Часть 30

POV Аннушка «Аня, прости меня, мы можем поговорить?» «Пожалуйста, ответь» «Аня, я просто хочу поговорить. Извини меня, я был не прав, пожалуйста…» «Ань?» «Я не хочу тебя терять, мне очень жаль, что я так тебя обидел, не знаю, что на меня нашло. Пожалуйста, ответь мне, я очень за тебя волнуюсь» Читаю очередное сообщение и, заблокировав экран телефона, бессильно отбрасываю его на другой край кровати. Не хочу, не сейчас. Я чувствую себя так, будто по мне проехался танк, а после него — каток, чтобы уж наверняка от меня ничего не осталось. И вот на больничной койке лежат мои останки, еще теплые, но уже начинающие разлагаться. Дышать все еще тяжело, и я начинаю сомневаться, в бронхите ли дело? Что, если мои нервы окончательно сдали, а это — продолжительная и мучительная паническая атака, которая будет со мной всю оставшуюся жизнь? Почти каждый день ко мне заходил папа, приносил фрукты, глазированные орехи и другие сладости, которые мне всегда нравились. Глядя на это, я не раз задумывалась: откуда он может знать, что я люблю? Мы с ним мало общались, особенно в последнее время, он не появлялся дома, и, как мне казалось, мы стали совершенно чужими людьми друг для друга. Так откуда же этот чужой человек знал, что мне нравятся только зеленые яблоки, а грецким орехам я предпочитаю фундук или кедровые? Стася писала мне каждый день, скидывала домашку, и даже начала вести ради меня конспекты, чтобы я ничего не пропустила и не отстала по учебе, за что я ей безмерно благодарна. Единственное, что не давало мне сойти с ума в этом бесконечном замкнутом цикле капельниц, уколов и сна — учеба и книги, которые папа также любезно привозил мне из дома. Через долгие две с половиной недели, которые показались мне одним большим днем сурка, и сотню прочитанных и оставленных без ответа сообщений от учителя, меня наконец-то выписали, строго-настрого запретив любые физические нагрузки и вручив освобождение от уроков физкультуры на месяц. На нее мне все равно, но вот отказываться от фигурного катания я была не намерена, пока не схватила тяжелую отдышку, пройдя всего лишь от своей палаты до дверей отделения, после чего мне минут пять пришлось стоять в коридоре, держась рукой за стену, и восстанавливать дыхание. От неожиданно поступившего свежего воздуха в мой отвыкший от кислорода мозг закружилась голова, и в мыслях вертелся лишь одни вопрос: «За что?» Почему это происходит со мной? Жизнь всегда была такой бесцветной или мои глаза вдруг разучились различать цвета? Папа с теплой улыбкой встречает меня в приемной и ведет к поджидающему возле входа такси, по пути забирая сумку из моих рук. Я, вроде как, рада, что вышла отсюда, рада, что мне не придется больше лежать целыми днями в кровати, наблюдая за пролетающими за окном птицами и плывущими по серому небу тучами, мечтая стать ими — только не собой — и уплыть также далеко, лететь также высоко, как они… Я, вроде как, рада, но почему мне настолько все равно? — Наконец-то, ты дома! — восклицает папа, едва мы переступаем порог квартиры, и его лицо снова озаряется улыбкой, какой я не видела уже давно. Пытаюсь выдавить из себя хоть что-то в ответ, но выходит крайне неестественно. Будто у меня защемило лицевой нерв. Беглым взглядом осматриваю прихожую, коридор, втягиваю запах дома, такой родной, но кажущийся таким далеким теперь, ведь я так привыкла к постоянному запаху лекарств, который еще долго будет преследовать меня по пятам. Прислушиваюсь и слышу ее, тишину. Она снова проникает в меня, снова обволакивает тонкой непроницаемой вуалью, оглушает меня. Я не хочу больше этого чувствовать. На обед папа заказывает целое меню из ресторана: паста с креветками, овощи на гриле, сочные стейки и много других блюд, которых я была лишена в больнице, но я словно не чувствую вкуса. Вернее, я понимаю, что это точно вкусно, но мне почему-то все равно. Все проплывает мимо меня, как облака, гонимые ветрами, обреченные на вечные скитания по миру без возможности задержаться хоть где-то. Душ смывает особо плохие мысли, тяжесть, камнем лежащую где-то в середине грудной клетки, и мне становится чуточку легче. Завтра закончится мое заточение, длившееся, казалось, целую жизнь, я пойду в школу и снова смогу быть в окружении, хоть и не самых приятных, но людей. Больше всего меня радует воссоединение со Стасей. Не хотелось этого признавать, но я по ней жутко соскучилась. Однако, от предчувствия ли этой встречи так билось мое сердце? В глубине подсознания, под самой коркой моего головного мозга был маленький участок, которым я осознавала — я жду еще одну встречу, куда более волнующую, чем встреча с подругой. Я жду проницательного взгляда, которым меня пронижут насквозь искристые зеленые глаза, с толикой удивления, щепоткой раздражения и сквозящим на дне облегчением. Я увижу, как его брови слегка поползут вверх, а затем, словно опомнившись, сойдутся в складке меж бровей, а губы тронет кривоватая, привычно нахальная усмешка. Наверное, мы столкнемся в коридоре, среди шумной толпы школьников, и у него не будет возможности сразу подойти ко мне. Мы будем просто стоять посреди всего этого хаоса, не в силах отвести друг от друга глаз, и, как у нас сложилось, будем общаться без слов, с полувзгляда понимая друг друга. Немая сцена. Выстрел. Занавес. Я снова и снова прокручивала в голове эту сцену, собираясь утром в школу и изо всех сил стараясь унять внутреннюю дрожь. Очевидно, мне нужно выглядеть безупречно, но не так, будто я провела две недели на курорте, нежась в минеральных ваннах и расслабляясь на массажном столе. Нужно скрыть эти жуткие синяки под глазами, но подвести нижнее веко так, чтобы взгляд оставался все еще усталым. Надеть блузку с длинным рукавом, но выбрать материал из тонкой полупрозрачной вуали, чтобы синяки от капельниц, украшающие мои руки, нет-нет, да и просвечивали сквозь дымку ткани. Покалеченная, но не сломленная. Октябрь встретил нас серой промозглостью, туманом и дождем, так сильно контрастирующими с теплом и солнцем ушедшего сентября, и вот уже приходится кутаться в непромокаемые плащи, шарфы, бороться с порывами ветра, норовящими вырвать зонт из замерзших мокрых пальцев. Я стояла перед воротами школы, наблюдая, как черные фигурки школьников проплывали мимо меня, и никак не решилась сделать этот шаг вперед, навстречу привычной жизни. Прийти в новую школу было не так трудно, как вернуться после столь длительного отсутствия в уже знакомую обстановку. Нужно просто собраться, просто сделать вдох, поднять голову и… — Аня? Этот голос. В моих фантазиях не было такой сцены, не было его красивого мелодичного голоса, так приятно произносящего мое имя, мы не стояли перед школой под дождем, я не была застигнута врасплох… В моих фантазиях не было реальной встречи, лишь взгляд… Мне нужно собраться с мыслями, чтобы повернуться, чтобы взглянуть на него, но он бесцеремонно вступает в мое поле зрения, и я невольно поднимаю на него взгляд, натыкаясь на внимательные зеленые глаза, казавшиеся чуть темнее обычного, словно переняв мрачность погоды. Его темные волосы намокли, видимо, забыл зонт, как и я, и со спадающей на лоб завившейся от влаги пряди слетает маленькая капелька, которую я почему-то замечаю, как замечаю несколько веснушек на носу, которые раньше словно ускользали от меня, идеально вписываясь в общую картину. Уголки губ приподняты в легком подобие приветственной улыбки, но выражение лица все еще обеспокоенное, брови сдвинуты к переносице, а под глазами тенями отпечатались двухнедельные переживания и десятки сообщений, оставленных без ответа. — Привет, — я не слышу голоса, лишь слежу за движением его губ, подавляя желание прикоснуться к ним. Почему я не ответила ему? Я ведь… — Ты в порядке? — мягкий голос врывается в сознание, словно окутывает теплым пушистым пледом мои продрогшие дрожащие плечи. Я ведь так хотела оказаться рядом с ним. — Ань, ты чего? Ощущаю прикосновение, как он проводит пальцем по моей щеке, словно стирая что-то. — Почему ты плачешь? Я? Плачу? Удивленно моргаю, обнаруживая, что ресницы намокли, а из глаз предательски выскальзывают капли, скатываясь по щекам, оставляя на них соленые дорожки, которые тут же смешиваются с дождем. Почему я плачу? Внутри что-то сжимается, вонзается прямо в центр грудной клетки, вращается, сверлит, впивается все глубже и глубже, не оставляя моему сердцу и шанса уцелеть. Хочется закричать так громко, насколько хватит моих еще не успевших окрепнуть легких, кричать, выть, рычать, рвать и крушить, сжечь все дотла… — Иди в школу, Ань, — тихо произносит Илья. — Я не могу успокоить тебя здесь. Почему? Почему он не может? Я поднимаю на него яростный взгляд, но, наткнувшись на искреннее сострадание, тут же отступаю. — На нас смотрят, — и правда, мы ведь стоим посреди школьного двора, все идут на уроки, а мы под прицелом тысячи глаз. Я постепенно возвращаюсь к реальности. Мне хочется, чтобы меня обняли, прижали к груди, успокоили, ведь я чувствую себя совсем маленькой здесь, совсем беззащитной, будто выйти голой на линию огня. Сразу умрешь. POV Илья Я еле сдерживаюсь, чтобы не сгрести ее маленькую фигурку в охапку и не прижать к груди, укрывая от всех этих вопросительных, непонимающих, любопытных взглядов, засовывая ее в самое свое сердце, чтобы она осталась там навечно. Вот бы мы были здесь одни. Я думал, она никогда не простит меня, при встрече — оттолкнет, окатит холодом и презрением, или же просто не будет замечать, как проигнорировала все сообщения, что я ей послал. Она сильно изменилась за эти две недели. Щеки впали, взгляд потускнел, и ее глаза налились усталостью и вселенской печалью, которая, казалось, никогда больше их не покинет. Вся она словно сжалась, стала еще меньше и, когда увидел ее под дождем, меня посетила мысль, что она вот-вот растает, как хрупкая сахарная фигурка. Облегчение меня посетило, когда я увидел приближающуюся к Аннушке со спины Станиславу, радостно сверкающую глазами и явно замышляющую, как получше напугать подругу. Теперь я могу оставить свою девочку в надежных (в этом я не сомневался) руках Стаси и перестать, наконец, привлекать к нам столько внимания. — Встретимся позже, — тихо говорю я, чуть склонившись к съежившейся Аннушке, сдержавшись от ненужного при стольких свидетелях прикосновения к ее прекрасному лицу, и разворачиваюсь, делая шаг к крыльцу. Сзади доносится наполненный неподдельной радостью возглас Стаси: — Угадай кто! Усмехаюсь, представляя лицо Ани, когда холодные ладошки неожиданно прижались к ее глазам. Надеюсь, она улыбнулась. Больше всего мне хотелось снова увидеть ее улыбку, хоть едва заметную, пусть хоть один уголок ее полных искусанных губ дернется вверх, я уже буду знать, что дело идет на лад. Все эти две недели я воскрешал в памяти наши с ней встречи, смакуя каждую, как сладкий леденец, острым краем режущий язык. Больно, но вкусно. И каждый раз хочется еще, хоть и знаешь, что потом снова поранишься. В этот день Аннушка изменила своей привычке обедать в кофейне и впервые пришла в компании Стаси в школьную столовую, смешно морща лоб и хмурясь, будто наблюдает не самую лицеприятную картину в боди-хорроре. Наши взгляды моментально встретились, будто разные полюса магнитов, притянутые через расстояние друг к другу. Надеюсь, никто не заметил, как я ловил каждое ее движение всю перемену, высматривая ее среди толпы школьников, даже не притронувшись к своему обеду. Несмотря на то, что Аннушка вернулась, она казалась далекой, как никогда. Только мне удалось подступить к ней достаточно близко, чтобы рассмотреть, как сам же все испортил, и она упорхнула от меня, как мотылек, обжегшийся лампой, на свет которой так спешил сквозь непроглядную мглу. Получается, я ее подвел? После уроков я сидел в своем кабинете, проверяя последние написанные одиннадцатым классом пробники, как вдруг раздался стук в дверь, и мое сердце подскочило к горлу, перекрывая доступ к кислороду. Этот тихий аккуратный стук, будто извиняющийся за беспокойство, я узнаю из сотен других. — Войдите, — сдавленно отвечаю я и наблюдаю, как маленькая, облаченная в белую с прозрачными рукавами блузку фигура проскальзывает в кабинет, плотно прикрывая за собой дверь. Она собрала волосы в пучок на затылке, открывая тонкую длинную шею, и весь ее образ придавал ей сходство с лебедем. Белый лебедь, скрывающий внутри черное оперенье. — Привет, — тихо здоровается она, в нерешительности замерев на пороге. — Я… Как всегда, руки, заложенные за идеально ровную спину, высоко поднятая голова и вздернутый подбородок, но. Бегающий из угла в угол взгляд, не смеющий задержаться на моем лице дольше, чем на две секунды. Задумчиво закушенная нижняя губа. Такая очаровательная в этих своих контрастах. — Привет, — я поднимаюсь ей навстречу, но не решаюсь подойти ближе, боясь спугнуть. Снова мне необходимо вести себя сдержанно и осторожничать, как в самом начале. — Илья… — ожидаю услышать свое отчество, но, не услышав, заметно расслабляюсь. Значит, все еще просто «Илья». Значит, все еще не так плохо, как я думал. — Я очень рад тебя видеть, — перебиваю ее недосказанность, ловя каждое ее микродвижение, каждый взгляд. — Прости, — вдруг выдает она на выдохе, слишком громко, слишком нервно. — Я не знаю, почему я не ответила, я… Она набирает воздух в легкие, но замолкает, лишь качая головой. Ее голубые глаза снова начинают блестеть, а я готов убиться, лишь бы не видеть, как она плачет. Ее взгляд останавливается на моем лицо, смотрит прямо мне в душу, выворачивая наизнанку. Несколько решительных шагов, и она прижимается ко мне, отчаянно цепляясь холодными пальцами за мою рубашку, нещадно сминая так старательно отутюженную мной ткань. Мои руки сами собой обвиваются вокруг ее талии, крепко, настолько крепко, чтобы она уже никогда не смогла от меня ускользнуть. Слышу ее неровное дыхание, ощущаю его на своих губах перед тем, как она меня целует. Этот поцелуй такой обветренный, потрескавшийся, но все еще мягкий, как ее губы, как ее пальцы, скользящие по моей шее к волосам. Чувствую на языке солоноватый металлический привкус, но мне сейчас крайне не хочется выяснять, чья губа треснула. Намного важнее то, что наши души дали трещины, и только этот поцелуй может их исцелить.