Часть 1

— …Мы останемся жить... Фраза в голове множится глухим эхом, душу словно дробящим на куски чего-то острого, рассыпающегося ворохом — пальцы рефлекторно сжимаются, будто схватить что-то — что? Ривай хватает Ханджи за руку, улыбку словно не к месту из себя давит, чувствуя, как дрожит уголок губ рваной болью, заштопанной наспех. — Эй? Она брови приподнимает над очками, рукой по щеке проводит — в пыли пачкает, конечно, весь день тут порядок наводить. — Тут мы останемся жить и будем жить до окончания времён. Тут. Дома. Она счастливо смеётся, расставив руки кружится по комнате. Заливистая, громкая, окна нараспашку — жители других домов на улице обосрутся от счастья, узнав о таком новом соседстве. Смеётся, кружится, и Ривай впитывает как в первый раз. — Что за окончание времён в двадцать пять лет? Ты ещё титанов накликай. — А? Ханджи останавливается растерянно, дурашливо трясёт головой, волосы длинные с лица сдувая — прибрала бы хоть, давно из-под косынки рассыпались. И тут же щурится загадочно: — Титаны? А вот бы увидеть хоть одного, что скажешь? — Нашла о чём мечтать. Тряпку бери, теперь на второй этаж пора. Они вылизывают старый домик до заката, Ханджи то и дело чихает — Ривай выдыхает беззвучно в косынку на лице, без толку напоминать о ней даже. После ютятся у разожжённого очага, хлебая жидкое варево одной ложкой — супом это точно язык не повернётся назвать. — Зато налогов меньше платить. — Ты меня ещё месяц убеждать будешь? Мы уже тут живём, куда я денусь? — Только попробуй. Она показывает ему язык — кончик покраснел совсем, вечно торопится, глотает кипяток, даже подуть на ложку забывает. — Вот ещё. Я драил эту лачугу весь день. Так что не дождёшься. — Славно. Ханджи как в первый раз осматривает тёмные стены, может, смогут отмыть их однажды хотя бы до просветов. — Дом. Ривай. Представляешь. У нас есть дом. Ривай не представляет. Глаза даже закрывать не надо, чтобы воочию увидеть их дом. А он представить не может. Узкая кухня, комната с ветхим диваном прямо на проходе — только сядь и рассыпется в труху. На втором этаже и кроватей нет. А до чердака они сегодня даже не дошли, хотя Ханджи порывалась, конечно, всё ей исследовать. Ривай одёрнул за юбку, стаскивая с узкой лестницы в потолок «пыли ещё больше нанесёшь, замок повешу и нахрен туда вообще лазить». Хотя, по-хорошему, залезть всё-таки надо. Пауки, мыши и ещё какая нечисть. Протравить, да вымыть. Всё равно сегодняшняя генеральная уборка не последняя. — Дом. Спать на чём собралась? Ривай одним только взглядом показывает, чтобы даже не думала громоздиться на диван. Кости все ещё переломает. Завтра же оттащут его на улицу и снова помоют на несколько раз полы. — На тебе, конечно. Она хихикает, тут же опрокидывая его лопатками на пол — Риваю не больно только потому, что доски влажные, либо уже тоже от времени, либо от их уборки. Либо потому что это Ханджи — всегда налетает, словно от радости в первый раз, придавливает сверху и смотрит с прищуром распаляюще. Ханджи стаскивает с себя очки с косынкой, расстёгивает рубашку, глядит хитро, но Ривай не ведётся: — И чего удумала? — Спать. Даже не смей ко мне приставать, пальцем шевельнуть не могу. Она показательно зевает, тут же опускаясь, гнездит голову на плече, дышит шумно в шею. Конечно, сама пристаёт, руками по груди наглаживая. Конечно, Ривай тоже не может не приставать, задирая её юбку и сразу бедро рукой сгребая. Он так и берёт её — лежа спиной на влажных досках, посреди тёмных стен и напротив старого дивана, который будто даже скрипит от их движений рядом. Ханджи задыхается, негромко постанывает и комкает его рубашку в сведённых судорогой пальцах. Волосы её длинные лезут Риваю в лицо, нос, рот, но он не отмахивается. Грудь её он сжимает несильно, пальцем сосок всё оглаживает, пока Ханджи щурится сосредоточенно, впитывая каждое движение. Потом она так и засыпает на нём — голова на пол с плеча чуть не съезжает и Ривай поддерживает её, скрючившись неудобно. Они будут жить здесь. В груди покалывает знакомо-утерянным. Словно в первый раз, словно чувствовал уже раньше. Словно хорошего быть и не может с чего-то. На следующий день в их дом прилетает камень из стены Мария, и моющая полы Ханджи остаётся там, под обломками. Ривай, разбирающий диван на улице, остаётся жить. *** Рука Микасы холоднее могильного камня. Можно считать подобное для них роскошью, если вообще что-то останется, для могилы-то. *** — …Мы останемся жить… Фраза звучит как оторванная неуверенно от самого сердца — как вопрос, заданный в темноте, обязательно отводя взгляд. Пальцы правой руки припекает огнём и кажется, что если попробовать их согнуть — не получится, не послушаются. Ханджи оборачивается на него, поправляя винтовку. — Слышишь, Ривай. Мы останемся жить на острове. Мир повидаем весь, но жить будем тут. Нам есть куда возвращаться. — Будто этот мир примет тебя с распростёртыми объятиями. Он хмыкает, затягивая туже её перевязь — что за халатность к снаряжению: — Один раз нормально сделать, вместо того, чтобы поправлять постоянно? — Не нуди. Сегодня последняя ночь. И добавляет торопливо, целуя коротко в щёку, будто крадёт этот поцелуй у времени: — Перед приёмом, конечно. Последняя. Костёр затухает, а они несут вахту у главных ворот в королевский замок, будто военная полиция подобной чести недостойна. Отсиживают задницы, стволы винтовок холодят лопатки, даром что плащи тёплые. Вот так доверенные лица командующего Разведкорпусом. — Эрвин им не верит. Она беззвучно шевелит губами, качая головой. Волосы совсем короткие, в хвосте на макушке никак не держатся. Хотя это же Ханджи — ей хоть до пят патлы, всё равно будет собирать как попало. Ривай убирает одну прядь с виска, заправляя за ухо. — А кто бы им поверил? — Армин бы поверил. Армин много во что верил, и много что сбылось. Море лазурное, блестящее отсветами солнца до рези в глазах. Песок белый, налётом на сапогах оседающий. Страны, в которых и пустыни с горбатыми лошадьми, и сады цветущие красным цветом, и горы до самого неба с белоснежными, как сахар, вершинами. Страны без трёх стен. — Армин был ребёнком. — Но, может, поумнее всех нас, а? — И куда его это привело? Ривай отрезает жестоко, самому себе напоминая, что вера даже во что-то светлое и прекрасное может застыть чёрной копотью и рассыпаться в воздухе серым пеплом. — Ты часто его вспоминаешь? — Зато ты часто, я смотрю. И где бы мы сейчас были тогда? Ханджи кивает понятливо, действительно, чего заговорила, будто впервые за годы подумала вообще — а если бы было иначе. — Уж вряд ли бы ожидали завтра торжественную делегацию для подписания мирного соглашения. Моблит, Мик, его, мои и твои ребята, весь Разведкорпус, Армин — все были бы рады такому исходу. А значит, всё было не зря. И конец этому аду. Конец ли? Ривай всматривается в темноту ночи, где Сина опоясывает королевский дворец несокрушимым щитом. В ушах гул встаёт, словно земля дрожью пыльной покрывается. Он безошибочно находит руку Ханджи — сердце на миг пропускает стук, будто это действие ещё кровью мышечной памяти пропитано. Миг, в который он подумал, что руку её не найдёт. — А Эрвин всё-таки засранец. Сжимая в ответ его пальцы, она дуется, оглядываясь на дворец: — Перед таким важным днём выгнать нас как псов на улицу, морозить здесь задницы на камнях. — Будто ты бы сейчас уснула в тёплой постели. — С тобой бы не уснула. А? Ханджи шутливо толкает его плечам, и Ривай хмыкает. Что тут ещё скажешь, не уснула бы. — Ну вот и ещё повод тебе злиться на Эрвина. Лишил королевской ночи. — Не могу только понять его мотивов. Если он им не верит, то какого дьявола мы не можем отдохнуть и быть готовыми к бою? — Может, хоть нас успокоить — мол поводов для драки завтра нет. Ханджи, словно и не услышав, продолжает: — Или не верит настолько, что мы охраняем единственный проход в Сине, который их титаны могут разрушить, не разбудив наших колоссов? — Вот возьми и сама завтра спроси. Я тебе не гадалка. Она только поджимает губы — и без слов понятно, что ничего Эрвин ей не ответит. Когда они вообще в последний раз нормально разговаривали, не о делах и не о будущем человечества — всего человечества, не только эльдийцев. Эрвину не позавидуешь — должно быть ни на одного командующего Разведкорпусом не выпадало столько дерьма. Ривай тоже не верит. Ничего завтра не закончится. С каждым человеком в этом мире соглашение о ненападении не подпишешь. — У-у-у! Холодрыга. Ханджи нагло жмётся к нему, суёт руки под плащ, на животе прячет, носом холодным о шею греется. И Ривай даже не шикает недовольно — единственная малость, которую он может ей сейчас дать, да поцелуй в губы смазанный, огладив словно сведённым большим пальцем шею у границы коротко стриженных волос. Марлийская делегация сухо улыбается, демонстрируя белую полоску зубов. И Ривай понимает — дерьмо. Они все сидят за столом через одного — марлийцы чередуются с эльдийцами, и Эрен совсем не рад соседству с Брауном. Дерьмо, окончательно понимает Ривай, когда краем глаза на другой стороне стола видит блеск иглы. Всё смешивается — марлийцы обездвиживают Эрена и Эрвина, и два обратившихся титана сжирают их. Ханджи в этой суматохе отшвыривает Ривая, орудуя винтовкой как копьём. Марлийский генерал пристреливает её со словами «гори в аду, эльдийская сука». Ривай остаётся жить и успевает вырвать ему язык. А остальное уже не имеет смысла. *** — …Мы останемся жить… Фраза пропитана холодом и едкой горечью, застывшей у переносицы. В противовес и жизнеутверждающему посылу, и солнечному дню, в котором Ханджи, подвернув брюки, шлёпает по илу. Ноги её босые Ривай столько раз видел — а у моря ни разу. Хочется представить, что когда они каким-то чудом там окажутся, она также, как сейчас по мокрой глине, будет радостно бежать по песку. — Мы останемся жить у моря, разобьём там шатёр. И хрен нас кто найдёт. А потом на корабль устроимся хоть палубы драить. И-и-и… — Ноги помоешь потом. — Об траву оботрутся. Ханджи беспечно машет рукой и перехватывает покрепче корзины для рыбы. — Слушай, а если взрывчаткой оглушить?.. — И перебить вообще всю рыбу в озере? — Зато представь, сколько за раз наберётся. Корзины только и успевай наполнять. И не надо весь день горбатиться с камнями. — Сама предложила, а теперь отлыниваешь? — Ривай. Честное слово, тебе будто не восемнадцать, а шестьдесят. Бухтишь как старый, недовольный жизнью старикашка. — Зато ты слишком громко этой жизни радуешься. Ханджи закатывает глаза и молчит ещё с несколько десятков шагов. — Пришли. Проверишь? — Вижу. Ривай вытягивает сеть, Ханджи усердно помогает. На деле только под рукой мешается, в сети сама чуть не запутывается. — Не лезь лучше. Потом они методично оглушают рыбин камнями — меж пальцев быстро зудеть и стягиваться начинает от этой слизи. Сбрасывают рыбу в корзины — тащить теперь до деревни. Ханджи, уперевшись подбородком в колени, глядит на стоячую воду, словно уже видит море. Ривай подобными фантазиями не занимается — смотрит на Ханджи, уже думая, какую новую эмоцию в ней вызовет завтрашний день. Наверняка также босоногая будет вбегать в пенные волны, песком разбрасываться. Думая почему-то, что ей бы очки с таким внимательным взглядом. Только сползали бы на нос постоянно — шебутная же, хотя наверняка придумала бы, что ей. — Ривай, ты и море так проглядишь? Ханджи хихикает, заметив слишком долгий взгляд на себе. — Доберись сперва, а там посмотрим. Они целуются с тем жаром, на который способны только восемнадцатилетние парень и девушка, будто ничего вокруг нет, ни моря впереди, ни завтра, ни взбучки от родителей и стражи. Хотя стягивая с неё рубашку, Ривай точно знает — и в сорок лет бы её также целовал. И она бы также отзывалась, дрожала вся, исходилась стонами. И ноги бы разъезжались совсем не от возраста — сейчас вскидывается, стоит коснуться её промеж бёдер, с нажимом, сразу раздвигая складки и толкаясь пальцами. — У тебя в волосах чешуя. Ривай сгибает пальцы внутри, и Ханджи смеётся во весь голос — всё зверьё лесное так распугает, если ещё нет. — Ты тоже пахнешь рыбой, но заметь, молчу же. Она откидывается на траву, скрещивает ноги на его пояснице, подталкивая, и Ривай закатывает глаза — просил же по-человечески помыть после ила, как знал, что всё к этому приведёт. Входит в неё одним движением, двигаться сразу начинает, елозя спиной Ханджи по траве. Рядом камень лежит весь в рыбьих мозгах и чешуе, чешуя в волосах Ханджи, наверняка и на одежде Ривая, а солнце припекает макушку. Ханджи с ним, рядом, стонет словно на последнем издыхании, жмурится. Потом жалуется, что руки аж свело, как хорошо было. Век бы в вонючую воду озера не нырять, но они моются, когда солнце начинает слепить по правую сторону. Ривай заставляет Ханджи и между пальцев ног помыть, и грязь из-под ногтей выколупать. Волосы её сам собирает в высокий пучок и они плывут до самой середины озера. Ханджи притворно охает — вдруг выжившие рыбы искусают их за пятки или за что поинтереснее в качестве мести. После они долго идут до деревни. Ханджи не жалуется, сгорбившись стойко несёт корзины, и Ривай то и дело порывается забрать их у неё. Но она шипит недовольно «сам смотри не надорвись». Оказавшись у пристани, сгружают корзины у баржи, которая после полуночи отправится ниже по реке. Установленные возле неё глубокие корзины перетаскивают в баржу и наполняют выловленной рыбой. Накидывают на серые плащи ещё по охапке рыбы и свернув за края, прижимают к груди. — Ну, до встречи. Пусть она и будет очень вонючей. Ханджи подмигивает ему из своей корзины и опускается вниз. Ривай, скривившись, повторяет за ней и, подняв плащ над головой, разворачивает его, пряча края в глубине. Остаётся надеяться, что в ночи действительно будет казаться, что корзина доверху наполнена одной только рыбой. Барочник вскоре приходит — его тяжёлую переваливающую поступь Ривай распознаёт сразу, когда доски пристани начинают ходуном ходить и словно стонать. — А сопляки и впрямь принесли. Барочник крякает на две корзины с рыбой, глянув, видимо, совсем мельком. И даже если обманет и не привезёт им, как обещал, коробку чая, хрен с ним. Пусть только баржу доведёт туда, куда надо. Ривай старательно дышит через рот, но скоро уже начинает казаться, будто он вместо воздуха стоячую тухлую воду пьёт. И вспоминанием из сна вкус озера и рыбы вымывает хлёсткая ледяная струя, словно он в бессознании застывает и его с силой швыряют в реку, несущую прочь отвыстрелов. Миг облегчения так и не приходит — Ривай тыльной стороной кисти трёт глаз. Бывает же такое, подробностей и не упомнишь, а всё кровь стынет и в тело несуществующими болями и страхами отдаётся. Они вылезают из бочек украдкой, когда суета вокруг баржи стихает. Ныряют слепо в воду, плывут вдоль мостков и причалов, пока совсем люди вокруг не пропадают. — Солёная! Едва выбравшись на берег, Ханджи с восторгом облизывает пальцы — Ривая аж прошивает от этого безрассудного жеста. — Ривай! Она правда солёная! Ханджи наверняка воняет рыбой, как и он. Мокрая вся, волосы спутанные — но Ривай слова против не говорит, рассматривая её босые ноги. Песок к влажной коже лепится, наслаивается песчинка к песчинке и отпадает, высыхая, как неумолимый ход времени. Которое кончается, как и всё хорошее для них, как и всегда. — Ханджи! Солдаты! — Бежим. Песок пальцы царапает, а может мелкие камни или ракушки. Они бегут почему-то вдоль кромки воды, хотя вообще можно нырнуть в море и… Ханджи со звуком выстрела падаёт в песок, пропахивая его носом, и не встаёт. Ривай остаётся жить, потому что солдат, стрелявший в него, промахивается и попадает в руку. Мысль, что надо было прямо там на берегу соврать и сказать, что они не простые деревенские, а шпионы, планировавшие переплыть море, приходит позже. *** — …Мы останемся жить… Фраза звучит, будто нет у неё ни начала, ни конца. — …Мы останемся жить… Фраза звучит как то, что слышал уже десятки раз и слышать будет, пока небеса не расколются. — …Мы останемся жить… Фраза отдаётся звоном, раз за разом многоголосьем в голове повторяется, стоит только снова услышать. Ривай даже уже не проживает полноценно всё, закрутившееся каруселью несбывшегося, лишь выхватывая отдельные образы-маячки. Ноги её — босые, с растопыренными пальцами, меж которых трава проглядывает. Стёртые от нескольких дней в экспедиции. Огрубевшие, с трещинами и въевшейся в них чёрной землей. В туфлях на коротких каблуках, спускающиеся по трапу самолёта. Снова босые, пятками шлёпающие Ривая по ягодицам, мол, двигайся быстрее. Волосы Ханджи — длинный лоснящийся хвост, что грива у лошади, Ривай сам их моет и расчёсывает каждый вечер. Короткие, обрезанные, чтоб под парнишку легко сойти можно было и пройти комиссию в армию. Спутанные, с ерундой всякой — ветки, листья, сухая трава, ну точно гнездо. Собранные в тугой пучок, уши теперь открыты и видны две аккуратные серёжки-гвоздики. Мокрые от крови, вытекающей из раскроенного лба. Спекшиеся в одну чёрную массу после взрыва. Распущенные, свесившиеся из пасти титана. Ханджи умирает. Её съедает титан, когда Ривай только вступает в Разведкорпус. Её убивают йегеристы. Она сгорает в Шиганшине от превращения Гувера — Риваю это потом рассказывает его отряд. В реке у неё сводит ногу, и она тонет. Подхватывает какую-то лихорадку, мечется по кровати всю ночь, сухими губами лепеча: — …Мы останемся жить… Умирает под утро, бледная сразу становится, пятна на щеках алеющие быстро синеют. Лошадь втаптывает её в брусчатку. Трос громового копья заклинивает, и оно взрывается прямо на поясе. Змея кусает в руку, и Ханджи не успевает даже успеть прокалить клинок, как чернеет вся. Ривай остаётся жить. *** — …Мы останемся жить здесь. Ривай вскидывает голову — наверное, в мире нет занятнее зрелища, чем полчище Колоссальных титанов, наступающих с горизонта прямо на них. Занятнее тем, что это, скорее всего, последнее, что он вообще видит в своей жизни. И оторваться от этого заставляет только фраза Ханджи, прозвучавшая законченно-знакомо. И самое начало её уже наклёвывается осознанием, сказанное будто в неверии. То-то ногу раненную знакомо дёргает. — Что? Ханджи улыбается, прикрывая глаз. Улыбается так, как улыбалась в последний раз до экспедиции в Марли за Эреном. Будто всё хорошо будет у них, и плевать, что в Марли всех могут перебить. Чего сейчас эта улыбка обещать может, Риваю не понятно. Как и всегда, они мыслят созвучно друг другу. — Помнишь, как ты меня отымел тогда на моём столе, перед отправлением в Марли? Будто в прошлой жизни было. — У людей обычно эта вся жизнь проносится перед глазами. Что, получше ничего не могла вспомнить? Она пожёвывает губу, пристально всматриваясь вперёд. Что увидеть там хочет — просвет в бескрайнем аду, что он кончится в один миг? — Скажешь, плохо было? — Этого я не говорил. — Вот и я о чём. Мечтал же об этом сколько лет. Как взглянешь ещё в самом начале во время наших споров на совещаниях — думала, прям там разложишь. И плевать, что все наши в кабинете Эрвина всё ещё стоят. — Вовсе не мечтал. Было всего один раз же. — Стоит позавидовать твоей выдержке. Но мечты должны сбываться. Она вздыхает, подтаскивая к животу свою раненную ногу, обхватывает её крепко, словно баюкает. — Ты же знаешь, что они остановятся, когда все, кроме эльдийцев, погибнут? — Значит, план Эрена успешно осуществляется. Микаса не эльдийка, кстати. — Эрена? А Эрен ли это? Думаешь, наш Эрен бы допустил смерть Микасы и Армина? — А был ли вообще наш Эрен? Ханджи в бессилии кусает губы. Промаргивается часто, и сама себя хлопает по щекам, выдыхая: — Вот уж не думала, что мой последний приказ будет таким. Капитан Аккерман, твой командующий приказывает тебе остаться единственным выжившим не-эльдийцем. — Что ты несёшь?.. Она налетает, даром что нога волочится как обрубок, прижимается лбом к его лбу, дышит через раз — от её дыхания жарче, чем от пара надвигающихся колоссов становится. — Заткнись. Просто заткнись, Ривай. Выживи, и мы останемся жить здесь. Ещё когда Ханджи только напрягает плечо, готовясь поднять руку, Ривай всё понимает. Понимает — вспоминает — это ощущение прощания, душу рвущего в клочья так, что только сжатым кулаком и получается хоть на мгновение собрать. — Не смей. Ханджи смеётся полубезумно, вырываясь из его хватки. Борьба не имеет никакого смысла — что за дело до привычного жеста, когда меньше чем через минуту их втопчут в землю. — Капитан, субординация никогда не была вашей сильной стороной. Как тогда на столе отодрал… — Заткнись, Ханджи. Не смей. Она хохочет уже во всё горло, запрокидывая голову. А потом резко выпрямляется, глядя прямо ему в глаза: — Не всё тебе мне честь отдавать. Сейчас моя очередь. Выживи, и мы останемся жить здесь. Рывком она отбрасывает его, остолбеневшего, прозревшего. И откуда силы столько взялось. Прижимает левый кулак к груди — и эта ошибка не случайна. Как и то, что она увеличивает дистанцию между Риваем и колоссами — оказывается совсем не бессмысленно. Первый в ряду Колоссальный титан наступает на Ханджи и, сделав шаг, останавливается прямо перед Риваем. Остальные титаны тоже останавливаются. Все не-эльдийцы и Ханджи погибают. Ривай остаётся жить. *** — Что, если мы останемся жить здесь? Вдвоём. В этом лесу. Ханджи фыркает на котелок с похлёбкой, следом обводя невидящим взглядом сомкнувший над ними своды глухой лес. — Надо же такое ляпнуть было. — Жалеешь? — А ты? Ривай неопределённо жмёт плечами. Жалеть можно только о том, что сразу не убил Зика Йегера. Или ещё раньше — Эрена. Здесь, в лесу с Ханджи, углубляясь в чащу на протяжении суток, он не думает, что что-то изменило бы их нахождение в самом пекле. Ривай устал. Сам не знает от чего — от ран ли, ощущений ли слишком ярких, ноющих меж рёбер весь день острой тоской, словно тяжёлая потеря множится в сотни раз. Или верить устал, что что-то хорошее всё-таки с ними будет. — Этого не будет. Потому что этого нет. Ривай косится на Ханджи с вопросом. Неужто он вслух говорить начинает, уж до чего они всегда могли считать друг друга беззвучно, но так дословно? Ханджи помешивает похлёбку и вдруг переворачивает котелок. Костёр шипит, трещит затухая, в воздухе тут же пахнет жжёной крупой и золой. — Ты про ужин? Потому что его у нас теперь нет. — Я про это. Ханджи обводит рукой лес, и Ривай послушно следует взглядом за её ладонью, будто впервые увидев одинаковые деревья эти, слившиеся в единую черноту. — Видишь? И тихо. Птиц нет, зверей нет, леса. Потому что это бы никогда не случилось. Ты бы никогда не согласился, а я бы никогда не сказала это всерьёз. — Ханджи? Подползая к нему на коленях и поправляя съехавший бинт на лице, она поджимает губы. — Сам же знаешь, что я права. — Знаю. — А что было бы, если бы это случилось, не знаешь. — А ты откуда знаешь, если не суждено. Ханджи щёлкает его по лбу — находит открытый участок и ногтём щелбан отвешивает, как сопляку какому. Он только морщится — боли нет. Подрываться на громовом копье точно было больнее. — Тебя не окажется в последней битве, а значит Зика Йегера убьют позже. От Дрожи земли погибнет больше человек. Всё вообще пройдёт дольше, ты сам свои заслуги знаешь. Когда эльдийцы превратятся в титанов, они успеют напасть на марлийцев и сожрать несколько человек. После их превращения обратно в людей, марлийцы перестреляют эльдийцев. — Какое живое воображение. Новость о предначертанной и свершившейся смерти Зика не отдаёт в груди ничем. Ни радостью, ни облегчением, словно из муторного списка дел просто вычеркнутым оказалось одно из. — Этого бы никогда не случилось, поэтому это действительно только фантазия. Фантазия, как мог бы развиваться такой вариант событий. Сколько раз уже успел прокрутить в голове ту мою фразу? Сколько раз уже успел подумать, что надо было остаться со мной в этом лесу. Или ещё лучше — оставить меня там одну. Хотя куда бы ты потащился весь такой потрёпанный без меня, а? — Понятно. Дерьмовый вариант, признаю. Наверное, один из самых. Почти как тот, где вообще всё человечество, кроме эльдийцев, погибло. Ханджи снисходительно поджимает губы: — То-то же. А значит выбрось уже эти мысли и головы и перестань постоянно думать, что было бы. Было бы дерьмово. Летающая лодка улетела, Армин выжил, и у человечества остался шанс. — И что, куда мы дальше? Навёрстывать упущенное и выбираться из этой глуши, чтобы этот шанс реализовать? — Время потеряно. Ты про ужин сказал, он нам и не понадобится. Ханджи говорит глухо с сожалением, не отводя взгляд, кулаки сжимает, словно приговор озвученный калёным железом горло жжёт: — Марлийцы во главе с их генералом сейчас придут сюда. Поскольку мы с тобой не придумали план, я не вышла к ним первая с белым флагом. Они убьют нас. Сперва меня, потом тебя. Это единственный вариант, кстати, в котором ты тоже умираешь. — Вот как. Ривай с уважением кивает, признавая: — Если это твоё воображение, то может это и не такой уж дерьмовый вариант. Честно говоря, раз за разом оставаться жить мне надоело. — Единственное хорошее, что я могу тебе дать. Как там, не долго и не совсем счастливо, но зато хоть в один день. Она смеётся громко — будь в этом безмолвном лесу хотя одна животина, сейчас бы точно стремглав бросилась прочь. Может, именно на этот хохот сейчас и придут марлийцы. И Ривай впротивовес обстановке и грядущему тоже смеётся — запёкшаяся рана на губе трескается, почему-то вкус крови во рту кажется солонее моря. А Ханджи даже не шикает на него, мол швы разойдутся ещё от такого веселья. Что до этих швов, словно пытающихся собрать воедино раскуроченного пополам Ривая. Что до швов, если ни в одной из жизней Ханджи — их — больше нет. — Ты жив, Ривай. Ханджи утирает выступившие от смеха — или от предчувствия неизбежного — слёзы. И касается его груди, грея прикосновением и через рубашку, до самых костей пробирая, до сути самой. — А значит и я — мы — живы. И мы останемся жить здесь. Помни, что на всё нужно время. Ты же видел самолёт, трап опустили и всё, помнишь? Сердце — то самое, стук которого ладонью сейчас впитывает Ханджи — начинает биться вдвое быстрее. Словно Ривай шагает с башни, а баллоны с газом пусты, но он падает вниз и знает, что не разобьётся. — Это ещё только?.. Ханджи подмигивает ему одним глазом, когда за её спиной вырастают марлийцы, не давая Риваю закончить и — осознать? обрадоваться? пообещать? Кровь Ханджи на губах Ривая смешивается с его собственной. И он встречает смерть, глядя в ещё яркий, даже не начинающий затухать взгляд Ханджи. *** Ханджи сидит на белом песке, рисуя что-то указательным пальцем. Повязка снята только почему-то, будто нет у неё больше нужды не пугать людей своим впалым веком. Свод синего неба с белыми множащимися на нём всполохами кажется застывшим. Должно быть, это Пути. И Ханджи — это та, его Ханджи. Она никак не реагирует на него, даже не вздрагивает от голоса и не глядит совсем: — Эй, Ханджи. Он приближается: — Слышишь меня? — Она достаточно своевольная, даже координатой ей сложно управлять. Но она с вами не заговорит. Ривай стискивает челюсти. Зику Йегеру он собственноручно снёс башку, вот так удача, что второй человек, чья смерть является пределом чаяний, стоит прямо сейчас за его спиной. — Не стоит, капитан. Вы не убьёте меня. — Сопляк, да я тебе кишки выпущу и в пасть затолкаю. Ривай отворачивается от Ханджи, только чтобы взглядом передать всю готовность прямо сейчас выполнить угрозу. Даром, что оружия здесь нет, ничего, и одними руками справится. Эрен скупо и безмятежно смотрит в ответ, просветления достиг, что ли, мать его. Раньше дрожал как опадающий лист, а теперь надо же, вымахал, всех перехреначил и не робеет больше. — Ублюдок. — Как скажете. Но вы же всё видели? — Как твои титаны давят людей? Да. Я ослеп пока только на один глаз. Ты… Ривай начинает приближаться к Эрену, но не продвигается ни на шаг. Эрен бровью не ведёт, прерывая его покачиванием головы. — Я не об этом. Вы же всё видели. Она умирает в любом исходе, так предначертано. Кивок за спину Ривая, и он прикрывает глаза, зная, что там в песке всё ещё ковыряется Ханджи. Так вот к чему он. — Это тебя оправдывает? — В какой-то степени хотя бы перед вами. Вы видели разные варианты развития событий. Вы оба не вступили в Разведкорпус. Мой отец не попал на Парадиз, и я не родился. Титанов никогда не существовало. Король-Фриц не сбегал на остров, победил марлийцев и захватил весь мир. Вы выбрали командующего Эрвина, а не Армина. Задержать титанов осталась не она, и снова погиб Армин. Много разных вариантов, которые все приводили к одному. В каждом из них она умирала. Понимаете? Даже если бы меня никогда не было, она всё равно бы умерла. — А остальные? Вариант без титанов чем плох для остального человечества? — Разве оно важно, если вы не можете спасти того, кого любите? Разве вы, окажись на моём месте, не выбрали бы тот единственный вариант, в котором она осталась бы жива, пусть ценой… — Заткнись, сопляк. Ривай сжимает кулаки — да, одними руками он точно вышибет Эрену все мозги. Дойти бы только. — С чего в твою башку взбрело вообще, что ты можешь платить цену чужих жизней за своё счастье. — Вам не понять. — Да уж, куда мне. Эрен впервые за разговор показывает хоть какую-то заинтересованность в словах Ривая, чуть наклоняется в его сторону и даже голос звучит уже чётче, не как через глухую стену: — Хотите сказать, что, если бы тогда, в Шиганшине был не Армин, а она. Вы бы и тогда не заплатили цену в чужую жизнь за её? Вопрос оглушает. Словно на землю швыряет со всей силой, спутывая ощущения времени и пространства, хотя его и так нет в Путях. Ривай смотрит на Ханджи, не зная, слышит ли. Но без сомнений отвечает, глядя только на неё: — Не заплатил бы. Он умалчивает, что Эрвин сам вырвал руку. К чему Эрену подкидывать этот аргумент выбора, если всё равно не поймёт. Ривай выбрал Эрвина, Эрвин жить не захотел. Кто ещё сделал выбор. — Однако. Что ж, капитан. Если бы и был тот единственный вариант спасти её, вы бы собственноручно отвергли его. Живите с этим, зная, что вы никак и никогда не смогли бы спасти её. А я смог спасти тех, кого люблю. И чего она там ковыряется, до центра этих Путей, что ли, хочет дойти. Всё ей раскопать надо. Ривай смотрит на Ханджи, наверняка зная — в последний раз. Эрен может нести свою чушь сколько угодно, Ривай здесь, чтобы посмотреть на Ханджи. Тогда на пристани не смог — словно боялся, что одним только взглядом остановит, испортит её безукоризненный самоуверенный план. А сейчас смотрит, как тонкие пальцы водят по песку линии, стирают что-то, заново рисуют. Она останется в его памяти такой: хорошо, что тогда не смотрел. Ни на пристани, ни из летающей лодки. Он запомнит её такой, умиротворённый под бесконечным небом и на белом песке. Ухмылка режет губы — Ривай чувствует, как изнутри нитка шва противно проходится по десне: — И чем же Ханджи Зоэ так не угодила твоему предначертанию, что ей никак не суждено было выжить? — А чем Микаса Аккерман и Армин Арлерт ему не угодили, если единственный вариант, где они выживают оба — это смерть восьмидесяти процентов всего человечества? Восемьдесят процентов! Ривай прикрывает глаза. Он и десяти-то процентов не видел, всю жизнь проведя на острове и выбравшись несколько раз в Марли. Восемьдесят процентов. — Я во многое дерьмо вляпывался в Подземном городе. Но ты, Эрен Йегер, не стоишь ни его единого куска на моём ботинке. Построите себе райское место на костях и будете жить долго и счастливо? Ты Микасу и Армина спросил? — Нет, счастливо точно не будет. Я плачу не только чужими жизнями. Не сейчас. Для счастливого будущего мир должен многое потерять, чтобы оно у него было. Ривай прикрывает глаз, не в силах слушать его больше. Прикрывает так, чтобы всё равно через ресницы видеть силуэт Ханджи. — Я не хочу с тобой больше разговаривать. Либо дай мне уже подойти и прикончить тебя. Либо свали отсюда. — Это вы проваливайте, капитан. Вам здесь не место. Ханджи поднимает голову, и Ривай распахивает глаз. — Уходите, Микаса ждёт, вы знаете, что ей сказать. Пришло время. Ханджи улыбается знакомо. Так, как улыбалась до последней экспедиции в Марли за Эреном. Так, как улыбалась, когда думала о чём-то хорошем. Так, как улыбалась только Риваю, потому что много чего хорошего для неё было связано с ним. Она опускает взгляд вниз, и Ривай наконец-то может увидеть её законченный рисунок на песке. Самолёт. Не летающая лодка, именно самолёт с опущенным трапом. — Командующий Ханджи действительно слишком своевольная даже после смерти. Уходите, капитан. Небо идёт рябью, переливается белыми вспышками до режущей боли в висках. Ривая затягивает, но он успевает увидеть, как Ханджи поднимает левую руку к груди, правую оставляя лежать на песке рядом с рисунком самолёта. — Ещё увидимся, Ханджи. Ривай тоже может ей что-то пообещать теперь, веря, что обязательно сбудется. Он лишь надеется, что она смогла разобрать его улыбку. Ту, которой он улыбается только ей. *** Рука Микасы холоднее могильного камня. Ривай, хоть его оглушает сперва шумом этого пекла битвы, кричит, надрывая и так свербящее сухостью горло: — Микаса, ты должна убить Эрена. Взмывая на Фалько вверх, он выдыхает, в пасти гигантского титана, в котором засел Эрен, увидев наконец это будущее. И для Микасы с Армином, и для всех эльдийцев, и для человечества. И для них с Ханджи. Время придёт. И он настанет, тот единственный вариант, который Ривай не видел до конца. Ханджи, слишком своевольная даже после смерти. *** Ноги Ханджи в туфлях на коротком каблуке неловко ступают по трапу самолёта. Ривай поддерживает её за руку, пока она шипит и ругается, откуда столько неуклюжести. — В гробу видала эти переговоры. — Ещё больше о гробах говори, сама туда захотела что ли. — Слушай, когда мы попали в зону турбулентности… Она причитает, пока они идут до автобуса. Не повезло, переть до него ещё, и потом ждать, пока все соберутся. Лучше уж телескопический трап. У Ханджи и так ноги отекли — она терпеть не может ни туфли, ни самолёты. — Ну всё, выжили же. Я напоминаю, что самолёт самый безопасный вид транспорта. — Ты в курсе, что это просто статистика? Что, из офиса часто на самолёте домой возвращаешься? — Когда ты пишешь, что решила не заказывать из ресторана, а приготовила сама ужин — не против бы. — Было бы удобно. Помнишь, чеснок на днях закончился? Я бы не отказалась от аэродоставки. Они проходят таможню, пока Ханджи громко рассуждает о беспилотных аппаратах для доставки — «ну знаешь, не всё же для военных задач их использовать» — таможенник за стойкой смотрит на неё с лёгким недоумением, да и люди в очереди держатся на расстоянии несколько шагов. Ханджи только хмыкает, мол нечего подслушивать гениальные идеи. Ривай же одёргивает то и дело за рукав пиджака — «тише будь» — но разве её можно приглушить. — Зато как удобно. Почти мгновенная доставка, сколько раз курьеры в пробках встревали. — Да-да. Только переговоры, напоминаю, о другом. Пошли, водитель уже у входа. Нас ждут. Ханджи отмахивается, заметив балкончик для курильщиков перед эскалатаром: — Подожди, хочу посмотреть. Она бесстрашно идёт прямо туда, где воняет табаком, немытыми после авиаперелёта или ночи в зале ожидания телами. Ривай, только вздохнув, следует за ней. — Ого. Застыв прямо у ограждения, она даже снимает очки, чтобы своими глазами увидеть зелень, бесконечную синеву неба, спокойные тихие улицы вдалеке за склоном, и лазурную синеву моря у самого горизонта. — Знаешь что, Ривай. К дьяволу наш город с небоскрёбами и сумасшедшим трафиком. Ханджи обводит дрожащей рукой всё, что перед ними: — Мы останемся жить здесь.