Часть 28

POV Илья Честно признаюсь, не ожидал. Не ожидал, что моя Аннушка поддастся искушению Стаси, да еще и в плену этого самого искушения решит позвонить мне. И теперь я откровенно не знал, что с ней делать, ведь везти к отцу ее в таком виде значило бы самолично запереть ее в одиночной камере, лишив возможности хоть как-то контактировать с окружающим миром. Однако, не везти ее домой я тоже не мог, поскольку отец все равно заметит ее отсутствие, и наказание последует незамедлительно. - Я позвоню папе и спрошу, дома ли он, - уверенно заявляет Аннушка, когда я припарковал машину возле своего дома и заглушил двигатель. Я взглянул на нее, скептически изогнув бровь. - И часто ты так делаешь? - Что? – не понимает она. Господи, пьяной, она стала до ужаса несообразительной. - Звонишь отцу, - терпеливо объясняю я. – Если обычно ты ему не звонишь, то это будет странно. - Я звоню ему… - кротко возражает она, наморщив лоб, явно припоминая, когда совершала последний звонок отцу. – Когда задерживаюсь на курсах или… Он не знает моего расписания, - ее осеняет гениальная идея, и она достает телефон. – Скажу, что задерживаюсь на живописи и спрошу, когда он будет дома. - Ну, валяй, - я с интересом наблюдаю, как девушка копается в списке контактов, отыскивая нужный, как она с гордым видом подносит телефон к уху и ждет ответа. Проходит несколько долгих напряженных секунд перед тем, как из динамиков доносится лаконичное: «Анна?», а Аннушка вздрагивает всем телом, моментально выпрямляясь на сиденье, будто это поможет ей сконцентрироваться на поставленной перед ней задаче. - Привет, папа, - от ее твердого сухого тона у меня замирает сердце. Она напилась впервые в жизни, а с отцом разговаривает так, будто действительно минуту назад сидела за холстом с кистью в руках, и вдруг обнаружила, что опаздывает домой к сроку. Ей-богу, актриса. - Мы с Василием Ивановичем опять засиделись, - невозмутимо продолжает она, добавляя в голос щепотку беззаботности. – Да, я немного задержусь. Ты нашел ужин в холодильнике?.. Ах, снова… Ничего страшного, я все понимаю. Пока, пап. Она сбрасывает звонок, а когда поворачивается ко мне, на ее губах играет зловещая улыбка, а в глазах пляшут бесы, каких я не раз уже замечал, когда ей удавалось без особо труда добиться своего, и я снова удивляюсь – как в одном человеке могут мирно уживаться столько контрастных и не похожих друг на друга личностей? - Он не придет сегодня, - сообщает она, будто я не догадался об этом по ее выражению лица. – Это было просто. - Только для тебя, - отчасти восхищенно, отчасти изумленно выдыхаю я, качая головой. – Так, что будем делать? - Для начала, - она сверкает холодными глазами, картинно задумываясь, а затем снова улыбается, играя ямочками на щеках. – Пригласи даму на чай, а там видно будет. Дама шла до моей квартиры, придерживаясь одной рукой за стенку, чтобы не слишком шататься, а второй подхватив меня под локоть на случай, если стена окажется не самой надежной опорой. Или, наоборот, смотря с какой стороны взглянуть. Едва мы вошли, она скинула с себя плащ прямо на пол, не заботясь о том, насколько он чист, и принялась, привалившись боком к двери, расшнуровывать ботинки, которые никак не хотели поддаваться. - Позволь мне, - усмехнувшись, предложил я, не в силах наблюдать больше сие представление и, не дожидаясь ответа, опустился перед Аннушкой. - Вы уже встаете передо мной на одно колено, - шутливо пропела она, опираясь рукой о мое плечо. – Так скоро… Кто-то явно в хорошем расположении духа. Я взглянул на нее снизу вверх, и сама собой на моих губах появилась улыбка. Она с уморительным кокетством в глазах рассматривала меня, приподняв одну бровь, и это зрелище изрядно меня смешило. Господи, она ужасно пьяная, хоть и выпила совсем немного. Детская доза алкоголя сдвинула ее мозги набекрень, и теперь она несла полную чушь, но, признаюсь, в этом было что-то пленительное. - Готово, - сказал я, когда шнурки были развязаны, и я стянул ботинки с ее ног. – Идем пить чай, леди… Она прожигала меня внимательным горящим взглядом поверх кружки, а я все гадал: какие мысли копошатся в этой очаровательной головке? Учитывая ее состояние, думать она может о чем угодно. Она может вот так смотреть на меня, а потом вдруг заявить, что понятия не имеет, куда будет поступать или что приготовить на ужин, а потом углубиться в рассуждения, почему бы ее отцу не нанять повара, ведь у него достаточно денег, а ей приходится проводить на кухне по добрых два часа почти каждый день. «Действительно, почему бы не нанять повара?». Иногда у меня складывалось впечатление, что она нарочно делает такой взгляд, а потом вдруг говорит что-то, совершенно не подходящее к такому взгляду. Вот и сейчас я знал, что она что-то непременно скажет, но совершенно не мог предполагать, не знал, к чему мне готовиться. - Стася познакомила меня со своими друзьями, - задумчиво тянет она, неотрывно глядя на меня, словно ждала реакции. - Так, - я киваю, напряженно хмурясь. Не нравится мне тон, которым она это сказала. Будто на что-то намекает. - Они мне не особо понравились, но… - продолжает она также отстраненно, но я понимаю, что сказанное каким-то образом имеет ко мне отношение самое прямое. – Думаю, я им тоже не понравилась. - Не может такого быть, - отвечаю я в надежде разрядить обстановку и направить разговор в более спокойное русло. Не выходит. - Нет, точно, - уверяет она. – Я не из их круга и вряд ли они когда-то меня примут. - Это к лучшему, - замечаю я под прицелом ее укоризненного взгляда. - Я везде лишняя, - обиженно бубнит она, по-детски надувая губы, но в ее глазах я улавливаю с трудом скрываемую недетскую печаль. - Здесь ты не лишняя, - тянусь к ее руке, накрывая маленькую ладонь своей и слегка сжимая в попытке успокоить. Сердце разрывается, когда представляю, как Аннушка, такая одинокая, такая задумчиво-холодная и печальная бродит по своей опустевшей квартире, пытаясь различить хоть что-то в этой давящей тишине, но не слышит ничего. Единственное звено, которое связывало ее с прежним миром рассыпалось, исчезло, навсегда кануло в небытие, и теперь она осталась совсем одна, пытаясь по осколкам собрать жизнь, развалившуюся на куски. - А ты, - она следит за моим движением, но руку не убирает, позволяя мне этот жест. – Хотел бы познакомить меня со своими друзьями? Вот оно. Тот намек, которые тревожил меня и который я не был в силах распознать. Теперь, когда желание высказано открыто, я не мог игнорировать его и делать вид, что не понял. - Ты хочешь познакомиться с моими друзьями? – переспрашиваю я, в надежде, что она засмущается и не станет повторять, сменит тему. Но я забывал, что она – девушка, привыкшая получать все, чего пожелает, не останавливающая ни перед чем, ради достижения желаемого. - Да, - кивает, прямо глядя мне в глаза. – У тебя ведь есть друзья? - Ты уже знакома с Герой, - отзываюсь я. Рука соскальзывает с ее ладони, отползая назад, как змея, учуявшая опасность. Притаившаяся, чтобы в случае угрозы сделать выпад, нанести решающий удар, ужалить, впиться зубами, отравить… Змею лучше обходить стороной. Чувствую, как все внутри меня натягивается, будто струна, готовая от любого малейшего прикосновения лопнуть. - Но ведь, - упрямо продолжает она. – У тебя, наверное, есть компания? Разве ты не хочешь познакомить меня с ними? Прет напролом, прямиком на змею. Разумеется, у меня есть компания, с которой я редко, очень редко, но провожу время. И, разумеется, я не думал о том, чтобы приводить Анну в эти круги. - Зачем тебе знакомиться с моими друзьями? – резко спрашиваю я, откидываясь на спинку стула и исподлобья наблюдая за девушкой. Она растерянно хлопает глазами, но затем вся вспыхивает, и взгляд ее становится жестким. - Ты не хочешь меня с ними знакомить? – цедит она, впиваясь в меня, словно клещами. Чувствую, как внутри меня что-то вскипает, заставляя ладони сжаться в кулаки, а челюсти сомкнуться так плотно, что в ушах раздается противный звон. Как конь, сначала давший себя оседлать и сунуть в рот удила, теперь вдруг обнаруживает на своей спине седока, и останавливается, возмущенный посягательством на собственную свободу, бьет копытом о землю, встает на дыбы, вырывая поводья, стремится всеми силами сбросить с себя того, кому сам позволил себя обуздать. - Если бы я хотел, я бы сам тебе предложил, не думаешь? – ядовито выплевываю я, не заботясь о том, какое действие на нее окажут мои слова. Вернуть утраченную свободу – вот, что было для меня важно. Удержать то, на что другой человек решил посягнуть. Она набирает в легкие воздух, намереваясь дать отпор, открывает рот но, передумав, тут же закрывает его, как рыба, выброшенная волнами на берег, не приспособленная к новой среде, в какой рождена не была, погибающая, не способная сама себя спасти и обреченная умереть под нещадно палящим солнцем. И глядя на нее, ужаленную моими словами, отравленную, я уже начинал испытывать чувство вины, жалость и желание высосать яд, который я сам же и впрыснул. Однако, сказанного не вернешь, а нанесенную обиду не сотрешь легким движением руки, как мел с доски. - Прости, - выдыхаю я, придвигаясь к ней, пытаясь снова наладить контакт, но она ускользает от меня, как дым в морозном осеннем воздухе. Аннушка холодеет и закрывается. Ее взгляд становится отстраненным, будто она снова сидит у меня на уроке в начале этого года, а я раскалываю голову в попытке придумать, как к ней подойти. Добиться расположения – не так уж и трудно, но вот вернуть его – задача куда более сложная. На меня обрушивается раскаяние и осознание, что я наделал. Что я, мать вашу, наделал! - Аня, прости меня, я… - я вскакиваю, порываясь снова опуститься перед ней, но она останавливает меня движением руки и тоже поднимается. - Все в порядке, я поняла, - холодно, по-деловому отзывается она, глядя не на меня, но словно сквозь меня. Словно меня здесь вообще нет. И я замираю. Дыхание перехватывает от ее тона, сердце отстукивает бешеную дробь, звучащую для меня сейчас, как траурный марш. - Я пойду, - и она, не взглянув на меня, стремительными шагами пересекает кухню, снимает плащ с крючка, куда я его заботливо определил, чтобы тот не валялся на полу, с молниеносной быстротой влетает в ботинки, не трудясь их зашнуровать. - Аня, подожди, - я следую за ней, но она снова не позволяет приблизиться. – Я тебя отвезу. - Вызову такси, - на ходу бросает она, отпирая дверь. Ее голос тверд, как камень, как долбаный гранит, но руки дрожат, так что она не с первого раза справляется с замком. - Не глупи, я отвезу тебя, - умоляюще смотрю на нее, придерживая дверь рукой, тем самым, не позволяя ей уйти. - Хорошо, - после нескольких секунд раздумий соглашается она. Ее отрешенность не дает мне покоя всю дорогу до ее дома. Она не смотрит на меня, ее взгляд устремлен прямо в лобовое стекло, на дорогу, а лицо совершенно неподвижно, как каменное изваяние, навеки застывшее в том выражении, какое придали ему руки творца. И творцом этого ее безразличного, отчужденного выражения был я. И руки бы мне оторвать за такое творение. Несколько раз я, как неисправная пластинка, повторял извинения, пытался произнести оправдания, но слова застревали в горле, стоило мне взглянуть на нее. Казалось, она вовсе не слышит меня, не замечает моих жалких попыток склеить то малое, что возникло между нами за этот месяц, и что я так нещадно разбил неосторожными, эгоистичными словами. Черт возьми. Черт возьми. Неужели я и правда все разрушил? Судя по ее лицу – да. Я не мог перестать проклинать себя. Я взрослый, уже состоявшийся человек, а веду себя, как семнадцатилетний подросток, долбаный борец за свою свободу. К черту эту свободу, если ее не будет рядом. Черт возьми, если и лишиться свободы, то она – единственная, кому я позволю быть моим тюремщиком. Идиот. Я останавливаюсь возле ее парадной и наблюдаю, как она отстегивает ремень безопасности, поправляет полы плаща, удобнее ухватывает сумочку своими маленькими белыми руками. И затем она, наконец, смотрит на меня. Это быстрый, почти что скользящий взгляд, в котором столько холода, что хватило бы, чтобы заморозить весь мировой океан. И в этом взгляде читается кое-что еще, то, что заставляет меня желать самому себе смерти. Сожаление. - До встречи в школе, - бросает она на прощание и быстро вылезает из машины, тихо хлопнув дверью. Я смотрел ей вслед. Как она, чуть покачиваясь, но стараясь держаться прямо, идет к парадной, как открывает дверь и скрывается за ней, ни разу не обернувшись. И когда ее темноволосая голова исчезает из моего поля зрения, когда дверь за ней закрывается, на меня накатывает волна отчаяния. Она душит, не дает кислороду протолкнуться в мои легкие, заставляет сердце ускорить свой ритм, почти разрываясь на куски, наполняет желудок ледяным свинцом, и мне кажется, что я и вправду умираю. Со всей силы ударяю ладонью о руль, надеясь хоть как-то выместить злость на самого себя. Не получается. - Твою же мать, блять! – сквозь сжатые зубы рычу я. А хотелось кричать.