…

      Она просыпается в пустующей каюте.  Воздух комкается в груди, словно вдохнуть всеми лёгкими мешает решётка. Царапает внутренности.  Хватает воздух губами, словно воду иссушённая болезнью, от судорожности глотков затопляющую дыхательные пути. Жгущую в трахее. Вдох проталкивается тяжело, толстыми вязкими комочками манной каши. Шлёпается в желудок. Она откашливает -что-то-  склизкое. Наконец хрипло может дышать. Теперь осторожно, чтоб воздух не спутался внутри нитками.  И их не приходилось тянуть изнутри горла долго и противно. Холодные, длиной в бесконечность.       Аня сидит на кровати, смотря на руки, которых не чувствует. Хах. Её бы не стали спасать. Комнатка дремлет в мерном свете ночного экрана. Облака плывут у неё за спиной. Никакой изоляционной пены. Никакого красного.  Аня поворачивает голову, на стене пляшут дурацкие плакаты. Тошнит. Хотя казалось её желудок уже разорвался и повисал на губах ошмётками, как циста, Свонси сказал. Голова кружится, вероятно замёрзшими руками, Аня подтягивает колени к животу, обнимает себя. Очевидно всё идёт не так. Как в одной из игр Дайске, основанных на радиационном излучении. Изоляционная пена не сработала и они все стали атомными тенями.  Она хотела хоть что-то сделать правильно. Закончить это своими руками. Никто не достанет её из этого ада.  Просто закончить, раз она не способна сделать жизнь такой, от которой не захочет бежать. Колотит удивительно живо.  Дёргается ладонная мышца в правой руке. Желудок сжимается в раскалённых тисках. Аню рвёт остатками  «страшного сна» Слёзы катятся, разъедая застывшие солёные дорожки. Поднимается, пальцами впиваясь в синтезированную плитку, едва удерживаясь на ногах. Это не могло быть просто вспыхнувшим рецидивирующим кошмаром. Её подсознание никогда не смогло бы придумать такое. Аня башенками сейд складывала таблетки за корнем языка. Она знает, что это тем более не «предчувствие», останавливаясь в нависающем решетчатом коридоре, тревожно прерывая гул собственных шагов.  До крушения она никогда не думала убить себя. Скользит рукой по двери в незамурованую ванную, молниеносно заливающую напряжённые глаза безжизненно-белёсым светом, стоит ей войти.  К рукам возвращается чувствительность в зубах струй горячей воды. У них ещё работает бойлер.  Отражение в зеркале не заляпано кровью. Она выглядит почти здорово, никаких зеленоватых пятен вокруг глаз, лопнувших капилляров, впалых щёк. Аня закрывает лицо руками. Есть ли до крушения какой-то шанс? Думать об этом так безнадёжно глупо, но разве не глупо оказаться на исправном Тулпаре? Тогда, когда Аня уже всё решила, когда больше не могла вынести. Только тогда. Не когда она обрабатывала обгоревшие, отслаивающие кусками, рассыпающиеся в пальцах «руки» Кёрли. Не когда она ампутировала оставшееся от его ног. Почти не понимая от истерики, почти сожалея что их не вплющило в астероид. Аня плещет в лицо воду, зная, что этот запах она никогда не смоет. Аня обнимает себя за плечи, дышит прерывисто. Никто больше не смог предотвратить трагедию. Нет смысла просить Кёрли о помощи.  Она идёт в общую зону, не чтоб посмотреть на дурацкий «мирный экран» — она ненавидит её после всех месяцев, проведённых здесь — ей нужно найти хоть что-то.  Аня застывает почти в дверях.  Конечно, она помнит, как говорила с Кёрли здесь.  И… Капитан сидит к Ане спиной,           освещаемый спокойствием небесного экрана. Не сразу заметивший — Аня могла бы подумать, задремавший — он медленно оборачивается к ней, заставляя вздрогнуть. Она прямо сейчас стоит в одной из ночей до крушения. Убив себя и оказавшись здесь. — Капитан!-— Живой, не сходящий с ума от боли. — Аня, — он улыбается, приветствуя, — я никак не мог заснуть, всё ворочался с боку на бок, в потолок смотрел, — смешок, — решил пройтись. Тебе же… нравится наш ночной экран, Аня успевает уловить в глубине его глаз что-то болящее, знающее, колющее спрятанными иголками в темноте зрачков.  Она не пытается сдержать слёзы. Это похоже на удар в солнечное сплетение.  — Сколько нам ещё лететь? — почему-то задушенным голосом воспроизводит Аня. Это не походит ни на что больше шутки. Восемь месяцев. Она умерла через 160 дней. Но теперь Аня сделает что-нибудь эффективнее. Кажется, она должна не вызвать подозрений для этого. Только снова рыдает перед Капитаном, осторожно касающемся её плеча. И Ане кажется, она чувствует, как дрожат у Кёрли руки.  Тем же располагающим, бесконечно успокаивающим голосом Кёрли обещает, что что-то понял:«мне жаль, если из-за всего этого завала может показаться, но я не слепой. Что бы ни произошло, ты можешь всё мне рассказать, Аня. Всё будет хорошо.»        Вещи, которые тяжело слушать, потому что они не спасли никого из них.  Они уже «через это проходили».   Кёрли выл и рыдал, у неё закладывало уши, когда она перевязывала оставшееся от его тела бинтами. Вот, где они закончили и Аня не может говорить здесь с ним прямо сейчас.  … Аня шатаясь входит в кабину.  Всё надеялась, что кто-то её спасёт. Почти рассказала Свонси.   — Знаешь, я убила себя и это не сработало. Кресло противно скрипит, не ожидавший Джимми вздрагивает, чертыхается, чуть не сваливаясь, не успевает повернуться, прежде чем она продолжает: — Я подумала, худшие моменты не делают из нас монстров, — у Ани на губах дрожит улыбка. Не уверяющая, блистательная улыбка Кёрли, но не та загнанная, нервная, испуганная. Заинтересованная теперь, — но что тогда?  Джимми порывается плюнуть какое-то оскорбление, раздражённо-насмешливо смотря на женщину перед ним. Сжимает кулаки, подскакивает, — Да какого вообще х-- - --— — Что делает из нас монстров, Джимми? Нож врезается в подвязочную мышцу.  Чавкает. Аня нажимает сильнее, разрезает гортань. Дробится с треском щитовидка.  Джимми хрипит, взвизгивает на пределах улавливливаемых ультразвуков, плещет вспенивающимися слюнями, непонимающе повисая на ноже. Лицо его окрашивается ужасом осознания, перекашивается в яростном отчаянье, надувается каждая мышца. Он хочет кричать, раскрывает рот и молниеносно скривляется от боли. Ненавидящие, проклинающие с самого начала глаза мечутся в страхе, её кошмар хрипит и рычит, снова хватает Аню огромными липкими руками. Слепо пытается ударить, бьёт в живот, хватает, стараясь вывернуть, за левую руку. Но руки Ани словно становятся деревянными. Несдвигаемыми.  Джимми до хруста насаживается на нож.  Аня отскакивает с траектории удара, а затем изо всех сил вталкивает нож под подъязычную кость.  Джимми стукается головой о кресло и оседает на пол. Кровь выплёскивается изо рта, густая, хлюпающая, так же, как задыхаясь умирала она сама. Почти ощущается ироничным. — Я должна была сделать это так давно, — Становится легче. Аня смахивает прилипшую чёлку освободившейся рукой, следя за растекающимся озером крови, куда стекают ядовитые графики и цифры, — Вместо того, чтобы убить или винить себя. Даже в тюрьме я смогу пройти курсы. Мы все вернёмся домой. Дайске поучаствует в дурацком интервью, сможет найти занятие, которое полюбит. Может, я однажды сыграю с ним во что-нибудь из тех сложных названий. Свонси никогда не начинал пить. И Кёрли …справится. Тебе не удалось никого убить, Джимми.