Нестерпимый жар.

      Вино с каждой новой воронкой оставляло маслянистые ножки на хрустальном бокале, которые при свете камина отблёскивали янтарём и радовали взгляд Люциуса Абрахаса Малфоя. Он сидел в одиночестве в собственном кабинете, заставленном под самый потолок предметами роскоши и антиквариатом, который, к слову, совершенно его перестал радовать. Он имел всё, чего только мог пожелать любой маг, а уж про маглов и говорить нечего. Малфой владел землями, недвижимостью, даже рабами — когда-то. Если бы не война, его личное поражение и законопроекты об освобождении эльфов от принудительного труда в пользу добровольного найма… Мир вокруг него менялся с темпом летящего на всей скорости снитча, а он, Малфой, сросся со своей ракушкой и, словно устрица, прикреплённая к морскому дну, наблюдал за всеми изменениями с недоверием и шоком. Вся та напускная гордость и превосходство над окружающими спадали. Малфой провёл тонким пальцем по краю бокала, ощущая подушечками гладкость хрусталя, словно проверяя, насколько прочны границы его мира. Янтарный отблеск вина на стекле напоминал ему о давно минувших временах, когда каждый глоток был пропитан ощущением власти. Теперь же вино оставляло лишь горькое послевкусие утрат — наследия, гордости, да и самой уверенности в себе. Его кабинет, некогда символ могущества, превращался в мавзолей воспоминаний. Гобелены, бронзовые статуэтки, редкие артефакты — всё это казалось пустой оболочкой, лишённой души. Люциус знал, что раньше эти предметы приносили ему радость не сами по себе, а тем, как они выделяли его среди прочих. А теперь, когда мир за пределами его особняка отвернулся от таких, как он, вещи стали лишь обузой. Он отвернулся от камина, бросив взгляд на раму зеркала, украшенную резьбой драконов. В зеркале он увидел своё отражение — волосы, всё ещё безупречно гладкие, лицо, которое словно застыло в своей аристократической маске. Но глаза, его светлые глаза, выдавали его. В них не было больше ни высокомерия, ни презрения, только усталость и тень сомнения. Мысли его снова обратились к войне и её последствиям. Не только к разрухе, которую она принесла в его дом, но и к переменам, что она вызвала. Рабы, эльфы-домовики, которыми его предки так гордились, покинули их. Добровольный труд, добровольная служба… Слова, что оставляли на языке вкус пепла. Он знал, что свобода эльфов — неизбежность. Но где же теперь грань между слугой и господином? Как быть тем, кто всю жизнь верил, что его место — над всеми остальными? Малфой поднялся со стула, оставив бокал с вином на столе. Его пальцы нервно сжались в кулак, но затем он расслабил их, словно признавая бессмысленность гнева. Он прошёл вдоль стеллажей, останавливаясь у одной из полок, где среди книг лежал старый альбом. Открывая его, Люциус обнаружил рисунок Драко, сделанный в детстве. Кривоватые линии, детская подпись в углу. «Драко…» — шепнул он, и горечь на миг сменилась странным теплом. Его сын был последним, кто держал в себе что-то от старого рода Малфоев, но и он уже изменился. Драко больше не жил по принципам, что внушал ему Люциус. Молодой Малфой начал строить что-то своё, новое. И эта мысль была для Люциуса одновременно утешением и источником тревоги.       — Может, он прав, — сказал Люциус, сам не веря, что произносит эти слова. Его голос прозвучал тихо, но в тишине кабинета он отдавался эхом, словно подтверждая, что сказанное нельзя забрать назад. Мир менялся, и Малфою предстояло решить: останется ли он той самой устрицей, цепляющейся за старые камни, или же рискнёт открыть свою раковину и выпустить хоть что-то из неё в бурное течение нового времени. Он повернулся на каблуках туфель, подошёл обратно к стулу, скинул обувь и остался босиком, небрежно кинув на пол носки. Налил очередной бокал вина и залпом осушил его, не пытаясь насладиться терпким вкусом и букетом ноток ореха и фруктов. Стало адски жарко — то ли градус ударил в голову, то ли пламя в камине разгорелось до состояния адского котла. Дышать было невозможно. На его расслабленном лбу выступила испарина, а по шее потекли капли пота, исчезая за воротом белоснежной рубашки. Он расстегнул верхние пуговицы, оголил шею и тяжело вдохнул жареный воздух. Лёгкие горели, а в кишечнике было холодно, словно он проглотил пуд ледяной крошки.       — Неужели до такого возможно допиться? — пробормотал он, залез ладонью под рубашку, оставив её охлаждать грудь, ритмично вздымающуюся от каждого вдоха. Но собственная рука чувствовалась словно чужая. Люциус прикрыл веки; чёрные ресницы задрожали, а рука спустилась ниже по телу.       — Интересный эффект, — прошептал он и принялся медленно освобождаться от каждой пуговицы на рубашке. После войны жена охладела к нему. Его единственная, его душа начала отвергать его. Тело жаждало близости, а разум подавлял эти глупые порывы. Он ни за что не опустится до измен. Даже если Цисси сторонится его в их общем доме, даже если она отселила его в другую комнату, он не станет спать с другими женщинами. Он был выше этого. Но сегодня плоть требовала особенно яростно и громко. Малфой стыдливо прищурился с закрытыми глазами и расстегнул штаны. Пряжка ремня звякнула, и одежда с мягким шорохом упала на пол. Жар камина обдал нежную кожу аристократа. При тёплом свете живого огня венозные сеточки казались не просто синими — они словно чернели, делая его бледную кожу мертвенно белой. Рука потянулась к паху, тонкие длинные пальцы сомкнулись кольцом на члене. Он ловил дереализацию, представлял на месте своей руки женские мягкие пальцы. В воображении всплывал образ незнакомки, сидящей перед ним на коленях. Её лицо, полное страстного голода и желания, отражалось в его сознании как на гладкой поверхности зеркала. Он начал двигаться медленно, вместо своей руки представляя пухлые девичьи губы, чуть раскосые глаза и вытянутое лицо с розовыми щеками. Казалось, её умелые руки касаются его каменной эрекции. Люциус заскулил от собственных грязных фантазий, но они были так ему нужны. Жизненно необходимо было избавиться от сжигающего изнутри жара.       — Грязный, мерзкий блудливый пёс Малфой, — тихо прошептал он сам себе, сквозь стыд. Он ускорил темп своей руки, большим пальцем размазал предэякулят по чувствительной головке, представляя на месте своего пальца розовый язык незнакомки. Его колени подогнулись, а член дёрнулся пару раз. Люциус, не сбавляя темпа, глубже уселся в кресло. Его голова запрокинулась назад, белые длинные пряди прилипли к вспотевшему лбу и шее. Кадык ходил вверх-вниз, сдерживая громкие стоны, которые иначе, казалось, могли бы прорвать стену. Словно в реальности это была не его рука, а ласковые губы той богини, что в его фантазиях дарила ему долгожданные наслаждения. Его тело изогнулось в пояснице, и он кончил прямо на дорогой ковёр. Люциус тяжело дышал. Взгляд его блуждал, обжигая окружающее пространство. Он вытер руку платком, который, как любой джентльмен, всегда носил при себе. Но теперь этот шёлковый аксессуар с вышитой витиеватой буквой «М» оказался использован в совершенно непредназначенной для него роли. Платок отправился в огонь. Он вспыхнул, поплавился и мгновенно исчез, оставляя за собой лёгкую пыль. Жар отступил, оставив после себя только стыд и пустоту, неизменных спутников удовлетворения тела. Люциус снова налил себе бокал вина. Он знал: та самая незнакомка из его фантазий ещё придёт к нему. Ещё не раз будет любить его и с покорностью, и с обожанием, дарить давно забытые чувства. Такие нужные ему чувства, которые делали его живым, давали ему вернуться во время, когда всё было хорошо.       — Ведь это не считается за измену? — прошептал он сам себе, прикладываясь к бокалу и закрывая глаза, словно прячась от собственного отражения.