ещё Бяша видел. Напуганная, болезненная, само воплощение невинности, ей-Богу.       А по приходе весны... Пустота.       Ничего. Вот вообще. Глухота.       Как будто всё это не стоило внимания в другие времена года, ведь летом невозможно полностью почувствовать как таёжный холод, так и снег, летящий тебе в лицо по велению высших сил.       Высшие силы. Хрень это всё. Будь они правдой, Рома бы не возвращался в первых днях декабря в квартиру к Полине. Он бы нашёл кого-то лучше его первой влюблённости. Не забитую жизнью сиротку, не отличницу, которой для полного комплекта не хватало очков и двух косичек, за которые её можно было бы подёргать, не...       Полина. Всегда Полина.       Рома отвернулся от двери и прошмыгнул в коридор. В нём, как и в остальных двух комнатах квартиры, стояла тьма. Хоть каким-то освещением были разве что уличные фонари, свет которых проникал через окна.       Удивительно, что Полина не завесила их. Обычно при переезде она почти сразу же вешала чёрные, тяжёлые шторы.       Рома хмыкнул, вспомнив эту деталь, и включил свет в коридоре. Жёлтый свет частично проник и в другие комнаты, и парню невольно вспомнились вечера, когда он был дома. Когда он приходил поздно после школы, а отец, как обычно, лежал в темноте в гостиной, залипая в телек, как одержимый. Тогда именно из-за Пятифана-младшего в их доме горел свет.       Вот уж реально старая привычка. Лиля Павловна, как в воду глядели, ёпты.       Прошло уже много лет с побега из посёлка, но воспоминания были по-прежнему свежи, особенно сейчас, когда они снова оказались вместе. В пределах квартиры Полина почему-то становилась совсем другой. Как оборотень, меняющий форму при полнолунии. Днём, на людях, она была воплощением дерзости и упорства за своё место в обществе ублюдков, мешающих ей подняться на вершину к лучшим скрипачам России. Ей восхищались, как новогоднему чуду, как красной светящейся звезде на ёлке, как... кем-то святым.       А для Ромы Полина была просто... Полиной. Его светом, его любовью, его смыслом жизни, по сути. Ни одна мечта тогда не могла затмить эту очаровательную брюнетку, от взгляда которой Пятифан таял и забывал обо всём. По вечерам при свечах, когда денег не было на новую лампочку, она говорила, что ощущала то же самое от одной мысли о нём.       Будь воля нынешнего Ромы, он бы наверняка выбрал забыть всё нахер. Или хотя бы избавить Полю от этого говна. Ему, в отличие от неё, не привыкать. Он бы адаптировался, а вот она...       Полине нужен человек, достойный её. Который справится и вытащит её со дна, а не Рома.       Кто-то, кто всегда готов выбрать её.       Как бы их ни пытались разделить ссоры и города, Рома пулей летел к Полине. Даже не потому, что надеялся на возрождение подростковой любви, которая сдохла где-то в стуже между Томском и Иркутском. Даже не из-за того, что они, как оказалось, остались единственными людьми, по-настоящему понимающими друг друга.       Полина. С ней зимние ночи почему-то всегда теплее, а Роме всегда не хватало тепла по ночам.       Хлопок. Полина вышла из ванны и впервые взглянула на Рому. Лицо осунулось, волосы лохматые, под глазами размазалась тушь, а сами глаза краснющие. Такой знакомый вид, что парень сильнее сжал челюсть.       Соберись, дурень. Ей сейчас нужна подушка для слёз, а не твоё хмурое ебало. – Ну всё, всё, Поль, всё хорошо, сейчас, – прошептал он и повернулся к шкафу, ища между кофтами и футболками плед – единственную вещь, уцелевшую в череде переездов из города в город. Остальное затерялось в вагонах плацкарта. Боковым зрением он заметил, что Полина ушла в гостиную.       Спасибо. Просто... Спасибо, что без сцен.       Отыскав-таки плед, Рома победно присвистнул и взглянул в зеркало на двери шкафа. Оно почему-то было заляпано малярным скотчем и... пятнами от помады.       Очень странно. Как будто Полина когда-то психанула.       Парень – ладно, почти мужчина, повзрослел же, вроде как – тихонько закрыл шкаф и пошёл к Полине. По ночам, похожим на эту, она часто сидела на полу, обхватив колени руками и опустив на них голову, пялясь на экран телевизора с каким-то ментовским сериалом. Нет бы на диване сидеть, ей-Богу, но Рома не спорил. Устал уже за столько лет. – Когда концерт? – спросил он, опустившись рядом и раскрывая плед. – Девятнадцатого, а что? – Да так, сходить хочу, – бросил Рома просто, как всегда делал. Он осторожно накрыл Полину пледом и положил голову на сиденье дивана. Она почему-то продолжала смотреть на него. – Тебя поддержать, например.       Полина устало хмыкнула. В глазах её промелькнула нотка веселья. – Ты же не любишь оперу. – Не люблю, – согласился он. – Но это не значит, что я не могу потерпеть три часа ради тебя. Верно?       Рома тихонько удивился собственной честности. Он-то думал, что уже разучился говорить обо всём прямо, но вот. Вспомнил. Специально для Полины.       А может и не для неё, но... – Верно... – Полина вздохнула и вернулась к просмотру телека. Рома последовал её примеру.       Между ними, наверное, никогда не было так тихо, как сейчас. Даже когда у них был конфетно-букетный период и Полина просила обнять её перед сном.       Тогда они были другими. Маленькими детьми, которые не до конца понимали, к чему мог привести побег, но всё равно бежавшими.       Сосед Ромы по общаге, когда тот рассказал о своей родине, бросил, что ситуация пиздец. Что это неадекватно, когда ребёнок, не чувствуя себя в безопасности, бросается в метель, а не остаётся дома. Он всё понимал, у Пятифана не так много всего за спиной, чтобы долго всё мусолить, но, будучи нормальным парнем из нормальной семьи, всё равно недоумевал. И это правильно. Он и не обязан был его вообще слушать, но... выслушал.       И Рома рад, что этот парень не стал его жалеть за реальные проёбы под впечатлением от дерьмовой истории. От замечаний он наконец-то взялся за голову. – Мне опять снился посёлок, – бросила Полина внезапно, прервав тишину. Сериал прервался на очередную рекламу. – О, мне тоже. Дай угадаю, старик твой и звери эти?       Полина фыркнула. Такого прозвища Харитон удостоился только от Ромы, и она даже не поправляла его. – Немного, но... там было ещё кое-что.       Рома замер в ожидании. Обычно её "ещё кое-что" не сулило ничего хорошего. – Оля. Помнишь её?       Он с облегчением выдохнул. – Да как её забудешь? – проворчал Рома нарочито раздражённо, повернувшись снова к телеку. – Что братуха, что сеструха – оба... незабываемые, – добавил он уже тише.       Странно, но Роме раньше часто снился Антон. Вроде и не страшные по содержанию сны, даже скорее приятные, благодаря общению старого друга, но Рома всегда после них просыпался в холодном поту.       Обычно Тоха приходил, когда Пятифан был на самом дне в любом смысле. Ссора с Полиной, драка, увольнение с подработки. Антон будто чувствовал, что в нём нуждались, и он всегда помогал. Давал совет, напоминал, что Рома, вообще-то, крутой, чёткий пацык, и раз он ещё не сдох, то у жизни на него большие планы. В общем, какая-то тупая, слащавая херня, но она... помогала. Единственное, что всегда напрягало, так это фразы Тохи о том, что он... мёртвый.       Нет, это бредятина. Петров пусть и сопляк, но сопляк адаптирующийся. Он бы не позволил себя просто сожрать. Не из того теста он слеплен, как ни крути.       Полина хмыкнула и частично выбралась из пледа. Её руки, всё такие же аккуратные, как их помнил Рома, сейчас чуть-чуть тряслись, выдавая нервозность. – Я бежала с тобой, Олей и... Тошей через лес, а за нами... гнались звери.       Опять звери. Да блядь, и тут они.       Роме они тоже снились, и почему-то каждый раз после сна с Антоном. Как будто между ними была какая-то связь, которую он не мог понять. – Они... так громко кричали. У меня до сих пор... в ушах звенит.       Полина снова замкнулась, накручивая на палец прядь волос. Она часто так делала, когда чувствовала себя не на своём месте. Обычно после такого Рома подсаживался поближе и...       Ай, да к чёрту. Он молча притянул Полину к себе, обнимая её за хрупкие плечи. Она так схуднула за это время... Роме даже стрёмно лишний раз сжать её плечи.       Полина так же молча повернулась к нему и уткнулась лицом в его плечо. Через ткань водолазки пробиралось её тёплое дыхание и... оставшиеся слёзы.       Да ну ёб твою мать. Опять, что ли? – Ром, – сказала она тихо, впервые за весь вечер назвав его по имени. – Мы же не зря сбежали, да? Ты... не жалеешь?       Рома вздрогнул, снова услышав, как она произнесла его имя – отчаянно и так... неприятно знакомо, что он не сдержался и нахмурился. – Нет, не жалею. И сбежали мы не зря. Мы всё сделали правильно.       Бросили родню и этих говноедов. Туда их. – А ты что, жалеешь? – бросил он, в очередной раз не понимая, почему он, блядь, не может взять и уйти.       Сама же надоумила меня, Поль. – Не знаю.       Шедевральный ответ. Просто, блядь, охуенный.       Полина отвела взгляд к окну. Она тоже нахмурилась, будто сама понимала, что её "не знаю" только портило ситуацию. Что Рома на пределе, как и она сама. – Когда... – Рома вздохнул. Он знал её слова наперёд, – ...наступает зима, меня тянет назад. Ищу глазами лес, но при этом... шарахаюсь от него, как ненормальная.       Рома отодвинул девушку от себя. Он больше не мог терпеть очередной парад слёз от той, которая лила их зря. – Поль, перестань. Нехер туда возвращаться, – тихо сказал он, еле сдерживая внутреннее напряжение. – Мы с тобой это проговаривали много раз. Там ничего интересного не осталось, кроме ёбнутых старикашек, так что... Оставь их с их маразмом и начни, наконец, жить дальше.       Они не стоят ни-че-го. И никогда не станут дороже хлеба из Пятёрочки.       Полина, вроде как окончательно успокоившись, выдохнула и выбралась из объятий Ромы. Плед остался в её ногах, сама она пошла на кухню заваривать чай. Как обычно после таких разборов полётов.       Рома потянулся за пультом, выключая телевизор. Терпеть ментовские разборки дальше он вряд ли бы смог. В небе безмятежно парила луна. Сегодня было полнолуние.       И почему-то Роме вдруг захотелось на неё взвыть.